Аннотация

"Пропавший легион" Гарри Тертлдава - одна из самых знаменитых книг в жанре альтернативно-исторической фантастики. Будучи ученым-историком по основной специальности, автор смог создать произведение очень достоверное и одновременно невероятно увлекательное.

Легион Марка Скавра сталкивается в лесах Галлии с войском кельтов, многократно превосходящим римлян в численности. А нехватку воинского мастерства кельты с лихвой восполняют яростью. Поражение римлян неминуемо, но тут в ход сражения вмешивается загадочная сила. Магия, заключенная в зачарованном друидами мече, переносит легион в таинственный мир колдовства. Как сложится судьба легионеров на этой новой земле, непонятной и враждебной римлянам?

Гарри Тертлдав

ПРОПАВШИЙ РЕГИОН

Пропавший легион

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОД НЕЗНАКОМЫМ НЕБОМ

1

Тусклое солнце северной Галлии было совсем не похоже на то, что ярким факелом пылало над Италией. Свет, пробивающийся сквозь листву деревьев, был блеклым, зеленоватым и неярким, словно исходил из глубины моря. Римляне пробирались сквозь густой лес по узкой тропинке, которая почти терялась в чаще. Они двигались тихо. Ни трубы, ни барабаны не возвещали об их приближении. Странному лесному миру не было до них никакого дела.

Продираясь сквозь бурелом, Марк Амелий Скаурус мог только мечтать о том, чтобы у него было побольше людей. Цезарь и основные части римской армии находились в ста пятидесяти километрах к юго-западу, на Атлантическом побережье, и двигались навстречу венетам. Трех когорт Скауруса (Цезарь называл их «римской разведкой») было вполне достаточно, чтобы привлечь внимание галлов, но слишком мало, чтобы отразить нападение врага.

— Это точно, — кивнул Гай Филипп, когда трибун поделился с ним этими мыслями. Старший центурион, с серебрящимися висками и почерневшим от солнца лицом, ветеран многих военных кампаний, давно уже утратил юношеский оптимизм и беззаботность. И хотя по происхождению Скарус был выше, он всегда прислушивался к советам старого легионера, вполне доверяя его опыту.

Гай Филипп внимательно осмотрел колонну римских войск.

— Эй, там!.. Сомкнуть ряды! — рявкнул он, и его голос прозвучал необычайно громко в этой полной тишине. Центурион взмахнул тростью, украшенной виноградными листьями. — Не волнуйся, трибун. Тебя-то галлы наверняка примут за своего.

Без особого удовольствия военный трибун кивнул. Его семья происходила из Медиолана в Северной Италии. Он был высок, светловолос и действительно походил на кельта, что являлось поводом для многочисленных, уже изрядно надоевших ему шуток. Поняв, что задел командира за живое, Гай Филипп сменил тему.

— Я не о твоем лице, а о мече, который висит у тебя на боку.

С этим трибун согласился охотнее. Марк гордился своим мечом с клинком длиною в метр, который он добыл в схватке с жрецом-друидом примерно год назад. Это был отличный, хорошо закаленный клинок. Он лучше подходил трибуну, чем короткий римский меч — гладий.

— Ты же знаешь, я попросил оружейника закалить и отточить острие. Мечом надо колоть, а не рубить.

— Ты прав, Скаурус. Убивает острие, а не лезвие, — согласился Гай Филипп, наблюдая, как четверо разведчиков один за другим бесшумно скрываются в чаще.

Через несколько минут трое из них так же тихо вернулись, волоча с собой упирающегося галла. Четвертый разведчик держал его длинное копье.

К Марку подошел офицер по имени Юний Блезус и сказал:

— Мне кажется, за нами все время следили. Этот малый на секунду потерял осторожность, и мои парни смогли его схватить.

Скаурус смерил взглядом худого кельта. Кулаки римлян основательно разукрасили его лицо, но это не мешало сразу узнать в нем простого кельтского крестьянина: широкие шерстяные штаны, длинная белая туника, свисающие до плеч волосы, заросшее щетиной лицо.

— Ты знаешь латынь? — спросил его военный трибун.

Взгляд полный ненависти, был единственным ответом ему. Марк пожал плечами.

— Лискус! — крикнул он, и к пленному подошел переводчик. Он был из эдуи, клана в центральной Галлии, давнего союзника Рима. В шлеме легионера, с коротко остриженными волосами, он почти не отличался от прочих солдат. На него пленный посмотрел еще мрачнее, чем на Скауруса.

— Спроси, что он делал в лесу. Зачем он следил за нами?

Лискус повторил вопрос на мелодичном кельтском наречии. Пленный поколебался, затем коротко ответил:

— Я охотился на кабанов.

— В одиночку? Таких дураков не бывает, — усмехнулся Гай Филипп, разглядывая копье пленного. — Где же крестовина? Без нее кабан достанет тебя и распорет клыками твой живот.

Марк повернулся к Лискусу.

— А теперь пусть он скажет правду. Мы вытянем из него признание так или иначе. На его выбор: или добровольно, или под пытками.

Марк сомневался в том, что сможет применить пытки, но ведь кельт не мог этого знать Не успел Лискус закончить фразы, как пленный внезапно вывернулся из рук разведчиков, выхватил короткий кинжал, спрятанный в одежде у левого плеча, и, прежде чем ошеломленные римляне успели остановить его, вонзил кинжал себе в грудь по самую рукоятку. Падая, он крикнул на чистейшей латыни:

— Убирайтесь к воронам!

Зная, что уже поздно, Скаурус все же послал за врачом, но кельт умер раньше, чем тот прибежал.

Врач, словоохотливый грек по имени Горгидас, мельком глянул на кинжал в груди кельта и бросил:

— Ты слишком многого от меня требуешь. Впрочем, если угодно, я могу закрыть его глаза.

— Неважно. Я и вправду позвал тебя слишком поздно. — Трибун повернулся к Юнию Блезусу. — Твои ребята сослужили хорошую службу, отыскав шпиона, но почему они так плохо обыскали его? Почему не связали? Галлы что-то затевают, и как мы узнаем теперь, что именно? Удвой патрули и выстави их подальше. Чем больше сигналов мы получим от них в случае нападения, тем лучше.

Блезус отсалютовал и поспешил уйти, мысленно благодаря судьбу за то, что отделался выговором.

— Полная готовность, трибун? — спросил Гай Филипп.

— Да, — Марк скосил глаза к заходящему солнцу. — Я очень надеюсь, что мы найдем открытую полосу до наступления темноты. За деревянными укреплениями и насыпью я буду чувствовать себя куда увереннее.

— И я тоже. Но лучше всего было бы получить еще два легиона на подмогу.

Центурион ушел, чтобы отдать необходимые приказы, послать вперед копейщиков и сократить расстояние между манипулами. По рядам прошел возбужденный гул. Один торопливо затачивал меч, другой обрезал болтавшуюся лямку сандалии, чтобы не споткнуться в бою, третий глотал кислое вино. Далеко впереди колонны послышались крики. Через минуту к командиру подбежал разведчик.

— Мы засекли еще одного шпиона, трибун. Но боюсь, что он успел скрыться.

Марк присвистнул сквозь зубы. Без единого слова он отпустил разведчика и многозначительно взглянул на Гая Филиппа. Как бы отвечая его мыслям, Гай Филипп кивнул.

— Похоже, стычки не избежать.

Но когда один солдат из авангарда возвратился и доложил, что тропа выходит на открытое пространство, трибун вздохнул с облегчением. Даже с теми небольшими силами, которые у него имелись (едва ли треть легиона), он мог построить укрепление и отбить атаку любого числа варваров.

Поляна была весьма обширной. Вечерний туман уже поднимался над травой, дюжина перепелок выпорхнула из-под ног солдат.

— Недурно, — заметил Скаурус. — Если уж на то пошло, просто превосходно.

— Не совсем, — возразил Гай Филипп и указал тростью на дальний конец поляны. Оттуда показались кельты. Марк выругался, еще час, и его люди были бы спасены.

— Трубачи, сигнал к обороне! — приказал он буккинаторам.

Старший центурион подхватил:

— К бою! Первые три ряда — копья наперевес! Лучники — к позициям! За ними правый и левый фланги, за ними тяжелые пехотинцы и резервы! Эй ты, быстрее! Я к тебе обращаюсь, ублюдок! — Виноградная трость центуриона опустилась на покрытое бронзовым панцирем плечо легионера, который двигался недостаточно быстро.

Младшие центурионы эхом повторяли его команды, выстраивая колонну к бою. Перегруппировка заняла всего несколько минут. Не переставая наблюдать за противником, Скаурус выставил несколько десятков копейщиков и метателей дротиков, а в центре и на флангах — лучников, и собрал колонну в каре.

— Неужели им конца не будет? — пробормотал рядом с ним Гай Филипп.

Ряд за рядом выходили кельты и строились в боевые порядки. Хорошо вооруженные, защищенные броней вожди отдавали команды, но, как и всегда у кельтов, дисциплина была слабой. Броня и вооружение кельтов, даже у их вождей, были хуже, чем у римлян: копье или рубящий меч, щит — чаще деревянный, не обитый железом или медью, раскрашенный цветными спиралями. Многие были защищены только кожаными куртками и кожаными шлемами. У некоторых были кирасы, добытые в бою с римлянами.

— Как ты думаешь, сколько их? Три тысячи, наверное, наберется? — спросил Марк, когда кельты наконец остановились.

— Да, примерно, двое на одного. Могло быть и хуже. С другой стороны, могло быть и лучше, — хмыкнул Гай Филипп.

На дальней стороне поляны командир галлов, одетый в великолепный черный с золотом панцирь и красную шапку с бронзовыми полосами, подгонял своих воинов, готовя их к бою. Он был слишком далеко от римлян, чтобы они могли слышать его голос, но дикие выкрики галлов и грохот копий о щиты говорили римлянам без слов о той ярости, которую вызывали захватчики.

Солдаты повернулись к Скаурусу. Он обходил ряды легионеров. На минуту он задумался, собираясь с мыслями и ожидая полного внимания. Он не обладал даром говорить красиво, но привычка к публичным выступлениям у него была — в своем городе он дважды выставлял свою кандидатуру в магистрат (второй раз — удачно), так что ораторское искусство было ему знакомо.

— Мы все здесь слышали Цезаря, — начал он, и при имени любимого вождя солдаты одобрительно закричали, ударял мечами, как Марк и рассчитывал. — Все вы знаете, я не мастер красиво говорить, не буду даже пытаться делать это. — Он протянул руку, успокаивая смех.

— Да это и не нужно — все очень просто. Цезарь в пяти днях ходьбы от нас. Мы не раз побеждали галлов. Еще одна победа — и скорее лягушка проскочит между десятком голодных змей, чем они смогут помешать нам воссоединиться с ним.

Римляне громко закричали:

— Слава Цезарю!

Галлы тоже что-то кричали, потрясая кулаками, воздевая копья и мечи.

— Я слыхивал и похуже, — сказал Гай Филипп, имея в виду речь трибуна. Это был своего рода комплимент для старшего центуриона, но Скаурус вряд ли слышал его. Все его внимание было сосредоточено на кельтах, которые двигались на римлян во главе со своим рослым вождем. Лучше было бы, конечно, встретить кельтов на поляне, но тогда ему пришлось бы выйти из леса и оголить свои фланги, которые сейчас скрывалась за деревьями.

Пращники осыпали приближающихся галлов свинцовыми «желудями», пробивающими их кожаные куртки и легкие шлемы. Лучники опустошали колчан за колчаном. Уже десятки варваров пали под ударами пращей и стрел, но число убитых было каплей в море. Кельты радостно вскрикнули, когда один из пращников упал, сраженный длинной стрелой. Праща бессильно выпала из его мертвой руки.

Кельты были уже совсем близко. Они переходили маленький ручей. Римские лучники выпустили стрелы в последний раз и перешли под укрытие пехотных рядов. Марк в нетерпении поигрывал длинным кельтским мечом, словно перышком. По всей длине лезвия тянулись письмена друидов, которые, казалось, отсвечивали красноватым сиянием, не похожим на отражение солнечных лучей.

Стрела впилась в землю у ног трибуна. Он машинально шагнул назад. Варвары били так близко, что Марк уже мог видеть их заросшие бородами лица и даже заметил, что у их вождя такой же меч, как у него. Топот тысяч ног, бегущих по траве, становился все громче.

— По моей команде! — крикнул Марк, взмахнув мечом. Легионеры сомкнули ряды и вытащили мечи, готовясь к бою.

Дико крича, кельты стали бросать копья и дротики, которые в большинстве своем даже не долетали до римлян. Трибун внимательно следил за врагами. Еще немного. Еще.

— Вперед! — крикнул он, опуская руку с мечом. В едином броске словно слились пятьсот мечей и копий. Вражеский фронт поколебался. Закричали пронзенные копьями. Другие, более ловкие или более удачливые, сумели закрыться щитами.

— Вперед! — снова крикнул Скаурус. И снова повторился смертоносный порыв. Но кельты, которые не отличались дисциплинированностью, были все же смелыми воинами и продолжали сражение, несмотря на понесенные потери. Их копья летели в гущу римлян, и вот уже солдат рядом с Марком свалился, корчась от боли, и кровь брызнула из его шеи, в которую впился дротик.

Легионеры бросились в атаку. Началась рукопашная схватка. Победный вопль пронесся над рядами галлов, когда отряд под командой двух светлоголовых гигантов проложил брешь в первой роте. Буккинаторы протрубили сигнал тревоги, и манипула второй линии бросилась на помощь, чтобы закрыть брешь. Короткие мечи римлян вспыхивали в лучах заходящего солнца, высокие скутумы отражали удары кельтов. Кельты, пробившиеся в брешь, погибли все до одного. Дисциплина и выучка римлян взяли свое. Теперь уже победный крик издали римляне.

Чтобы усилить левый фланг, Марк послал туда еще одну манипулу. Брешь была закрыта, но положение на первой линии все еще оставалось ненадежным. Вождь галлов устремился туда, сражаясь, как демон. Красный свет горел на его мече, и Марк увидел, как он отрубил руку легионера, а затем пронзил его насквозь.

Галльский воин напал на Скауруса, вращая меч над головой так, словно это была праща. Трибун отпрянул от него, успев почувствовать, что от кельта пахнет пивом. Марк нанес врагу сильный удар, и в это время Гай Филипп проткнул галла своим мечом сзади и презрительно сплюнул:

— Галлы — дураки. Сражение — слишком серьезное дело, нельзя напиваться перед боем. Но черт возьми, сколько же их тут!

Скаурус в ответ только кивнул.

Центр держался, но фланги уже дрогнули и попятились В ближнем бою пращники не могли причинить пехоте большого вреда, и, кроме того, копейщикам приходилось одновременно и сражаться, и прикрывать пращников. Хуже всего было то, что отдельные группы кельтов просачивались в лес. Марк понимал, что это не отступление. Он боялся, что они окружат римлян и атакуют с тыла.

Рядом с ним оказался врач Горгидас, который перевязывал раненного в бедро солдата. Перехватив взгляд трибуна, он сказал:

— Я бы с удовольствием продемонстрировал свое врачебное искусство при других обстоятельствах. — Как всегда, в возбуждении врач говорил по-гречески.

— Понимаю, — отозвался Марк на том же языке.

Внезапно еще один кельт бросился на него. Судя по богато украшенному бронзовому панцирю, это был один из вождей. Он нанес отвлекающий удар вниз и тут же направил удар копья ему в лицо. Трибун отразил удар щитом. Он придвинулся ближе и занес над врагом свой меч. Галл отступил, раскрыв от ужаса глаза. Марк резко выбросил руку с мечом. Удар был не слишком удачен, но он сумел пробить доспехи врага. Кровь хлынула из раны, и варвар тяжело опустился на землю.

— Неплохо! — крикнул Гай Филипп.

Его меч был красным почти до середины. Марк пожал плечами. Он не думал, что удар был так уж удачен. Скорее всего, победу его выковал тот кузнец, что плохо сделал доспехи. Хотя в большинстве своем галльские кузнецы были хорошими мастерами.

Сгущалась темнота. Марк послал несколько солдат подготовить факелы, чтобы освещать поляну. Легионеры использовали факелы не только для освещения — один из кельтов бросился бежать, дико крича: его волосы и щека пылали.

Упал Лискус, погибший за Рим в бою против своих соплеменников. Скаурус ощутил горечь и сожаление: переводчик был веселым, умным и безоглядно храбрым парнем. Сколько же таких, веселых и смелых, пало на траву сегодня?

На флангах пробивались галлы, рубящие, колющие, стреляющие из луков. Окруженные со всех сторон, римляне медленно отступали. Марк с тоской смотрел на них, и предчувствие поражения ледяными пальцами сжало его сердце. Он сражался, как и все, появляясь там, где битва кипела особенно яростно, подбадривая легионеров.

В ученические годы он обучался у стоиков. Марк до сих пор помнил их философию, она помогала ему всегда. Не поддаваясь страху и отчаянию, он продолжал делать все возможное даже тогда, когда знал, что и этого будет недостаточно. Поражение — ему не придется винить себя за него. Винить себя можно только за то, что не проявил воли к победе.

Гай Филипп, который на своем веку видел гораздо больше молодых, заносчивых офицеров, чем мог припомнить, наблюдал за трибуном с восхищением.

Сражение развивалось не слишком удачно для римлян, но при таком превосходстве вражеских сил трудно было ожидать чего-либо иного.

Буккинаторы снова протрубили сигнал тревоги. Деревья больше не были защитой — из чащи на легионеров бросались толпы завывающих лесных воинов, которые атаковали римлян с тыла.

Марк бросил на них последние резервы и крикнул:

— Круг! Занимайте круговую оборону!

Наспех созданная оборона каким-то образом сумела устоять и отбить первую атаку, что дало солдатам возможность построиться. Но ловушка захлопнулась. Глубоко в чаще леса, окруженные, легионеры уже не видели иного выхода, кроме гибели с оружием в руках.

В ночи смешивались крики римлян и галлов. Кельты накатывали, словно волны, которые штурмуют каменную колонну до тех пор, пока она не упадет в море.

Письмена друидов на мече Марка горели в свете факелов. Вождь кельтов, словно волк, бросился вперед, в самый центр круга. Он пробился через три ряда римлян и, оставив позади себя несколько трупов, вернулся в свой строй.

— Вот воин, с которым я не хотел бы встретиться лицом к лицу, — сказал Гай Филипп, мрачно глядя на тела убитых и изломанное оружие: все, что осталось после нападения галла.

Марк отсалютовал.

— Это отважный воин.

Ход битвы замедлялся. Воины обеих сторон переводили дух, опираясь на щит или копье. Стоны раненых уносились в вечернее небо. Где-то совсем близко застрекотала цикада.

Марк понял, как он измотан. Сердце его билось короткими толчками, ноги налились свинцом, кираса давила на плечи с такой силой, словно была создана для Атласа. Пот стекал по его лицу, струился по всему телу. Он еле держался на ногах. Пальцы сжали рукоять меча, словно в судороге, и ему непросто было заставить себя разжать их и достать флягу, висящую на поясе. Он сделал несколько глотков, и теплое кислое вино обожгло горло.

Поднялась луна, и мрачный голубоватый свет озарил поле битвы. Как будто по сигналу, вождь кельтов снова вышел на поляну. Римляне собрались, снова ожидая его нападения, но на полпути он остановился, отстегнул ножны с мечом и поднял вверх правую руку, сжатую в кулак.

— Вы славно сражались, — крикнул он на хорошей латыни. — Сдавайтесь, и мы покончим с этой бойней. Ваша жизнь будет спасена.

Военный трибун обдумывал это предложение несколько минут. Почему-то он верил этому галлу, но сомневался, что варвар смог бы удержать своих воинов от расправы после того, как римляне будут в их власти. Он слишком хорошо помнил галльский обычай сжигать живьем воров и грабителей и знал, что римлян вполне может ожидать подобная участь, окажись они во власти кельтов.

Один из легионеров крикнул:

— Подойди поближе, мерзавец, и ты за все заплатишь!

Марк подумал, что к этому нечего добавить. Кельт тоже это понял.

— Что ж, я предупредил вас. Пеняйте на себя, — сказал он и вернулся к своим воинам.

Передохнув немного, они снова приготовились к битве. Проверив мечи и копья, галлы бросились вперед, и сумасшедшая сутолока боя вспыхнула с новой силой. Кольцо римлян сузилось, но не сломалось. Многие из нападающих упали мертвыми, пытаясь перебраться через тела убитых, но это остановило вражеский напор лишь на несколько минут.

— Сдавайтесь, дурни, пока вы еще живы! — крикнул один из кельтов.

— Мы ответили «нет», почему вы не поверили нам? — крикнул в ответ Марк.

Галл угрожающе поднял меч.

— Подожди! Сейчас мы убьем тебя, и твои солдаты сами побросают мечи! Они не так глупы, как ты!

— Нет! Проклятье! Я сильно сомневаюсь в этом! — зарычал Гай Филипп, но гигант-кельт уже продвигался вперед. Он убил одного римлянина и ударами щита отбросил еще двух. Пригибаясь, чтобы не попасть под удар копья, он снова пробрался в середину шеренги и попытался пробиться к Марку. Группа легионеров вместе с Гаем Филиппом бросилась ему наперерез, но трибун отозвал солдат. Битва остановилась как по команде, и обе армии опустили оружие в ожидании поединка командиров.

Улыбка скользнула по лицу кельта: он понял, что Марк согласен на поединок. Он поднял свой меч и произнес:

— Ты отважный воин, римлянин. Я хочу узнать твое имя, прежде чем убью тебя.

— Меня зовут Марк Амелий Скаурус, — ответил трибун.

Он ощущал не мужество, но отчаяние. Кельты — те жили ради войны, для римлян же она была лишь частью их жизни. Им приходилось воевать скорее из-за политических хитросплетений, чем из любви к битве. Он вспомнил свою семью в Медиолане, подумал о том, что род его угаснет, если он погибнет на этой поляне. Родители его были еще живы, но детей у них уже не будет. Кроме него, у них есть три дочери и ни одного сына. Вспомнил он и о Валерии Корвусе и о том, как этот полководец почти за триста лет до него отбросил кельтскую армию из Северной Италии, убив предводителя кельтов на поединке, — точно таком же, как сейчас. Марк не думал, что галлы отступят даже в том случае, если их командир погибнет. Но он мог бы задержать врага и посеять растерянность в их рядах. Не исключено, это поможет отряду спастись.

И Скаурус отсалютовал галлу.

— Сообщишь ли и ты мне свое имя? — спросил он, как того требовал ритуал.

— Меня зовут Виридовикс, сын Дропа, вождь Лексовии.

Покончив с формальностями, Марк приготовился к бою, но кельт в изумлении уставился на меч в руке трибуна.

— Как же случилось, что римлянин сражается мечом друида? — спросил он наконец.

— Друид, которому он принадлежал, пытался сражаться со мной и был побежден, — ответил Марк, раздраженный тем, что даже враги находили его оружие странным.

— Ты честно заслужил его, и он сам нашел тебя. Что ж, меч отличный. Но ты увидишь, что мой меч не слабее твоего.

«Кельтские глупости, — подумал трибун. — Меч — это только оружие, и сам по себе, без человека, не сильнее, чем простая метла».

Но когда он взял меч в руки, у него уже не было столь твердой уверенности. Солнце заставило клинок заиграть необычайным красным светом, пробегавшим по всему лезвию. Письмена загорелись странным золотистым огнем, и огонь этот становился ярче с каждым шагом приближающегося Виридовикса.

Меч галла тоже горел. Он светился в его руках, как живое существо, и, казалось, сам тянулся к мечу Марка.

Марк не мог совладать со своим мечом. На лице кельта были написаны недоумение и страх Марк знал, что сам он выглядит не лучше. Воины обеих армий вскрикнули и закрыли глаза, охваченные жутким чувством, которое было выше их понимания.

Два меча коснулись друг друга, и… прогремел гром. Заклинания, начертанные друидами, вырвались на волю — заклинания, которые должны были охранять земли галлов от набегов завоевателей. То, что один из мечей был в руке захватчика, только усиливало действие магии.

Кельты, стоявшие неподалеку, увидели, как странный купол красно-золотистого цвета поднялся над мечами и накрыл сражающихся воинов. Один из галлов, более смелый или более глупый, чем другие, подскочил к куполу. Дотронувшись до него, кельт тут же с воплем отдернул руку. Его обжег таинственный огонь. Когда купол света растаял, на поляне остались только растерявшиеся галлы. Римские легионеры бесследно исчезли.

Тихо переговариваясь о чуде, свидетелями которого они только что стали, кельты похоронили своих убитых, сняли все ценное с тел погибших римлян и закопали их в отдельной могиле. По двое и по трое они вернулись к своим деревням и хуторам. Немногие из них рассказывали о том, что видели, и еще меньше людей поверили им. В том же году Цезарь неожиданно занял провинцию Лексовию, и с этого момента только чудо могло спасти галлов от поражения. Единственное чудо, которое признавал сам Цезарь, было ИМПЕРИЯ. Когда он писал свои «Записки о Галльской войне», предполагаемая гибель колонны разведчиков Марка Скауруса была столь малым событием, что он не счел нужным даже упомянуть о нем.

Внутри золотого купола земля медленно исчезла из-под ног римлян, и они упали в ничто, повиснув в пустоте. Они словно утратили вес и куда-то полетели, хотя не ощущали ни малейшего ветерка Люди проклинали богов, звали их на помощь, кричали в отчаянии — и все бесполезно.

Вдруг Марку показалось, что сама земля несется им навстречу. Свет в куполе погас. Римляне обнаружили, что снова находятся на лесной поляне, только гораздо более маленькой и темной, чем та, на которой они стояли за минуту до этого.

Была глухая ночь. И хотя Скаурус знал, что луна только что была на небе, он не мог ее отыскать. Кельты тоже куда-то пропали. За это он тут же мысленно поблагодарил богов.

Неожиданно Марк сообразил, что все еще стоит, скрестив свой клинок с мечом Виридовикса. Он отступил на шаг и опустил клинок. Виридовикс последовал его примеру.

— Перемирие? — спросил Марк.

Галл был составной частью колдовства, которое забросило их в это странное место. Убивать его сейчас было бы просто глупо.

— Да. Пока, — ответил кельт, растерянный. Его куда больше интересовало то, что происходит вокруг, чем этот прерванный поединок. Виридовикс был довольно равнодушен к опасности: окруженный врагами, он оставался совершенно спокоен. Марк не знал, чему это приписать: браваде или настоящему мужеству. Если бы сам Марк оказался в кольце врагов, такое спокойствие далось бы ему нелегко.

Переговариваясь, римляне бродили по поляне. К удивлению трибуна, никто из них даже не подумал требовать смерти Виридовикса. Может быть, они, как и сам Скаурус, были слишком ошеломлены случившимся, а возможно, сыграло роль то, что галл сохранял полное спокойствие.

К Марку подошел Юний Блезус. Не обращая внимания на кельта, он отдал честь трибуну, всем своим видом показывая, что возвращается к исполнению своих обязанностей. Возможно, это было лучшее из всего, что он мог сделать — изобразить, будто все в порядке, и выбросить из головы воспоминания о горящем куполе и жутком падении в неизвестность.

— Не думаю, чтоб это была Галлия, командир, — сказал он. — Я был на краю поляны — деревья здесь похожи на те, что растут в Греции и Киликии. Но в общем, место здесь неплохое. Рядом озерцо и речка, впадающая в него. Я-то решил было, что мы провалились в глубины Тартара.

— Не ты один так подумал, — с чувством сказал Марк. Ему даже в голову не приходило, что после всего случившегося, они могли все еще находиться в пределах Рима. Но догадки разведчика навели его на одну мысль.

Он приказал солдатам разбить лагерь возле пруда, который нашел Блезус, зная, что привычная, сотни раз уже проделанная работа — это лучшее в столь необычной ситуации.

Марк подумал и о том, как трудно будет ему объяснить, что произошло с легионом. Что он скажет представителям римской власти в этом районе? Он почти слышал голос скептика-проконсула: «Купол света, говоришь? Так, так. Ну, а теперь скажи-ка мне, сколько ты заплатил за этот переход?»

Земляные рвы вырастали на глазах, очерчивая границы правильного квадрата. В середине его легионеры ровными рядами ставили палатки, на восемь человек каждая. Кроме того, была подготовлена площадка и для врача Горгидаса.

А тот уже ощупывал наконечник стрелы, торчавший из раны солдата. Раненый легионер кусал губы, чтобы не закричать от боли, и перевел дыхание, когда Горгидас извлек обломок из раны.

Гай Филипп, закончив дела по установке лагеря, подошел к Скаурусу.

— Ты правильно придумал, — сказал он. — Работа отвлечет их от мрачных мыслей.

Это было правдой, но лишь отчасти. Марк и Горгидас были людьми умными и образованными, Гай Филипп — крепким, закаленным воином, который мог выдержать любое испытание. Но большинство легионеров были молодыми парнями с крестьянских полей и небольших городов, и они не могли найти себе опоры ни в опыте, ни в образовании. Странное явление, чудо, которое забросило их в никуда, было чем-то чересчур непонятным для обыкновенного человека.

Натягивая палатки на колья, римляне шепотом переговаривались. Некоторые вспоминали старинный оберег — скрещенные пальцы, отгоняющие злую силу, другие ощупывали свои амулеты. И все чаще и чаще поглядывали они на Виридовикса. Постепенно шепот их становился угрожающим и злобным. Руки сами тянулись к мечам и копьям.

Лицо Виридовикса помрачнело. Он вынул свой меч из ножен. Конечно, галл понимал, что он один не выстоит против римлян. Но легионеры, похоже, хотели чего-то большего, чем простой расправы. Группа солдат подошла к Скаурусу. Во главе ее держался пехотинец по имени Луциллий. Он сказал:

— Командир, что если мы перережем этому кельту горло? Может, это отведет от нас гнев богов?

Солдаты закивали в знак согласия. Трибун бросил взгляд на галла, который стоял, по-прежнему бесстрашный. Если бы сейчас лицо кельта дрогнуло, Марк, возможно, и разрешил бы солдатам убить его. Но Виридовикс несомненно заслуживал лучшего, чем быть принесенным в жертву богам. Марк так и сказал:

— Он мог бы просто дождаться, пока его воины не перебьют всех нас. Но вместо этого он решил сразиться со мной. И боги поступили с ним так же, как с нами. Возможно, у них были на то свои причины.

Некоторые легионеры согласились с ним, но многих такое объяснение не удовлетворило. Луциллий сказал:

— Командир, может быть, боги отправили галла сюда только для того, чтобы мы принесли его в жертву. Они рассердятся на нас, если мы этого не сделаем.

Но чем больше Марк слушал его, тем больше ему была ненавистна сама мысль о человеческом жертвоприношении. Будучи стоиком, он не мог поверить, что подобное может принести добро. Он считал, что эти суеверия устарели. Даже во время похода Ганнибала и карфагенских войн римляне не вспоминали об этом обычае, а ведь с тех пор прошло сто пятьдесят лет. Правда, в древности они приносили в жертву стариков. Однако уже столетия жители Рима бросали в Тибр вместо людей кукол, сделанных из воска.

— Вот! — произнес Марк громко.

Виридовикс и легионеры внимательно наблюдали за ним: галл — напряженно, солдаты — выжидательно. Марк вспомнил, как страшил его галльский плен, и продолжал:

— Нам не пристало превращаться в диких варваров, с которыми мы воюем.

Эти слова никому не пришлись по душе. Виридовикс сердито фыркнул, а Луциллий запротестовал.

— Богам нужна жертва!

— Они получат ее, — заверил его трибун. — Вместо кельта мы принесем в жертву его изображение, как это делают жрецы. Боги принимают такие жертвы — примут и эту. Где бы мы сейчас ни находились, галл нужен нам, чтобы воевать вместе с нами, а не против нас.

Луциллий все еще пытался спорить, но аргументы Марка взяли верх, и он сдался. А когда трибун послал его собирать холстину и воск для куклы, Луциллий понял, что ему доверили важное дело.

— Я благодарен тебе, — сказал Виридовикс.

— Он сделал это не ради тебя, — буркнул Гай Филипп. Старший центурион стоял рядом с Марком, готовый помочь ему, если возникнут затруднения. — Он сделал это ради того, чтобы сохранить дисциплину среди солдат.

Это было не совсем так, но Марк решил не спорить, чтобы не подрывать авторитет Гая Филиппа. Какая разница, что подумает галл о своем спасении, важен результат.

Виридовикс сверху вниз глянул на коренастого плотного центуриона.

— Ну, а что бы решил ты, будь твоя воля? Изрубил бы меня в куски и бросил собакам? Собаки получили бы больше мяса, если бы ты решил подраться со мной.

Скаурус ожидал, что Гай Филипп взорвется, но тот захохотал, откинув голову:

— Хорошо сказано, ты, дикий медведь!

— Медведь?! — Виридовикс выругался по-галльски, но невольно усмехнулся и сам.

— Ну, так что же? — спросил его Марк. — Собираешься ли ты присоединиться к нам, по крайней мере до того, пока мы не найдем дороги к дому. Клянусь богами, ведь ты прирожденный воин.

— Стыдно мне: римлянин предлагает мне дружбу и я соглашаюсь. Но лес — неприветливое место для одинокого галла, а вы, римляне, все же настоящие мужчины. Хотя и дураки.

Гай Филипп фыркнул.

— Дураки, — повторил Виридовикс. — Неужели вы шагу не можете ступить без команды? Когда-нибудь ты попробуешь приказывать мне — и запомнишь этот день навсегда. Вы ходите строем, разбиваете лагерь по приказу, воюете по сигналу. Скажи мне, может быть, вы и воздух портите только в строю и по команде?

И этот выпад центурион встретил молча.

Чем больше они ругаются, тем быстрее привыкнут друг к другу, подумал Марк. Он хлопнул ладонью по щеке. Комар, недовольно звеня, улетел.

К трибуну торопливо подбежал Луциллий, в руках которого были сучья и воск, перевязанные белой материей. Эта «кукла» не очень-то похожа на человека, но Скаурус решил замечания не делать. Если такого подобия человеческой жертвы было достаточно для Луциллия, то трибуну не стоит ничего добавлять.

— Что нам делать с этим, командир? — спросил разведчик. — Бросить в воду, как делают римские жрецы на Сибликиановом мосту?

Марк задумчиво поскреб подбородок. Затем отрицательно качнул головой.

— Я наблюдал за цветом светящегося купола, в котором мы находились, и думаю, что лучше всего будет спалить куклу на костре.

Луциллий кивнул в знак согласия.

— Сюда, командир, — сказал он. Он передал Скаурусу куклу и приготовился к церемонии жертвоприношения. Несколько солдат присоединились к нему, в то время как Марк спокойно и торжественно приблизился к одному из костров. Он остановился, дожидаясь, пока легионеры соберутся вокруг него. Многие наблюдали за церемонией издали, продолжая свою работу или устанавливая палатки.

Марк поднял грубо сделанную куклу, изображавшую человека, и громко произнес:

— Кто бы ты ни был — бог или богиня, бросивший нас в этот лес, какое бы имя ни носил — прими от нас эту жертву!

С этими словами он швырнул куклу в костер. Пламя быстро охватило ее и сожгло за несколько минут.

— Смотри, боги приняли нашу жертву! — крикнул Луциллий.

Марк скрыл улыбку — похоже, будто именно легионеру пришла в голову мысль заменить человека куклой. Но заметил ли Луциллий одну странность?.. Кукла, сделанная из сырых, зеленых прутьев, должна была гореть медленно. Она же вспыхнула в одно мгновение. Марк подавил вздох и постарался забыть обо всех этих предрассудках и чудесах. Одного чуда за вечер было бы вполне достаточно, подумал он.

Он подошел к Горгидасу, чтобы узнать, как чувствуют себя раненые.

— Ну, что ты думаешь о моих пациентах? — спросил его врач. Голос его был полон горечи.

— Хорошего мало, — ответил Скаурус.

Горгидас метался от одного раненого к другому, накладывая тампоны, оперируя и перевязывая легионеров.

— Я могу чем-нибудь помочь тебе? — спросил его трибун.

Грек посмотрел на Марка так, словно только что его увидел.

— Гм-м… Дай подумать… Если бы ты прислал мне на помощь двух солдат… Они, конечно, довольно неуклюжи, но все же это лучше, чем ничего. Кроме того, во время операции люди мечутся от боли, и их нужно удерживать силой.

— Я позабочусь об этом, — сказал трибун. — А что случилось с Аттилием и Публием Куртанием?

— Мои ассистенты? Я их не видел, — ответил врач.

Марк покраснел. Он совсем забыл прислать легионеров к Горгидасу.

Гай Филипп и Виридовикс все еще переругивались, когда к ним подошел Марк. Старший центурион обнажил меч. Скаурус подбежал поближе, чтобы остановить драку. Но они не собирались драться. Гай Филипп просто решил показать галлу свой меч.

— Это все чудно, мой милый римлянин, — ответил Виридовикс. — Но зачем портить дело таким коротким клинком?

Ветеран пожал плечами:

— Большинство из нас просто не в состоянии обращаться с тем длинным колом для свиней, которым орудуешь ты. Да и кроме того, хороший выпад любым мечом, пусть это даже простой гладий, — смерть для противника.

Два опытных воина были похожи на двух булочников, обсуждающих различные способы выпечки хлеба. Похоже, что страсть к любимому делу заставила даже ярых врагов забыть о своих распрях. Марк улыбнулся.

Один из младших центурионов, худой юноша по имени Квинт Глабрио, подошел к нему и сказал:

— Прошу прощения, командир, но скажи мне, где мы находимся, чтобы я мог успокоить солдат. Все жутко нервничают.

— Я не могу точно ответить тебе. Горные террасы и деревья… Кое-кто думает, что это Киликия или Греция… Утром увидим. Возможно, встретим крестьян и узнаем все, что нам нужно.

Глабрио изумленно взглянул на него. Даже в тусклом свете звезд Марк отчетливо увидел на его лице страх — страх, который побеждает все, заглушая даже боль от раны на руке.

— Киликия, командир? Греция? Разве ты не видел?.. — Ему не хватило слов, и он молча указал на небо.

Заинтригованный, Марк поднял голову. Стояла чудесная чистая ночь. «Так-так, — подумал он, — поглядим. Север должен быть… Где же он?» Холод пробежал по его спине. Марк уставился в небо и увидел незнакомые созвездия. Ни одного знакомого. Где же Большая Медведица, указывающая на полюс? Где звезды лета — Скорпион, Орел, Лира? Куда исчезли весенние созвездия, которые всегда сопровождали легион по ночам, — Андромеда, Пегас? И куда пропали звезды зимы? Где странные созвездия, которые ему довелось видеть в Африке и Киринайке?

Гай Филипп и Виридовикс тоже смотрели на небо с недоумением Галл пробормотал что-то на своем языке, но не так, как ругался с Гаем Филиппом, а мягко, со страхом, словно молитву.

— Боги Олимпа, — прошептал старший центурион, и Марк вынужден был подавить нервный смешок. Это место лежало далеко за пределами Олимпа. И за пределами Рима тоже — его мысли о разгневанном проконсуле тотчас испарились. Их смело ветрами неизвестности.

Немногие из римлян спали в ту ночь. Они сидели возле своих палаток, глядя в страшное небо, и, подобно всем людям на земле, пытались дать незнакомым звездам привычные имена — Мишень, Баллиста, Саранча. Это продолжалось всю ночь по мере того, как новые звезды сменяли друг друга на небосклоне. Восток стал белесым, затем порозовел. Лес перестал казаться густой темной массой, стали видны деревья, кусты, лишайники, ничем не отличающиеся от галльских, если не те же самые. Взошло солнце, и оно тоже было таким же, как всегда.

И в этот момент что-то блеснуло в кустах, а вслед за вспышкой кто-то выкрикнул фразу на непонятном языке.

2

По тому, как незнакомец уверенно шел через кусты, раздвигая их в стороны, Марк догадался, что это не обычный лесной разбойник, а человек, ощущающий за спиной силу закона. Это было заметно и по его уверенной походке, и по широко расправленным плечам, внимательному взгляду. Одно то, что он вышел на поляну один, не придавая значения тому, что оказался лицом к лицу с более чем тысячью человек…

— Ты прав, — сказал Гай Филипп, когда трибун поделился с ним своими соображениями. — Он не один, хотя на его месте я не оставил бы в кустах свой лук. У него наверняка неподалеку есть друзья, держу пари.

Так оно, видимо, и было, потому что воин остановился на расстоянии полета стрелы и выжидал, скрестив руки на груди.

— Поглядим, что он скажет, — предложил Марк. — Гай, ты пойдешь со мной. И ты, Виридовикс: может быть, он говорит по-галльски. Горгидас!

Врач закончил перевязку и только тогда поднялся.

— А я зачем тебе нужен?

— Я не очень-то полагаюсь на свой греческий.

— Ладно, иду, — ответил врач.

Трибун взял с собой еще Адиатуна, офицера пращников. Почти все его солдаты были родом с Балеарских островов у побережья Испании и говорили на местном языке. Один из легионеров, который немного знал сирийский и армянский языки, тоже присоединился к группе. Кто знает, может быть, это пригодится, решил Марк. Маленькой группы достаточно. Еще несколько человек — и незнакомец решит, что они хотят напасть на него.

Как бы в подтверждение его мыслей, пришелец отступил на шаг. Но Марк и солдаты приближались медленно, вытянув руки и показывая, что в них нет оружия. Поколебавшись с минуту, незнакомец повторил их жест и тоже стал приближаться. Он остановился в трех метрах и сказал что-то, что могло означать: «Будем говорить на этом расстоянии».

Он разглядывал их с большим любопытством. Марк тоже был заинтересован. Местный житель был худощавым человеком среднего роста, тридцати пяти — сорока лет. У него был красивый нос, правильные, но слишком крупные черты лица и широкий лоб, из-за которого его лицо казалось треугольным. Кожа оливкового цвета стала бронзовой от загара, кое-где пролегли морщины. Марк заметил длинный шрам на левой щеке и еще один — над левым глазом. Негустая борода была темной, с несколькими нитями серебра. Но несмотря на эту неухоженную бороду, он походил на римлянина даже больше, чем на грека. Кольчуга его доходила до бедер, но, в отличие от римской, она была с рукавами. Поверх нее человек носил зеленого цвета куртку из легкой ткани. Шлем, сделанный из легкого металла, был круглым, вроде тех, что в Риме носят купцы из Иудеи и восточных провинций. Легкая кольчужная полоса, свисавшая со шлема, прикрывала шею, а металлическая накладка защищала нос. Небольшой круглый щит за спиной, сабля на боку, шпоры на кожаных сапогах — все это подтверждало догадку о том, что он всадник.

Солдат спросил что-то, что, видимо, означало:

— Кто вы, люди, и что вы здесь делаете?

Марк покачал головой и ответил по-латыни:

— Мы знаем о тебе не больше, чем ты о нас.

Местный житель развел руками и пожал плечами, а затем попытался заговорить с ним на другом языке. С тем же успехом. Римляне перепробовали почти все языки, которые знали, но ни к чему так и не пришли. Наконец воин в раздражении поморщился. Он обвел рукой вокруг и дважды повторил:

— Видессос.

Затем он ткнул пальцем в Марка и показал рукой на римский лагерь, приподняв вопросительно брови.

— Рим, — ответил трибун.

— Ты и меня включил в число римлян, — заметил Виридовикс. — Позор на мою голову!

— Да, мы так считаем, — сказал Гай Филипп.

— Хватит вам пререкаться, — цыкнул на них Роргидас. — Я не более римлянин, чем ты, мой длинноусый друг, но нам нужно объясняться с этим незнакомцем как можно проще.

— Спасибо, — сказал Марк. — Мы римляне, — повторил он.

Видессианин внимательно следил за их разговором. Теперь он показал пальцем на себя и сказал:

— Нэйлос Зимискес.

После этого Скаурус и его товарищи назвали свои имена. Виридовикс проворчал:

— Можно поперхнуться, выговаривая такое имечко, как Зимискес.

Но для Нэйлоса не легче было произнести: «Виридовикс, сын Дропа».

Зимискес снял с себя пояс а мечом и положил его к своим ногам. Крик предупреждения донесся из чащи, но он приказал своим людям молчать, властно махнув рукой. Он указал на меч, на себя, на Марка и сделал отрицательный жест.

— У нас тоже нет с собой оружия, — согласился Марк, сообразив, что даже если сами слова непонятны, то интонацию-то поймут всегда.

Он вытащил из походного мешка галету и отдал ее Зимискесу вместе с флягой вина. Видессианин кивнул и улыбнулся.

— У него пропадет всякая охота улыбаться, когда он попробует то, что ты ему предложил, — сказал Адиатун.

По вкусу галета сейчас больше всего напоминала древесную стружку. Но Зимискес без жалоб проглотил большой кусок, затем отхлебнул глоток вина с видом человека, которому доводилось пробовать и большую гадость. Он похлопал себя по животу с виноватым видом, затем снова что-то крикнул, обращаясь к людям в лесу.

Через несколько минут еще один видессианин, молодой парень, подошел к ним. Одет и вооружен он был почти так же, как Зимискес, только куртка у него была коричневого цвета. В левой руке он держал короткий лук, в правой — кожаную торбу. Его звали Проклос Мазалон.

Он вынул из сумки сушеные яблоки и фиги, оливы, соленую и копченую свинину, твердый желтый сыр и походные хлебцы, точь-в-точь такие же, как у римлян, только не круглые, а квадратные, — обычные припасы солдат. Принес он и небольшую флягу густого, сладкого вина. Марку оно показалось чересчур терпким, он привык к сухому, которое пили в римской армии.

Когда они уже собирались сделать по глотку, видессианин сердито сплюнул, а затем воздел руки и обратил лицо к небу, произнеся нечто вроде молитвы. Марк решил не оскорблять гостей и последовал их примеру. Зимискес и Мазалон кивнули в знак одобрения, хотя, конечно, все, что он говорил, казалось им абракадаброй.

Изъясняясь с помощью жестов, Нэйлос объяснил, что в двух днях пути к югу находится город, где можно будет разместить римлян и кормить их в течение какого-то времени. Он отправил Мазалона в город, чтобы тот подготовил людей к прибытию легиона.

Увидев на влажной почве следы копыт, Марк пришел к выводу, что видессиане были всадниками. Пока Зимискес шел к своему богато украшенному коню, Марк рассказывал солдатам о встрече с видессианами.

— Я думаю, нам лучше держаться вместе, — сказал он. — Насколько я понял, эти люди — наемные солдаты, которые привыкли иметь дело с такими же воинами из других стран. Беда только в том, что Зимискес никогда прежде не видал римлян и не знает, кем нас считать — захватчиками или просто заблудившимися бедолагами откуда-нибудь с Луны.

Он внезапно прервал себя и мысленно выругался: его ужаснула мысль о том, что римляне были гораздо дальше от дома, чем от Луны. Гай Филипп пришел ему на помощь и взревел:

— К маршу, волки! Шагом! И чтоб никаких безобразий! К местным жителям относиться как к своим союзникам, девушек не оскорблять, у крестьян ничего не красть. Клянусь Вулканом, если вы нарушите приказ, вам не поздоровится! Пока мы не доберемся до места, всем соблюдать осторожность!

— Глупо, глупо, глупо, — сказал Виридовикс.

Центурион не обратил на него никакого внимания.

— Ты собираешься продать наши мечи этим варварам? — крикнул кто-то.

Гай Филипп смерил спросившего яростным взглядом, а Скаурус сказал:

— Хороший вопрос. Я отвечу на него. Наши мечи — это все, что мы можем сейчас предложить. Мы еще не нашли дороги в Рим, и нас слишком мало в этой ужасной стране.

Эта попытка объясниться была слабой, но правдивой и простой; легионеры быстро согласились с ней и начали сворачивать лагерь, готовясь к походу. Марка не очень-то радовала перспектива стать наемником, но выбирать особенно не приходилось. Кроме того, это давало ему возможность сохранить среди легионеров дисциплину. В таком странном краю они могли рассчитывать только на самих себя. Трибуна удивило, что Видессос охотно нанимает солдат из других стран. Для Марка это был признак упадка страны, напоминающий о Египте эпохи Птолемея, недостойный крепкого, здорового государства. Но Зимискес и Мазалон были солдатами и, очевидно, местными жителями. Он вздохнул. Как много непонятного…

По просьбе Горгидаса Скаурус послал отделение солдат нарубить кольев для носилок: тяжелораненые — а их было больше десятка — идти не могли.

— Кое-кто не доживет до следующего утра, сказал грек. — Но большинство выкарабкается, если их хорошо кормить и заботливо ухаживать.

Гарцуя на коне, Зимискес осматривал земляные укрепления и валы, построенные легионерами. Приподнявшись в седле, он внимательно осмотрел и лагерь римлян. Было видно, что порядок и дисциплина произвели на него большое впечатление.

Хотя Скаурус держался достаточно осторожно, чтобы громко выражать свое одобрение, он был поражен тем, как умело видессиане оснастили лошадей. С первого взгляда можно было оценить достоинства их вооружения, которое сразу понравилось римлянам. Например, Нэйлос ехал на лошади, упираясь в металлические стремена, которых не знали в Риме. Кроме того, когда лошадь поднимала ногу, Марк видел, что копыта ее подбиты металлическими подковами, повторяющими форму копыт и защищающими их от ударов о камни.

— Хитро придумано, а? — воскликнул Гай Филипп, проходя мимо. — Этот малый может держать лук, меч или копье обеими руками и одновременно удерживаться в седле. Почему мы никогда не думали об этом?

— Было бы неплохо не показывать им, что мы встречаемся с такой штукой впервые.

— Я не вчера родился, — сказал Гай Филипп.

— Я знаю, — ответил Марк.

Разговаривая с трибуном, центурион даже не смотрел на лошадь, и видессианин (если бы он наблюдал за ними) все равно не понял бы, что они говорят о нем.

Через час пешего марша по узкой, петляющей тропа римляне вышли из леса, и впереди показались возделанные поля. Марк с любопытством осматривал местность. Он видел холмы и долины, а на севере и северо-западе в голубой дымке проступали высокие горы. На холмах виднелись крестьянские хижины и усадьбы, а на склонах паслись стада овец и коз. Несколько крестьян, увидев солдат, торопливо перегнали скотину в сторону, подальше от колонны. Зимискес крикнул им, чтоб они не пугались необычного вида солдат, но большинство крестьян предпочитало не рисковать.

— Похоже, для них это дело привычное, — заметил Гай Филипп.

Марк задумчиво кивнул.

Климат здесь был теплее и суше, чем в Галлии. Порывы ветра приносили привкус соли, а вдали можно было увидеть парящих чаек.

— Мы же не собираемся плыть в город на корабле? — спросил Виридовикс Марка.

— Не думаю. А что?

— Хоть я и прожил всю свою жизнь возле воды, но каждый раз, попадая на корабль, умираю от морской болезни. — От одной только мысли о такой возможности кельт побледнел.

Узкая тропинка перешла в широкую грунтовую дорогу, шедшую с севера на юг. Привыкший к мощеным камнями римским дорогам, Марк не сумел скрыть своего разочарования. Но Гай Филипп заметил:

— Ты знаешь, ведь это народ всадников, а лошадям безразлично — твердая эта дорога или нет, тем более, что у них копыта подкованы. Наши пути прокладывались не для лошадей, они предназначены для быстрой переброски пехоты из одного места в другое.

Но это все же не могло убедить трибуна.

— А зима? Зимой эта дорога превратится в море грязи. Даже летом она не очень удобна. — Клуб пыли вырвался из-под копыт лошади Зимискеса, и римлянин закашлялся.

Марк подошел поближе к видессианину и попытался заговорить с ним, показывая рукой на предметы и запоминая их названия на местном языке, одновременно называя те же предметы по-латыни. К его удивлению, Зимискес схватывал латынь гораздо быстрее, чем Марк язык Видессоса.

Солнце давно перевалило за полдень, когда солдаты подошли к низкому каменному зданию с толстыми стенами. С восточной стороны оно было покрыто плоской крышей, а в середине его вздымался высокий деревянный шпиль, выкрашенный в голубой цвет. На вершине шпиля был установлен позолоченный шар. Два человека (по виду — жрецы) с бритыми головами и густыми бородами, одетые в яркие голубые халаты, работали в саду неподалеку от здания.

И здание, и эти люди были так непохожи на все, что Марк когда-либо видел, что он вопросительно взглянул на Зимискеса. Его проводник повторил уже знакомый Марку ритуал — плюнул на землю и, подняв лицо к небу, развел руками. Трибун сообразил, что люди в голубом — жрецы, хотя ему по-прежнему было неясно, почему они возделывают сад. Интересно, занимаются они этим постоянно или только изредка? «Если это так, — подумал он, — они, должно быть, очень серьезно относятся к своей религии».

Случайные прохожие редко встречались им. Торговец, увидев приближающуюся колонну солдат, быстро повернул свою лошадь к югу и ускакал, нещадно ее нахлестывая.

Гай Филипп презрительно фыркнул:

— Этот дурень, наверное, думает, что мы побежим за его лошадью?

— Мне это и в голову не пришло, — сердито пробормотал Виридовикс. — Иначе на моих ступнях выросли бы мозоли размером с золотые монеты. Я думаю, что вы, римляне, рождены для того, чтобы холить пешком, поэтому и не чувствуете боли в ногах. А мои горят, как в огне.

А для Скауруса день пешего марша был сущим пустяком. Его солдаты шли медленнее, чем обычно, потому что несли носилки и были измучены вчерашней битвой, многие получили легкие раны. Как и предвидел Горгидас, четверо солдат на носилках умерли в тот же день.

Зимискес, похоже, был поражен неутомимостью легионеров. И с восхищением наблюдал за тем, как они в образцовом порядке ставят палатки и навесы от солнца. Марк гордился умелой работой и дисциплиной, которую продемонстрировали его усталые солдаты.

Когда солнце скрылось за горизонтом, Нэйлос повторил ставшую уже привычной для Марка процедуру молитвы, хотя на этот раз она была немного длиннее обычного.

— Вот и разгадка того золотого шара, который мы видели, — заметил Горгидас.

— Разгадка? — переспросил Марк, отвлекаясь от своих мыслей.

— Разумеется. Эти люди поклоняются богу-Солнцу.

Трибун принял это к сведению.

— Я знал культы и похуже, — сказал он. — Поклонение Солнцу кажется мне достаточно простой верой.

Горгидас склонил голову в знак согласия, но Марк не знал, что ему еще не раз придется вспомнить свое замечание — такое наивное и легкомысленное.

Тонкое серебро луны засияло в чистом небе и вскоре исчезло, дав дорогу мириадам незнакомых звезд. Марк был рад, увидев, по крайней мере, Луну, хотя в это время она и не должна была появляться над Землей. Вдалеке на холме завыл волк. День был теплым, но после заката стало необычайно холодно. К тому же на полях уже почти созрел урожай. Все это дало Скаурусу немало поводов для размышлений. Судя по всему, здесь должна быть осень, хотя Галлию они покинули ранним летом. «Ну что ж, — подумал он, — если Луна в этом мире не похожа на нашу, то почему бы и сезонам не быть несхожими». Он отмел все эти мысли и погрузился в глубокий сон.

Город назывался Имброс. Три или четыре голубых шпиля, увенчанных золотыми шарами, вздымались высоко к небу, но стена, окружающая город, была достаточно высока, чтобы скрыть все, что находилось за ее защитой. В основном стены города казались старыми и были покрыты лишайниками, но северная их часть выглядела так, будто была не так давно отстроена заново. Трибун подумал о том, сколько же времени прошло с тех пор, как Имброс был захвачен, и кто мог быть его врагом.

Он догадывался, что местные вожди не пустят в город такого большого отряда иноземных воинов; но все же надеялся, что для римлян устроят хотя бы небольшой рынок вне городских стен. Но где же суетящиеся крестьяне, где озабоченные торговцы, где телеги с зерном и другими товарами? Город не готовился к обороне, но и дружелюбным он не выглядел. Имброс явно не собирался встречать союзническую армию.

Все это сулило неприятности. Солдаты Марка жили на голодном пайке, который состоял из их скудных подных запасов, еще остававшихся в вещевых мешках, а поля и фермы вокруг Имброса выглядели очень заманчиво. Голод мог сокрушить даже римскую дисциплину.

Используя те несколько слов, которые он узнал, и часто прибегая к жестам, Марк попытался объяснить ситуацию Зимискесу. Видессианин, тоже солдат, наконец понял. Впрочем, он и сам недоумевал и даже злился, ведь курьер, посланный им в город, не вернулся до сих пор.

— Не очень-то спокойное место, — поморщился Гай Филипп. — Не исключено, что по дороге сюда Мазалона прикончили.

Но тут отозвался Виридовикс:

— Подожди-ка! К нам галопом скачет какой-то юноша. Это не он?

Мазалон уже приближался к Зимискесу. Вопросы Зимискеса, сначала краткие, становились все длиннее, громче, злее. Слово — или имя — «Ворцез» повторялось чаще других. Наконец, произнеся это слово в очередной раз, Зимискес в отвращении сплюнул.

— Он, должно быть, страшно зол, если так изменил свой «ритуал», — мягко заметил Горгидас.

Трибун кивнул и мысленно поблагодарил грека за его прозорливость. В Имбросе что-то готовилось. У северных ворот началась суматоха, очевидно, происходили приготовления к какой-то процессии.

Первым из ворот вышел толстый человек, на лысой голове которого сверкал серебряный обруч. Он был одет в темно-вишневый халат. Справа и слева от толстяка слуги держали два зонтика. Зимискес гневно взглянул на него — интересно, не был ли пришедший тем самым Ворцезом, о котором он упоминал?

Ворцеза, если только это был он, сопровождали четверо худощавых юношей, одетых менее богато. Судя по их пальцам, запачканным чернилами, и близоруким взглядам, которые они бросали на римлян, Марк предположил, что это были секретари толстяка. С ними вместе вышли два наголо обритых жреца. Один из них был одет в голубое платье, другой, с тонкими чертами лица, бородой, в которой пробивалась седина, и яркими горящими глазами, носил более богатую одежду, а на груди у него сверкал вышитый золотой круг. Первый жрец держал в руках чашу, в которой дымились благовония, сладкие и тягучие.

Рядом со служками и жрецами тяжело топали пехотинцы, высокие, крепко сложенные люди в расшитых серебром и золотом туниках поверх кольчуг. Воины несли копья и боевые топоры, на треугольных щитах красовались загадочные символы. «Судя по всему, это наемники, — решил трибун, — очень уж они не похожи на видессиан».

За солдатами шли три трубача, с десяток флейтистов и мужчина, еще более толстый, чем Ворцез, толкающий впереди себя большой барабан на тележке.

Ворцез остановился в десяти шагах от римлян. Его почетный страж, раздуваясь от гордости и тщеславия, выкрикнул какую-то команду. «Вот петух», — подумал Марк. Трубачи и флейтисты начали играть причудливую мелодию. Толстый барабанщик ударил по барабану с такой силой, что тот едва не свалился с тележки. Когда фанфары смолкли, два видессианина, пришедшие вместе с римлянами, приложили правые руки к сердцу и склонили головы перед толстым чиновником, возглавлявшим шествие. Марк отдал ему римский салют, выбросив вперед сжатую в кулак правую руку. Гай Филипп пролаял команду, и легионеры отозвались на удивление слаженно. Ошеломленный Ворцез даже отступил на шаг, гневно взглянул на Скауруса, который вынужден был сдержать насмешливую улыбку, и, скрывая замешательство, взмахом руки послал вперед жрецов. Старший жрец указал пальцем на Марка и спросил его о чем-то.

— Прошу прощения, мой друг, но я не говорю на твоем языке, — ответил тот на латыни.

Тогда, резко повернувшись к Зимискесу, жрец повторил свой вопрос. Ответ вряд ли удовлетворил его. Жрец презрительно фыркнул, а затем пожал плечами и взмахнул руками, вероятно, благословляя римлян. Второй жрец подхватил певучую молитву. Обряд был, видимо, необходим для видессиан.

Когда жрецы и служки отошли в сторону, командующий шествием приблизился к Марку и пожал его руку. Ладонь Ворцеза была пухлой, потной и теплой; он улыбнулся, но его улыбка, похоже, выражала далеко не добрые чувства, а, скорее, холодный расчет честолюбца. Трибун прекрасно понял его, потому что сам, когда это было необходимо, хорошо умел скрывать свое истинное состояние.

С помощью терпеливого Зимискеса Скаурус понял, что перед ним и вправду был Раденос Ворцез — гипастеос Имброса, губернатор, назначенный Императором Видессоса. Марк узнал, что имя Императора Маврикиос, он происходит из династии Гаврас. Марк понял также, что Зимискес предан Маврикиосу, но сомневается в том, что Ворцез разделяет эту преданность.

Почему же, недоумевал Марк, гипастеос не подготовил город к прибытию римлян? Ворцез, уяснив суть вопроса, с сожалением развел руками. Вести об их появлении достигли Имброса только вчера. Да и трудно поверить во внезапное появление незнакомцев в Видессосе: Ворцез не получал рапорта о людях, пересекающих границу империи.

И, наконец, гипастеос не слишком доверял акритаи — слово «акритаи» он упомянул, когда говорил о Зимискесе и Мазалоне. Юный Проклос покраснел от гнева, услышав это, и его рука легла на рукоять меча. Но Ворцез сладко улыбнулся солдату и успокоил его двумя-тремя словами. Видимо, он сказал следующее: «Я был неправ: некоторые вещи могли быть решены сразу же».

Горгидас сжал локоть трибуна. Его тонкое лицо было серым от усталости.

— Есть ли у них врачи? — спросил он. — Моим раненым нужна помощь. Пусть хотя бы дадут опиум, чтобы облегчить страдания тех, кто умрет, несмотря на все наши заботы.

— Сейчас мы это узнаем, — сказал Скаурус. Он не имел ни малейшего представления, как все это объяснить Ворцезу, но иногда слова бывают не нужны. Он поймал взгляд гипастеоса и показал ему на носилки.

Ворцез и сопровождающие его люди подошли ближе. При виде раненых легионеров Ворцез удивленно вскрикнул. Хотя в его свите и находились солдаты, о том, что такое война, он, похоже, не знал.

К недоумению трибуна, худой жрец остановился возле носилок.

— Какого черта он здесь нужен? — раздраженно буркнул Горгидас. — Мне требуется врач, а не чтец заклинаний и молитв.

— Я думаю, что в данный момент это не имеет значения. Сексту Муницию уже ничто не поможет, — проворчал Гай Филипп.

Марк бросил взгляд на стонущего легионера и мысленно согласился с мнением старшего центуриона. Муниций был ранен копьем в живот, и повязка, наложенная на его рану, пропиталась кровью и гноем. Трибун знал, что рана не могла не быть смертельной. Знал это и Горгидас. Он коснулся рукой лба амуниция и щелкнул языком.

— У него жар. На таком лбу можно жарить мясо. Ну-ну, я погляжу, как этот шарлатан попробует ему помочь. Бедняге ни к чему даже опиум, настолько он плох. Думаю, жить ему осталось максимум два дня.

Раненый солдат повернулся на звук голоса. Это был крепкий, высокий человек, но в чертах его лица уже читалась обреченность.

Жрец-видессианин вел себя так, словно кроме него и Муниция вокруг не было ни одной живой души. Он снял повязки и коснулся пальцами раны. Скаурус ожидал дикого крика, но легионер лежал совершенно спокойно, и глаза его были закрыты.

— Это уже кое-что, — сказал Марк. — Он…

— Тсс, — прервал его Горгидас. Врач внимательно наблюдал за жрецом и видел, как невероятное напряжение появилось на его лице, как он концентрирует все свое внимание на раненом солдате.

— Следи за собой, когда разговариваешь с трибуном, — предупредил врача центурион, но сказал он это не слишком резко: врач не стоял под его началом и пользовался большей свободой, чем обыкновенный солдат.

— Нет-нет, все в порядке, — заверил его Скаурус, но не окончил фразы, вздрогнул и почувствовал, как по рукам забегали мурашки. Марк вдруг ощутил близость необъяснимого, близость чуда — как и тогда, когда он скрестил свой меч с мечом Виридовикса. Это воспоминание заставило его наполовину вытащить меч из ножен. Так и есть! Символы друидов мерцали мягким желтым светом.

Позднее он пришел к выводу, что волшебство в этом случае было не таким сильным, как то, что забросило их в Видессос.

Марк почувствовал, как энергия от жреца переходит к Муницию. Гай Филипп присвистнул: он тоже это заметил.

— Энергия заживления, — прошептал Горгидас. Он разговаривал сам с собой, но его слова объяснили все гораздо лучше, чем что бы то ни было.

По сравнению с этим и незнакомые звезды — пустяки, решил трибун.

Видессианин закончил свою работу и поднял руки. Его лицо было бледным, капли пота стекали по бороде.

Муниций раскрыл глаза.

— Я голоден, — объявил он своим обычным голосом.

Горгидас подскочил к нему, как волк к козленку, и быстро сорвал с раны повязку. То, что он увидел, настолько потрясло его, что он не мог вымолвить ни слова. Рана исчезла, а вместо нее на животе солдата белел шрам. На вид этому шраму можно было дать четыре-пять лет, никак не меньше.

— Я голоден, — повторил легионер.

— Помолчи, — сказал Горгидас. Он был сердит, но не на амуниция, а на весь мир. То, что он только что увидел, разрушило его рационалистическое, иногда немного циничное мировоззрение. Колдовство, магия помогли там, где его талант медика оказался бессилен — это привело его в ярость, он был поражен, он был восхищен до такой степени, что боялся признаться в этом даже себе самому. Но он пробыл среди римлян достаточно долго, чтобы научиться не осуждать победителей. Поэтому он схватил жреца за руку и потащил к следующему раненому — у того было пробито стрелой легкое. Видессианин снова надавил рукой на грудь больного. И снова Марк и его товарищи ощутили «заживляющий поток», переходящий от жреца к римлянину, хотя на этот раз лечение длилось гораздо дольше, чем в первом случае. И снова солдат вскочил и удивленно огляделся вокруг. Когда Горгидас осмотрел рану, все было точно так же, как и у Муниция: большой шрам, но рана полностью зажила.

Горгидас хлопнул себя ладонью по лбу в отчаянии:

— Клянусь Асклепием, я долженнаучиться этому!

Он был так возбужден, что, казалось, готов был применить к жрецу самые изощренные пытки, лишь бы вырвать у него тайну. Впрочем, он тут же взял себя в руки и подвел его к следующему солдату. На этот раз жрец попытался уйти.

— Но он же умирает, черт бы тебя побрал! — крикнул Горгидас. Он говорил по-гречески, показывая рукой на солдата, и жрец понял его. Он вздохнул, пожал плечами и склонился над легионером. Но едва жрец протянул руку к ране, как его вдруг стала бить мелкая дрожь, точно в лихорадке. Марк почувствовал, что магия уже действует, но, не успев закончить свою работу, жрец упал навзничь. Он потерял сознание.

— Проклятье, — взвыл Горгидас. Он подбежал к другому жрецу в голубой тунике и, не обращая внимания на протесты служек, поволок его к раненым. Но жрец только пожал плечами и с сожалением развел руками. Горгидас понял, что этот жрец исцелять не умеет. Он выругался и в отчаянии топнул ногой. Гай Филипп схватил его своими ручищами.

— Ты что, с ума сошел? Он вылечил двух обреченных людей. Будь же благодарен хотя бы за это — посмотри на бедного жреца. Помощи от него сегодня как от пустого кувшина.

— Двоих? — Горгидас сделал тщетную попытку вырваться из железных клещей ветерана. — Я всех их хочу спасти!

— И я тоже. Я тоже. Они хорошие ребята и заслуживают лучшей участи. Но ты убьешь этого целителя, если заставишь его продолжать работу. А уж тогда он не сможет больше спасти никого.

— Некоторые из них умрут уже сегодня, — ответил Горгидас, немного успокоившись. Как всегда, в словах центуриона была правда — пусть жестокая и горькая.

Гай Филипп ушел отдать приказание легионерам — пора было ставить лагерь на ночь. Марк и Горгидас остались ждать, пока жрец придет в себя. Через несколько минут он очнулся и неуверенно поднялся на ноги. Трибун низко поклонился ему — гораздо ниже, чем Ворцезу. Это было справедливо. Сегодня жрец сделал для римлян куда больше, чем Ворцез.

В этот вечер Скаурус собрал для совета несколько своих офицеров, чтобы договориться о том, что им делать дальше. Подумав немного, он позвал Гая Филиппа, Горгидаса, Квинта Глабрио, Юлия Блезуса и Адиатуна-иберийца. Когда же в его палатку ввалился Виридовикс, он решил и ему дать возможность присутствовать на совете — в конце концов Марку пригодится сейчас любая идея, любое мнение. В Галлии, когда за его спиной стояла могучая Римская республика, он принял бы решение сам, единолично, и передал бы его по команде. А сейчас — не теряет ли он свой авторитет, советуясь с подчиненными? Пожалуй, нет, ситуация слишком далека от привычной военной обстановки, когда все можно было разрешить одним приказом. Римляне были республиканцы — и большее число голосов могло перевесить один голос командира.

Блезус заговорил:

— Мне кажется, командир, что нас нанимают на службу королю-варвару. Но разве мы какие-нибудь парфяне?

Гай Филипп пробормотал что-то в знак согласия. Виридовикс был с ним заодно — по его мнению, римляне следовали приказам своих командиров слишком уж слепо. Галл и старший центурион с недоумением переглянулись. Им совсем не по душе было неожиданно для самих себя оказаться единомышленниками. Марк усмехнулся.

— Вы заметили, с каким видом местный начальник смотрел на нас? — сказал Квинт Глабрио. — Для него варварами были мы.

— Я тоже обратил на это внимание, и мне это отнюдь не понравилось, — сказал Скаурус.

— Они, возможно, и правы, — подал голос Горгидас. — И Секст Амуниций сказал бы то же самое. Вчера он стоял одной ногой в могиле, а сегодня преспокойно стирает свои тряпки возле палатки. Кем бы эти видессиане ни были, они знают многое, чего не знаем мы.

— Гай Филипп и я тоже заметили это, — сказал Марк и добавил несколько слов о стременах и подковах лошади Зимискеса. Глабрио кивнул — он тоже это отметил. Виридовикс заявил, что и он не упустил этих деталей, ведь он всегда внимательно следит за всем, что имеет отношение к войне. Блезус и Адиатун выглядели удивленными.

— Самое важное — понять, что случится с нами, если мы не присоединимся к видессианам, — сказал Квинт Глабрио.

«Младший центурион обладает даром доходить сразу до сути дела», — подумал Марк.

— Мы не можем оставаться солдатами и быть не у дел в чужой стране, — проговорил Гай Филипп неуверенно. — Я слишком стар, чтобы заняться грабежами, а это самое лучшее, на что нам можно рассчитывать в таком случае. Нас не так много, чтобы что-нибудь здесь завоевать.

— А если мы разоружимся, нас съедят живьем, превратят в рабов или… Что там они делают с чужеземцами?.. — спросил Марк. — Когда мы вместе — мы сила, но поодиночке каждый из нас здесь ничто.

С того момента, как они встретили Зимискеса, трибун и сам пытался найти лучший выход, чем стать наемником, но не нашел его. Он надеялся на то, что у других возникнут какие-то идеи, но похоже, что этот выход действительно был единственным.

— Нам повезло, что видессиане нуждаются в солдатах, — заметил Адиатун. — Иначе они бы уже охотились за нами.

Адиатун-ибериец, иностранец на службе римского легиона, давно чувствовал себя наемником. Он не мог рассчитывать на римское гражданство до ухода в отставку. Возможно, поэтому его не слишком печалила мысль о службе Видессосу.

— И скорее всего, мы навряд ли узнаем, где Рим, — подытожил Гай Филипп. Все кивнули, и на их лицах было куда меньше надежды, чем несколько дней назад.

Чужие звезды в ночном небе снова и снова напоминали Скаурусу, как далеко от дома находятся его легионеры. Целительная магия видессианского жреца нанесла ему еще больший удар — так же как и Горгидас, трибун знал, что ни один римлянин, ни один грек не мог сравниться с этим жрецом.

Гай Филипп был последним, кто покинул палатку Скауруса. Он отдал трибуну почетный салют, как на параде.

— Привыкай, — сказал он, крякнув при виде замешательства Марка. — В конце концов, ты — наш Цезарь.

Оторопев поначалу, Марк расхохотался. Но когда он лег в постель, он неожиданно понял, что старший центурион был прав. Если уж на то пошло, Гай Филипп даже преуменьшил то, что с ним произошло. Даже Цезарь никогда не командовал всеми римлянами. Мысль эта была неожиданной, и он не мог заснуть полночи.

Спустя два дня возле городских ворот образовался временный рынок. Товары и продукты были хорошими, а цена, которую просили за них местные жители, — приемлемой. Марк с облегчением думал о том, что большинство его солдат, перед тем как выйти в опасный поход, оставили почти все свои деньги у банкиров легиона. Это было тем более важно, что официально римляне еще не числились на службе Видессоса. Ворцез заявил, что дело уладится очень скоро. Он послал гонца на юг, в столицу, с донесением о прибытии римлян. Скаурус заметил, что Проклос Мазалон исчез из города одновременно с гонцами Ворцеза. Из осторожности он не стал говорить об этом Зимискесу, который остался с легионом как своего рода неофициальный ординарец, несмотря на явное неодобрение Ворцеза. И тут были интриги и борьба за власть..

Миссия Мазалона, должно быть, оказалась удачной, потому что имперский чиновник, который прибыл в Имброс через десять дней, чтобы проинспектировать странных солдат, был не из тех людей, что нравились Ворцезу. Это был не бюрократ, а воин-ветеран, который терпеть не мог формальностей и считал, что нужно держаться поближе к делу. Он вообще очень напоминал Марку Гая Филиппа.

Имперский чиновник, которого звали Нефон Комнос, прошел через временный лагерь римлян, разбитый под стенами Имброса. Образцовый порядок, аккуратность и чистота сразу вызвали его восхищение. Когда проверка была закончена, он спросил у Марка:

— Клянусь адом, человек, откуда пришли твои люди? Ты знаешь искусство войны и приемы боя лучше, чем мы; ты появился в Империи, не пересекая ее границ. Как это могло случиться?

Скаурус и его офицеры использовали каждую свободную минуту для того, чтобы изучать видессианский язык, разговаривая с Зимискесом, со служками и слугами Ворцеза, со жрецами, которые очень удивились желанию трибуна учиться читать и той быстроте, с которой он запоминал слова их языка. После своей родной латыни и греческого изучить еще один язык не составляло для Марка большой трудности. Но это касалось только чтения. Когда дело доходило до разговора, он чувствовал себя не столь уверенно. И все же мало-помалу он начинал понимать живую речь. Однако ему было очень трудно объяснить, каким образом его забросило в Видессос, не говоря уж о том, чтобы убедить слушателей в своей правдивости.

Он попытался растолковать это Комносу. С помощью Зимискеса он рассказал все, что с ним случилось, и ждал недоверчивого возгласа. Однако этого не произошло. Комнос нарисовал на груди знак Солнца.

— Фос, — прошептал он, имея в виду солнечное божество. — Великая магия, вот что это такое. Друг мой римлянин, вы, должно быть, нация великих волшебников.

Удивленный тем, что над ним не смеются, Марк тем не менее был вынужден не согласиться. Комнос заговорщически подмигнул:

— Пусть это будет твоя тайна. Наш жирный слизняк Ворцез станет лучше обращаться с тобой, если узнает, что ты в случае чего сможешь превратить его в ящерицу. Я думаю, чужеземец, имперские воины смогут многому научиться у тебя. Может быть, ты обучишь халога (он показал на высоких светловолосых северян, почетных стражей Ворцеза) и сумеешь убедить их в том, что война — это нечто большее, чем дикая конная атака, сметающая на своем пути все, что не понравилось вождю? И еще я скажу тебе вот что: для битвы с проклятым Каздом — пусть Скотос унесет его в ад! — нам нужны воины. Казд высасывает кровь из наших западных провинций.

Комнос бросил взгляд на север. Пыльные серые тучи собирались над горизонтом, суля зимние холода и метели. Он задумчиво потер подбородок.

— Ничего, если тебе придется подождать до весны, прежде чем вы придете в город? — спросил он Марка, слегка нажимая на слово «город»и тем самым давая понять, что речь идет о Видессосе, столице Империи. — Это даст нам время хорошо подготовиться к вашей встрече…

Им нужно время для того, чтобы утрясти свои интриги, понял Марк. Но предложение Комноса устраивало его, и он согласился.

Спокойная зима в Имбросе даст возможность легионерам спокойно отдохнуть, восстановить силы, выучить язык, познакомиться с обычаями этой земли. Им никто не будет мешать, как это легко могло бы случиться в столице.

Вскоре Марк и Комнос стали хорошими друзьями. Раденос Ворцез внезапно исполнился необыкновенной предупредительности и чем мог помогал римлянам. Он держался весьма осторожно и во время разговора с легионерами озирался по сторонам. Скаурус понял, что он побаивается имперского чиновника, и Комнос стал ему еще милей.

Тучи шли с севера. Осенние дожди начались сразу же после уборки урожая. Один за другим ливни поливали землю, вбивая в нее последние опавшие листья, превращая все дороги и тропы в непроходимые реки грязи, просачиваясь в каждую щель казармы, наспех возведенной римлянами. Легионеры ругались, заделывали дыры и не успевали сушить свою одежду. Вдобавок ко всему на оружии, доспехах и инструментах появились пятна ржавчины.

Вскоре наступили настоящие холода, и сырая земля стала твердой, как камень. Ее покрыли снежные сугробы в человеческий рост. Только тогда Марк понял, почему в этой стране, где климат был так непохож на италийский, накидки и плащи были роскошью, а длинные штаны необходимостью. Он и сам стал носить такие каждый день.

В подобные холода гимнастические упражнения уже не были надоевшей обязанностью, которой хочется избежать. Они помогали согреться и размять одеревеневшие от холода мышцы. Римляне посвящали им каждую свободную минуту. Гай Филипп гонял солдат беспощадно. За исключением тех дней, когда бушевали особенно сильные метели, они бегали по тридцать — тридцать пять километров. Центурион был старше всех и по возрасту, и по положению, но и он бежал по снегу наравне с молодыми воинами. В лагере он тоям находил людям занятия. Как только его видессианский язык стал удобопонятен, он попросил местных жителей сделать тяжелые щиты из двойного ряда толстых прутьев и деревянные мечи для тренировок. Он установил в лагере деревянные и кожаные щиты, и легионеры отрабатывали на них удары мечом и копьем, доводя боевое искусство до совершенства. Чтобы солдаты не уставали от монотонных упражнений, он придумывал новые. Гай Филипп приказал Адиатуну обучить солдат владеть пращой. Единственный традиционный вид спорта, который он исключил, было плавание. Даже железный Гай Филипп не позволил себе загонять солдат в ледяную воду.

Легионеры устраивали учебные поединки с защищенными наконечниками и тупыми мечами. Сначала только друг с другом, а потом и с халога — в гарнизоне Имброса их было человек триста. Высокие северяне были опытными солдатами, как и их противники римляне. Но, подобно галлам, они бились в одиночку или кланами, а не строем. Если первой атаке удавалось разрушить строй римлян, то победа была им обеспечена, но гораздо чаще высоким щитам легионеров и их длинным копьям удавалось удержать противников на расстоянии. Когда халога уставали, римляне переходили в наступление.

Во время учебных боев Марк следил за тем, чтобы не скрестить свой меч с мечом кельта, опасаясь, что и солдаты, и все вокруг будут сметены могучей чародейской силой, заключенной в оружии. Меч его ничем не выделялся среди прочих, когда трибун сражался с легионерами. Но когда Марк обращал оружие против солдат гарнизона, он оставлял позади себя такое количество расщепленных щитов и помятых кольчуг, что заслужил себе репутацию бойца сверхчеловеческой силы. Он заметил, что то же относилось и к Виридовиксу.

Командир гарнизона был одноглазый гигант по имени Скапти, сын Модольфа. Этот халога был уже немолод, волос у него осталось немного, и потому трудно было сказать, сколько серебра пробилось сквозь их былое золото. Он был человеком дружелюбным и, как любой опытный воин, интересовался боевыми приемами вновь прибывшего отряда. Но с ним Марк держался осторожно. Своим суровым квадратным лицом, сухим голосом и постоянной сосредоточенностью на одной лишь войне старый воин очень напоминал Марку матерого волка. Виридовиксу же, наоборот, халога очень нравился.

— Они довольно суровые ребята, — отмечал он. — И постоянно готовы к смерти, я к такому не привык. Но сражаются они как настоящие мужчины. И пьют тоже как мужчины, — добавил он с усмешкой.

Последнее, как выяснил Марк через несколько дней, было сказано даже слишком мягко. После целых суток неустанного пьянства галл и дюжина северян устроили жуткую потасовку, в результате чего почти до основания разрушили таверну и избили с десяток посетителей.

Последствием этого подвига был визит в римский лагерь Ворцеза.

В последнее время Марк видел его не часто. Он почти забыл о драке, но когда узнал, что гипастеос хочет, чтобы трибун оплатил все убытки, наотрез отказался. Раздраженный Марк указал Ворцезу на то, что взваливать на него все расходы — явная несправедливость, так как лишь один из его солдат участвовал в безобразии, в то время как остальные собутыльники Виридовикса находятся под командованием самого гипастеоса. Ворцез решил вообще замять дело, но Марк знал, что губернатор затаил в душе злобу.

— Возможно, тебе стоило поискать компромисс, — сказал Горгидас. — Насколько я знаю нашего друга-кельта, его взнос в эту драку был довольно щедрым.

— Это меня не удивляет. Но Ворцез вытянет из тебя всю кровь по капле, если ты хоть раз ему уступишь. Интересно, — тут Марк усмехнулся, — как он будет выглядеть, если превратить его в ящерицу?

Как и вся Империя, Имброс праздновал наступление весны. Этому событию были посвящены специальные молитвы, и жрецы читали их с высоких голубых храмовых куполов. На всех перекрестках весело пылали костры, и горожане прыгали через них, чтобы удача и веселье не покидали людей в наступившем году. На замерзшем озере люди катались по льду, падая и хохоча. Похоже, что падения доставляли им столько же радости, сколько игроку — удачный бросок мяча в ворота.

В центральном театре Имброса выступала труппа мимов. Марку стало казаться, что он не так уж далек от Рима. Эти представления были очень похожи на те, что разыгрывали мимы в его родной Италии. Отсутствие диалогов делала пантомиму более доступной для римлян.

Вверх и вниз по лестницам и проходам между скамьями театра сновали разносчики, предлагая свой товар: амулеты и талисманы, жареных птиц, чаши горячего вина со специями, снежные шарики, политые сиропом, и множества других вещей.

Пантомимы были увлекательными и злободневными. Одну из них Марк особенно запомнил. Человек, одетый в золотую расшитую накидку (пародия на Императора Маврикиоса, — догадался трибун) был пастухом. Он пытался спасти свое стадо от вора-кочевника, в то время как сын пастуха, трусливый толстый человечек, цеплялся за его руку и мешал каждому его движению…

Смысл второй пантомимы был еще прозрачнее. В ней изображалось разрушение Имброса. Высокий, худой и очень смешной человек в рыжем парике и с фальшивыми усами разваливал одно за другим здания города. Виридовикс, который тоже находился в это время в театре, яростно взревел:

— Это совсем не так было, совсем не так! — Но и он смеялся так же сильно, как и все вокруг.

В толпе торговали не только разносчики вина и еды. Хотя слишком легкая одежда могла стать причиной простуды, веселых девиц было нетрудно заметить среди посетителей. Походка, яркая косметика, манера держаться, — все это привлекало взоры клиентов.

Марк обратил внимание на красивую девушку, черноволосую, в куртке из овечьей шерсти и узкой зеленой юбке. Она улыбнулась ему в ответ и стала пробираться сквозь толпу, протискиваясь между двумя толстыми булочниками. Но всего лишь в нескольких шагах от Скауруса девушка вдруг резко повернулась и пошла прочь. Недоумевая, он хотел пойти за ней следом, как кто-то неожиданно и мягко взял его под руку.

Это был тот самый жрец с острыми чертами лица, который благословил и исцелил римлян, когда они только что прибыла в Имброс.

— Приятная неожиданность, — сказал он.

Скаурус подумал о том, что существуют и более приятные неожиданности, равно как и способы проводить время, но говорить об этом не решился. Жрец этот был крупной фигурой в городе.

Тот продолжал:

— Мне кажется, я еще не видел тебя и твоих людей у наших святынь. Ты прибыл издалека и, должно быть, не знаком с нашей верой. Теперь же, когда ты знаешь наш язык и наши обычаи, мы могли бы обсудить эту тему.

— Разумеется, — не вполне искренне согласился Марк.

Пробираясь вслед за жрецом через заснеженные, обледеневшие улицы Имброса к главному храму, он ломал голову над двумя вопросами. Во-первых, трибун не имел ни малейшего желания вступать в теологические споры. Как и многие римляне, он, конечно, молился богам, но не собирался терять дорогое время на глубокое изучение религии. Видессиане были куда более набожны и значительно более нетерпимы. Но гораздо важнее было то, что Марк не знал имени жреца. Он избегал называть себя всякий раз, когда Марк пытался это выяснить, и трибун тщетно рылся в своей памяти.

Они подошли к двери храма Фоса. Сладковатый дымок благовоний и пение хора встретили их у входа. Скаурус был настолько погружен в свои думы, что едва заметил, как служка низко поклонился его пожилому спутнику. Затем молодой жрец тихо промолвил:

— Фос да пребудет с тобой, старейший Апсимар, и с тобой, мой друг-чужеземец.

Тепло и уважение, которое Марк вложил в свое рукопожатие, заставили маленького бритоголового человека моргнуть в замешательстве.

В центре молитвенного зала, под круглым куполом, который поддерживала колоннада, стоял ярко освещенный алтарь Фоса. У алтаря полукругом выстроились жрецы, погруженные в молитву. Апсимар остановился в темном углу колоннады. Затем он сделал Марку знак, призывая его следовать за ним.

Пройдя длинным полукруглым коридором, жрец остановился возле двери из необычного темного дерева, искусно украшенной резьбой. Апсимар вытащил длинный ключ толщиной в палец и, открыв дверь, отошел в сторону, освобождая римлянину дорогу.

В маленькой келье царила кромешная тьма. Апсимар зажег свечу. Теперь Марк увидел стопки книг. Не свитки пергамента, к которым он был привычен, а видессианские книги. Маленькие квадратные страницы их были скреплены и покрыты обложкой из дерева, металла или кожи. Он удивился тому, что Апсимар мог чихать при слабом свете свечи и не ослепнуть после этого (жрец до сих пор сохранил прекрасное зрение).

Стены комнаты были покрыты изображениями солнечного божества. Главной темой фресок была борьба: воин в сверкающих золотых доспехах поражал мечом черного всадника на черном коне. Тот же золотой рыцарь пронзал копьем черную пантеру. На некоторых фресках яркий золотой диск солнца пронизывал лучами густой темный туман.

Апсимар сел в твердое неудобное кресло с прямой спинкой, рядом со своим, заваленным книгами, столом, и предложил Скаурусу место напротив. Жрец наклонился к Марку.

— Расскажи мне немного о твоей вере.

Не зная с чего начать, Марк перечислил римских богов: Юпитер — бог-громовержец, его брат Нептун — повелитель моря, Вулкан — кузнец, бог войны — Марс… Церера — богиня плодородия…

При каждом новом имени лицо Апсимара вытягивалось все больше и больше. Наконец он хлопнул ладонью по столу. Ошеломленный Марк замолчал. Апсимар недовольно покачал головой.

— Еще один детский пантеон, — воскликнул он. — Не лучше, чем то чудовищное сборище жалких божков, в которых верят халога! Я был о тебе лучшего мнения, римлянин Ты и твои солдаты казались мне цивилизованными людьми, а не варварами, единственная радость которых состоит в том, чтобы устроить резню.

Эта вспышка была для Марка не совсем ясной, но одно он понял хорошо: Апсимар невысоко ставил римских богов. Он подумал с минуту. Не рассказать ли жрецу о стоицизме? По его мнению, стоицизм был, скорее, философией, а не религией, но, возможно, эти идеи Апсимару понравятся. Он изложил моральную основу этого учения: настойчивость, примат нравственности, мужество и отрицание боли, самоконтроль, отрешение от бурных эмоций, которым столь подвержены люди. Мысль, по мнению стоиков, не уступает огню наравне с другими элементами, и вместе с ним она образовала и организовала Вселенную, объяснял Марк.

Апсимар одобрительно кивнул.

— С точки зрения и моральных ценностей, и общих идей эта религия намного лучше и ближе к истинной. А сейчас я скажу тебе, в чем истина.

Трибун приготовился выслушать краткую лекцию о славе солнечного божества и порадовался, что забыл упомянуть о боге Солнца Аполлоне.

Но истина, как ее видел Апсимар, не была связана только с богом-Солнцем. Видессиане, как узнал из беседы Марк, рассматривали Вселенную как поле битвы между двумя божествами: богом Фосом, добрым началом, и дьявольским порождением Зла — Скотосом. Свет и Тьма были их символами.

— Поэтому огненный шар всегда венчает наши храмы. Солнце — самый могучий источник света. Но это все-таки только символ. Лучи Фоса ярче, чем свеча, стоящая перед нами, — сказал жрец.

Фос и Скотос сражаются не только в окружающем нас мире, но и в душах людей. Каждый может сделать свой выбор — кому служить, и от этого выбора зависит судьба человека в ином мире. Те, кто выберет Добро, обретут вечную жизнь после смерти, в то время как поклоняющиеся Злу попадут в объятия Скотоса, где их ждут вечные муки в холодной темноте. Но даже вечное блаженство душ добрых людей подвергнется опасности, если Скотос победит Фоса в этом мире.

Мнения на этот счет различны. В Империи Видессос безоговорочно верят в победу Фоса. Другие не так в этом убеждены.

— Я знаю, что скоро ты поедешь в столицу, — сказал Апсимар. — Там ты встретишь множество людей с Востока. Не подпади под влияние их ереси.

Он рассказал, что около восьмисот лет тому назад варвары кочевники, известные под названием «Камор», вторглись в те места, где сейчас расположены восточные провинции Империи. После десятилетий войны, убийств и разрушений два наиболее крепких каморских государства — Катриш и царство Агдер — в конце концов остались под властью Видессоса. Но после вторжения часть восточных провинций, включая Катриш и Агдер, предались опасной ереси. Памятуя о долгой ночи страданий и разрушения, через которые прошли эти земли, теологи не считали больше победу Фоса неизбежной. Они полагали, что борьба между Добром и Злом находится в устойчивом равновесии.

— Они утверждают, что такая доктрина дает больше возможностей для проявления человеческой воли — Апсимар фыркнул. — В действительности же она делает Скотоса во всем равным Фосу и столь же приемлемым. Разве к этому мы должны стремиться?

Он не дал Марку возможности ответить на этот вопрос и продолжал описывать еще более искаженное учение, которое появилось на островах княжества Намдален в последние двести лет. Намдален не был под властью Камора, но зато он был захвачен пиратами с Халва, которые пытались подражать видессианскому образу жизни даже тогда, когда оторвали кусок видессианской земли.

— Они дураки. Пытаются найти компромисс между нашей верой и ужасными воззрениями Востока. Они отказываются признавать победу Фоса безоговорочной и в то же время утверждают, что все люди должны действовать так, как определила им судьба еще до их рождения, и слепо верить. И это они называют теологией? Назвали бы это лучше лицемерием!

В Видессосе, как понял Марк, в ходу была вытекающая из всех этих рассуждений мрачная логика, согласно которой любые сомнения в вере были на руку Скотосу, поэтому все, кто от нее отклоняются, обязаны возвратиться к истине, а в случае необходимости еретиков загоняли назад силой. Марк привык к римской терпимости (а может, равнодушию) к различным религиозным учениям, поэтому фанатизм и жестокость видессианской веры его обеспокоили и показались ему страшными.

Изложив основные тезисы своей религии, Апсимар вкратце рассказал и о других, известных ему. Кочевники Камора в степях Пардрайи (и чем дальше мы держимся от них, тем лучше) верят шаманам, и они не намного лучше тех, кто поклоняется дьяволу. Их родичи, живущие в Казде, еще хуже: они открыто служат Скотосу и приносят ему в жертву животных и людей. Среди чужаков ближе всех к истинной вере халога, потому что их мировоззрение поощряет смелость и справедливость.

— Этого у них достаточно, — одобрительно заметил Апсимар, — но на них нет благодати Фоса. Этим обладают лишь последователи истинной веры.

От обилия странных названий и имен у Марка закружилась голова. Чтобы прийти в себя, он спросил Апсимара:

— Есть ли у тебя карта, чтобы я мог взглянуть на страны, где живут все эти люди?

— Конечно, — ответил жрец.

«В конце концов, — подумал Марк, — вся эта теологическая беседа дала больше, чем я рассчитывал».

Апсимар подошел к забитой книгами полке и протянул руку. Как по зову, томик сам прыгнул к нему в ладонь. Жрец склонился над ним, и трибун был рад, что у него появилось несколько секунд, чтобы придать лицу нормальное выражение. Никогда — ни в Медиолане, ни в Риме, ни в Галлии — он не видел ничего подобного. Легкость, с которой жрец сделал это, поразила его даже больше, чем исцеление солдат. Для Апсимара подобные вещи были сущей безделицей. Он повернулся к Марку.

— Вот где мы находимся, — сказал он, указывая пальцем на карту.

Склонившись к карте совсем низко, трибун с трудом прочитал слово «Имброс».

— О, прошу прощения, — вежливо сказал Апсимар, — читать при свете свечи не очень-та легко.

Он пробормотал что-то, вытянул вперед левую руку, и вдруг над картой неизвестно откуда появился яркий свет. На этот раз Скаурусу пришлось напрячь все свои силы для того, чтобы не удрать отсюда. «Нет ничего удивительного в том, что Апсимар сохранил превосходное зрение, — подумал он, постукивая зубами от страха, — у жреца всегда была наготове лампа для чтения».

После первой вспышки изумления еще больший страх пронизал трибуна до костей. Карта была очень подробной, даже с первого взгляда Марк видел, что она гораздо точнее тех, с которыми он встречался в Риме. Но земли и страны, обозначенные на ней, были ему совершенно незнакомы. Где же Италия? Как бы грубо ни была сделана карта, италийский «сапог» не мог исчезнуть совсем. Он не находил его, как не находил и других известных ему стран. Вглядываясь в странные очертания империи Видессос и ее соседей, читая незнакомые названия — море Моряков, Северное море, Видессианское море — он лишний раз понимал: то, чего он боялся с той минуты, как скрестил свой меч с мечом Виридовикса, произошло. Он подозревал истину еще при первом чародействе Апсимара. Это был чужой мир. Мир, из которого не было дороги назад.

Прощание со жрецом было скомкано. Как только Марк оказался на улице, он немедленно направился к ближайшей таверне. Он просто нуждался сейчас в стакане вина, а еще лучше — в целой бутылке, чтобы немного успокоиться.

Вино, похоже, оказало свое волшебное действие. Даже обладая колдовским могуществом, люди остаются людьми, сказал он сам себе. Зная все это, можно продолжать жить и даже преуспевать. Марк взял еще один стакан вина. Потом вспомнил о деле, от которого его отвлек Апсимар. Сможет ли он разыскать ту девушку со светлыми глазами? Трибун засмеялся. Интересно, какую роль играла любовь в борьбе между Фосом и Скотосом? В конце концов он решил, что это не имеет значения, и вышел из таверны

3

Сильные метели, которые, казалось, хотели смести все с лица земли, прошли, и зима неожиданно уступила свои права весне. Точно так же как и осенью, дороги Империи снова превратились в непроходимые болота. Марк, в нетерпении ожидавший известий из столицы, ворчал себе под нос, вопрошая, наделена ли рассудком нация, которая защищает копыта своих лошадей подковами и в то же время лишает себя возможности пользоваться ими в течение большей части года.

Деревья начали покрываться зеленью, и тогда с ног до головы забрызганный грязью гонец доскакал наконец до Имброса с юга. Как предсказывал Нефон Комнос и как надеялся Марк, он привез в своем кожаном планшете для документов приказ римлянам отправляться в Город, в Видессос.

Ворцез даже не скрывал своей радости, когда римляне покидали Имброс. Хотя они и вели себя более или менее пристойно — во всяком случае, для наемников, — город с их приходом все равно отбился от рук. В большинстве случаев римляне следовали указаниям гипастеоса, но он слишком привык к тому, чтобы подчинение было беспрекословным.

К удивлению Марка, Скапти, сын Модольфа, пришел проститься с ним. Высокий халога сжал руку трибуна двумя ладонями по обычаю своей страны. Холодно глядя на римлянина, он произнес:

— Я думаю, мы еще встретимся, и в гораздо менее приятном месте. Для меня было бы лучше, чтобы этого не случилось. Но мы увидимся.

Не зная, что и думать об этом, трибун задал вопрос о летней кампании — нет ли каких-нибудь новостей. Скапти фыркнул при мысли об этих мелочах:

— Будет так же, как всегда, — сказал он и ушел в Имброс.

Пристально глядя ему вслед, Марк размышлял о том, так ли халога слепы в своей вере, как это утверждал Апсимар.

Марш в Видессос был приятным недельным переходом по равнине, поросшей виноградниками, сливами, тополями и ивами, мимо полей ржи и пшеницы. Эта земля, поля, ярко-голубое небо до боли напоминали Горгидасу его родную Грецию. Чудесный пейзаж и печаль по родине делали его одновременно и оживленным, и задумчивым.

— Когда вы наконец остановитесь? — не выдержал Виридовикс. — Еще один месяц — и не будет никакой разницы между этой дорогой и раскаленной сковородкой. Лично я не ставлю перед собой цели быть зажаренным заживо. А вино — неплохая штука, но я предпочитаю его в кувшинах, а не в виде гроздьев, налитых соком, если ты понимаешь, что я имею в виду. Что касается оливок, то о них скорее зубы сломаешь, чем съешь. А оливковое масло ужасно воняет и на вкус просто отвратительно.

Огрызаясь в ответ, Горгидас разозлился до такой степени, что утратил всю свою задумчивость. Марк поймал взгляд Виридовикса, ухмылявшегося за спиной раздраженного врача, и его уважение к кельту возросло, если можно так выразиться, на несколько дюймов.

Дорога шла под гору, и вскоре они оказались на берегу моря. Им оставался всего день ходьбы на север до столицы. Деревни и города виднелись по обе стороны дороги. Некоторые из них были довольно крупными, и их становилось все больше.

Проходя через один из больших городов, Гай Филипп сказал:

— Если это пригород, интересно, каков же из себя сам Видессос?

Марку хотелось думать, что столица будет все же менее внушительной, чем Рим. В полдень, на восьмой день похода, он смог сравнить свои предположения с реальностью, и реальность не утешила его. Город был великолепен. Он располагался на треугольном участке суши у самого пролива, который Зимискес назвал Бычьим Бродом. Название не слишком далеко уводило от истины, так как противоположный берег лежал всего в километре и, несмотря на легкий туман, можно было видеть пригороды столицы. Ближайший из них, как узнал трибун, назывался просто Напротив.

Насколько красив был сам город, настолько великолепны были и его предместья. С двух сторон столица была окружена водой, с третьей ее защищали мощные фортификационные укрепления — более внушительные, чем Марк даже мог себе представить. Сразу за рвом, глубина которого была не менее двадцати метров, шла высокая земляная насыпь, укрепленная фашинами и глиной. За ней возвышалась первая крепостная стена, высотой в десять — двенадцать метров. Через каждые пятьдесят — сто метров высились сторожевые башни. Вторая стена, почти такая же высокая, как и первая, сложенная из более крупных камней, была возведена на расстоянии пятидесяти метров от первой и шла параллельно ей. Башни главной стены (не все они были квадратными, встречались и круглые, и восьмигранные) были расположены таким образом, чтобы огонь из них мог покрыть то небольшое пространство, которое бы ускользнуло от стрелков со стены.

Гай Филипп остановился, пораженный этими грандиозными плодами человеческого труда.

— Скажи мне, — обратился он к Зимискесу, — был ли этот город когда-нибудь в осаде?

— Он никогда не был осажден внешним врагом, — ответил тот, — хотя во время гражданских войн дважды был сдан предателями.

Могучие стены не скрывали города, как это было в Имбросе. Видессос, как и Рим, стоял на семи холмах. Марк видел здания из дерева, кирпича и обожженной глины, подобные тем, что он встречал в Имбросе, немало здесь было и великолепных дворцов и вилл, построенных из гранита, облицованного разноцветным мрамором. Многие из них утопали в зелени парков и садов, оживляющих бледный камень. Повсюду высились золотые купола храмов Фоса Остроносые транспортные корабли, перевозящие зерно, гордые галеры и торговые суда из всех известных видессианам стран стояли в порту.

Повсюду суетились и спешили шумные толпы людей. Издалека они казались муравьями, которым дела нет до приближающихся римлян. Это действовало отрезвляюще. Разве могла горстка пришельцев что-либо изменить в таком огромном городе?

Подобные мысли посетили многих, а кое-кто даже высказал их вслух Тогда Квинт Глабрио заметил:

— Видессиане не наняли бы нас, если бы не нуждались в этом.

Трибун был благодарен ему за это.

Зимискес провел римлян через двое больших ворот в город. Он объяснил:

— Почетный караул будет эскортировать вас в Видессос через Серебряные Ворота.

Марк понятия не имел, почему ворота назывались Серебряными. Их могучие порталы и острые шипы были сделаны из железного дерева, обитого бронзой; по длинным царапинам и сколам можно было предположить, что они выдержали немало битв. Над каждыми из ворот висели парадные изображения Фоса.

— Грудь вперед, сплотить ряды, ленивые бродяги! — рявкнул на легионеров Гай Филипп, хотя они и так шли ровным строем. — Это больной город, и я не хочу, чтобы нас приняли за праздношатающихся бездельников!

Как и обещал Зимискес, почетная стража ждала их у дверей — всадники на горячих конях. Во главе отряда стоял улыбающийся Нефон Комнос, который спрыгнул с коня, чтобы пожать руку Скаурусу.

— Я рад нашей встрече, — сказал он. — До казармы всего полчаса ходьбы. Я надеюсь, что ты не станешь возражать, если я попрошу вас пройти к ней строем. Это зрелище даст людям возможность немного привыкнуть к вашему виду.

— Отлично, — согласился Марк. Он ожидал чего-то подобного.

Видессиане любили пышные церемонии и проводили их с большой помпой. Все их внимание было сосредоточено на солдатах.

Три небольших отряда почетной охраны, похоже, были больше заняты наблюдением друг за другом, чем за римлянами. Отряд под командой Комноса был эскадроном акритаи — видессиан, внешне напоминающих Зимискеса и Мазалона. Они не могли удержаться от любопытства и время от времени поглядывали на римлян. Слева от легионеров находилась банда (другого слова Марк не мог найти, увидев это весьма иррегулярное воинское соединение) кочевников из пардрайских степей. Смуглые, коренастые, с курчавыми бородами, они сидели на низкорослых степных лошадках, их нагрудные панцири были сделаны из кожи, а шапки — из лисьего меха. За спиной висели кривые двойные луки и колчаны со стрелами.

— Пехотинцы, — презрительно сказал один из них, произнося это слово с жестким акцентом. Он сплюнул, демонстрируя свое пренебрежение к римлянам. Марк смотрел на него в упор, пока кочевник не покраснел и не отвел глаза.

Трибун долго пытался угадать, откуда происходили воины третьего отряда. Это были высокие, сильные люди в прочных латах, на конях самых крупных, каких только доводилось видеть Марку, вооруженные тяжелыми копьями и прямыми рубящими мечами. В их облике было что-то от халога, но они не выглядели (как там выразился Виридовикс?) мрачными ребятами, как те наемники с севера. Кроме того, волосы почти у половины из них были темными. Это были, кстати, первые люди, брившие бороду, которых увидел здесь Скаурус. Единственная страна, откуда они могли прийти, — решил он, — было княжество Намдален. Их повелители халога смешали свою кровь с кровью бывших подданных Видессоса, от которых они многому научились.

Во главе отряда стоял суровый воин лет примерно тридцати. Его черные глаза и загорелое лицо в обрамлении мягких пшеничного цвета волос производили странное впечатление. Воин склонился в высоком седле, приветствуя римлян:

— Похоже, ты привел хороших солдат, — сказал он трибуну, сжав его руку, по обычаю халога, двумя ладонями. — Меня зовут Хемонд из Метепонта, я родом из Княжества.

Таким образом, догадка Марка подтвердилась. Хемонд продолжал:

— Когда вы обживетесь на новом месте, найдите меня, хорошо? Посидим за кувшином вина, потолкуем о доме. Я слышал, что твоя родина — странное место, расположенное очень далеко отсюда.

— С удовольствием, — сказал Марк. Намдалени показался ему славным парнем, а его любопытство — достаточно естественным и потому дружелюбным. Этой зимой в Видессосе о римлянах ходили всякие слухи.

— Пошли, пошли, пора в путь, — сказал Комнос. — Хемонд, твои люди будут в авангарде, каморы пусть займут арьергард, а мы поедем на флангах.

— Слушаюсь, — ответил Хемонд, лениво отсалютовав видессианину.

Неожиданная поспешность Комноса озадачила Марка: только минуту назад он никуда не спешил. Может быть, он не хотел, чтобы римляне сближались с намдалени? Опять политические тонкости, подумал трибун, решив быть осторожным до тех пор, пока не уяснит все правила игры.

Видессианин, обладавший громовым голосом, повел процессию от стен города к казарме. Каждую минуту он возглашал:

— Дорогу храбрым римлянам, героическим защитникам Империи!

Улица, по которой они шли, опустела в мгновение ока, но с той же быстротой прохожие снова заполняли ее, с любопытством глазея на необычных солдат. Толпы зевак пришли полюбоваться парадом, нарушившим монотонность будничного дня. Широко раскрытые глаза, приветственные взмахи рук, — все это было необычно для легионеров. Они прошли через две большие площади, через рынок, где торговцы и покупатели почти не обратили на них внимания, они шли мимо памятников, колонн и статуй, воздвигнутых в честь императоров и давних побед Видессоса.

Единственная неприятность произошла в самом конце шествия. Возбужденный монах в грязной засаленной рясе выскочил на дорогу перед римлянами. Легион сразу остановился, и монах завизжал, сверкая безумными глазами:

— Бойтесь гнева Фоса, чужеземные нечестивцы! Горе нам, дающим приют еретикам в самом сердце Города Фоса!

В толпе прошел глухой ропот, сначала недоуменный, потом гневный. Краем глаза Марк увидел человека, хватающегося за камень. Ропот стал громче, теперь он был явно угрожающими Намереваясь остановить мятеж до того, как он начался, трибун пробился локтями сквозь строй намдалени, чтобы увидеть монаха. Словно узрев демона, щуплый человечек в ужасе отшатнулся и начертил символ солнца на груди. Из толпы кто-то выкрикнул:

— Еретик!

Показав, что у него нет оружия, Скаурус низко поклонился монаху, который тут же подозрительно уставился на него. Затем он начертил напротив сердца знак Фоса и ответил:

— Да будет с тобой благословение Фоса!

Изумление, появившееся на лице монаха, было почти смешным. Он бросился к римлянину и обнял его. Вот этого Марк с удовольствием бы избежал. Тяжелый запах изо рта, ряса, провонявшая тухлой рыбой, — Марк усилием воли заставил себя стерпеть, в тоске думая, что монах хочет его поцеловать, но тот, пробормотав несколько молитв, исчез в толпе, которая теперь горячо приветствовала римлян. Не сдержав облегченного вздоха, Марк вернулся к солдатам.

— Быстрое решение, чужеземец, — сказал Хемонд, подъехав к нему. — Мы могли попасть в большую заваруху.

— Это уж точно, — с чувством ответил трибун.

— Дорогу храбрым римлянам! — крикнул глашатай, и шествие двинулось дальше.

— Я и не знал, что ты решил поклоняться Фосу, — сказал Зимискес.

— О себея ничего не говорил, — возразил Марк.

Зимискес был неприятно удивлен.

Они прошли через последнюю площадь, большую, чем две предыдущие, через громадный амфитеатр овальной формы и оказались в квартале, застроенном красивыми зданиями, вокруг которых были разбиты аккуратные зеленые газоны с подстриженной травой и ухоженными кустами.

— Еще несколько минут, и я покажу тебе казарму, — сказал Комнос.

— Здесь? — переспросил пораженный Марк. — Но это слишком роскошно для нас.

Теперь была очередь видессианина удивляться.

— А где же должен жить отряд императорской гвардии, как не во дворце Императора?

На самом деле дворец Императора Видессоса был большим, широко разбросанным комплексом строений. Римляне поселились недалеко от императорской резиденции в четырех кирпичных бараках, построенных возле аллеи цитрусовых деревьев и кустов, покрытых пахучими цветами.

— Я видел и похуже, — усмехнувшись, сказал Гай Филипп, снимая перевязь с мечом и укладывая ее на свой чистый, набитый свежей соломой тюфяк.

Трибуну тоже было в новинку такое великолепие. Казарма была высокой, просторной, с хорошей циркуляцией воздуха. Рядом находились бани, а кухни здесь были лучше, чем многие харчевни. Правда, тут негде было уединиться, и это делало казарму менее уютной, чем, например, гостиница. Но если не считать этого, она была более чем роскошной.

— Здесь солдатам легко будет сорваться с привязи, — заметил Марк.

— За этим я послежу, — сурово заявил Гай Филипп.

Скаурус покачал головой и с любопытством подумал о том, хороша ли дисциплина у других императорских гвардейцев. Ответ на этот вопрос он частично получил через несколько минут, услышав торжественный рев трубы. Римляне все еще раскладывали свои пожитки. В дверях появился толстый церемониймейстер и громко произнес:

— Его Светлость Севастос Варданес Сфранцез! Его Высочество Севастократор Туризин Гаврас! Ниц пред Его Императорским Величеством, повелителем видессиан Мавкрикиосом Гаврасом!

Снова затрубили трубы. Перекрывая их, Гай Филипп рявкнул:

— Бросайте свои дела, вы!

Римляне, привыкшие к внезапным проверкам, вытянулись в струну. Сопровождаемые дюжиной халога, владыки Империи вошли в казарму, чтобы увидеть своих новых солдат. Марк бросил быстрый взгляд на стражу и остался весьма доволен увиденным. Хотя у императорских стражников сверкали начищенные кирасы, а топоры были украшены золотом и резьбой, это были настоящие воины. Глаза халога, холодные, как лед их северной родины, обводили казарму в поисках ненужных вещей или беспорядка. Осмотр принес им удовлетворение, и командир отдал приказ следовать дальше.

Как только почетные гости вошли в помещение, Зимискес опустился на колено, а затем и распростерся на полу, приветствуя своего повелителя. Марк, а за ним и его люди замерли, не двигаясь с места. Им и в голову не пришло бы сделать что-либо подобное. Если видессиане предпочитают простираться ниц перед своим Императором, то это их право. Римляне — республиканцы вот уже четыре с половиной столетия.

Капитан халога яростно уставился на Марка Но у трибуна не было времени вступать с ним в поединок взглядов, так как его внимание было сосредоточено на троице почетных гостей. Первым (похоже, так это было заведено) вошел Варданес Сфранцез. Его титул «Севастос» соответствовал «премьер-министру». Это был очень крупный и тучный человек, одетый в элегантное, осыпанное самоцветами платье. Его круглое, красное лицо было опушено коротко подстриженной бородкой. Когда он увидел, что римляне стоят на ногах, он очень удивился, а удивившись, не стал, подобно большинству людей, широко раскрывать глаза, но наоборот — прищурился. Он повернулся, чтобы сказать что-то Императору, но его оттеснил в сторону младший брат Маврикиоса, Севастократор Туризин Гаврас.

Туризину было около тридцати пяти лет, шелка и бархат сковывали его движения. Куда свободнее он, очевидно, чувствовал бы себя в кольчуге. Волосы и борода его были аккуратно подстрижены, а меч, в ножнах из простой кожи, был настоящим боевым оружием, а не церемониальным украшением. Невозмутимо стоящие римляне вызвали у него не изумление, а гнев. Он заорал:

— Во имя Фоса, что эти вонючие ублюдки себе позволяют?!

Одновременно с ним заговорил и более сдержанный Сфранцез:

— Ваше Величество, эти чужеземцы нарушают протокол церемонии…

Оба они резко замолчали в замешательстве. Скаурусу показалось, что эти двое спорили друг с другом годами и никогда не приходили к согласию.

И тут он впервые услышал голос Императора.

— Если вы оба уберетесь с дороги, я смогу увидеть этих чудовищ своими глазами.

С этим любезным замечанием на устах Автократор видессиан подошел посмотреть на новых солдат. С первого взгляда было видно, что это брат Туризина: у обоих Гаврасов были одинаково тяжелые, с крупными чертами лица и одного цвета волосы. Но Маврикиос Гаврас был, как показалось Марку, лет на пятнадцать старше своего брата. Морщины избороздили его широкий лоб и легли вокруг большого рта, усталые глаза говорили о хронической бессоннице. Присмотревшись внимательней, Марк понял, что большая разница в возрасте между братьями была лишь иллюзией. Тяжелая императорская диадема венчала лоб Маврикиоса, но еще тяжелее было бремя власти, бремя верховного правителя огромной империи, и под грузом этой ответственности Император состарился раньше времени. Должно быть, когда-то и он был горячим и упрямым, как Туризин, но ему пришлось постоянно держать себя в узде: неожиданные порывы могут дорого обойтись.

При приближении императора Зимискес поднялся и встал позади Скауруса, чтобы переводить его ответы. Но вопрос Маврикиоса был обращен прямо к Марку, и тот понял.

— Почему ты не склонился предо мной?

Если бы этот вопрос задал Сфранцез, Марк мог бы уйти от прямого ответа. Но инстинктивно он почувствовал, что перед ним стоял человек, которому нужно говорить правду. И он ответил:

— Не в наших обычаях простираться пред человеком, кто бы он ни был.

Острые глаза Автократора прошлись по лицам римлян, словно желая проверить искренность Скауруса. Но его пристальный взор словно разбился о защитный вал он увидел замкнутые крестьянские лица молодых легионеров, физиономию Виридовикса, стоявшего в полной боевой амуниции и возвышающегося над остальными, как башня. Наконец он повернулся к Севастосу и Севастократору, которые ждали его решения, и спокойно произнес:

— Вот это настоящие воины.

Туризину Гаврасу, похоже, другого объяснении не требовалось. Он сразу же позволил себе расслабиться, и так же поступили его охранники-халога. Повелитель не осуждает варварские обычаи чужеземцев — что ж, такова его воля. Сфранцез же не мог допустить существования того, что считал неправильным, как и не мог забыть тех случаев, когда он сам был неправ Если Варданес допускал ошибки, он предпочитал хоронить всякую память о них… равно как и свидетелей этих досадных промахов.

Однако Севастос сделал вид, будто ничего не случилось. Он дружелюбно кивнул Марку и сказал:

— Завтра, перед закатом в Палате Девятнадцати Диванов будет дан обед в честь вашего прибытия. Удобно ли тебе и твоим офицерам присоединиться к нам в это время?

— Конечно, — кивнул Марк.

Севастос улыбнулся так сладко, что трибуну показалось, будто легионеров приглашают на обед в качестве десерта.

Роскошное здание, построенное из зеленого с прожилками мрамора неподалеку от апартаментов императорской семьи, — вот чем оказалась в действительности Палата Девятнадцати Диванов. Там не было ни одного дивана, однако название по традиции сохранялось вот уже много веков. Чаще всего здесь происходили различные церемонии и торжественные обеды.

Когда Скаурус и небольшая группа его офицеров — Гай Филипп, Квинт Глабрио, Горгидас и Адиатун, капитан пращников, в сопровождении Зимискеса вошли в двойные двери Палаты, сделанные из полированной бронзы, слуга поклонился им и громогласно объявил:

— Дамы и господа! Ринляне!

Гости в Палате вежливо зааплодировали. Скаурус подавил острое желание дать по шее этому дурню-слуге и решил, что никому не позволит впредь называть себя и своих солдат «ринлянами».

По видессианскому обычаю, прежде чем приступать к настоящему обеду, полагалось слегка закусить, выпить немного вина и поболтать. Из чаши со снегом Марк взял бокал охлажденного вина, а с серебряного подноса, поданного ему почтительно-унылым слугой, — маленькую соленую рыбку и начал обходить толпу гостей. Вскоре трибун заметил, что присутствующие разбились на четыре группы, причем некоторые из них (иногда нарочито) тщательно избегали друг друга.

В углу повара и слуги, великолепные в своих светлых халатах и цветных туниках, лакомились закусками и обсуждали кулинарные проблемы. Они бросали недовольные взгляды на офицеров, которые стояли в центре зала с таким видом, будто только что с боем заняли эту цитадель. Все они были из разных стран, но пристрастие к военному искусству объединяло их. Голоса офицеров звучали громко и оживленно, заглушая тихие переговоры чиновников, которые, в свою очередь, с презрением поглядывали на вояк. Впрочем, офицеры отвечали им тем же.

— Чума бы их взяла, эти чернильные души, — услышал Марк голос молодого видессианина, беседовавшего с халога. Его собеседник держал в руках кружку пива размером едва ли не с голову и, изрядно захмелевший, согласно кивал.

Большая часть римлян тут же присоединилась к группе военных. Гай Филипп и Нефон Комнос обсуждали учения. Глабрио, оживленно жестикулируя, объяснял нескольким видессианам, намдалени и халога римскую пехотную тактику. Адиатун пытался втолковать одетому в меха и кожу камору, что праща лучше, чем лук. Кочевник, который, как говорится, родился с луком в руках, решил в конце концов, что его собеседник спятил.

Чиновники, похожие на надутых индюков, составляли одну группу гостей, орлы-военные — другую, а третьей были послы и дипломаты. Среди них — вытянувшийся, словно по стойке «смирно», камор с густой бородой, одетый в куртку из волчьей шерсти и кожаные штаны, — обычный наряд у степняков. Марк увидел новых, еще не встречавшихся ему людей: худощавых, темнокожих, с плоскими лицами, длинными усами и тонкими жесткими бородами — их, как объяснили трибуну, называли «аршарум». Марк познакомился с кочевниками из юго-западных степей и из еще более удаленных земель, расположенных за морем Моряков. Были несколько необычно одетых посланников с гор Эрзерум, что пролегали к северо-западу от границ Видессоса. Он увидел несколько знатных халога и одного человека, которого трибун принял бы за видессианина, если бы не его одежда уроженца севера и то особенно мрачное выражение лица, которое Скаурус так часто замечал у халога.

Гигант, облаченный в свободное одеяние степняков, был так плотно закутан в покрывало, что черты его лица было трудно разглядеть. Он потягивал вино через соломинку и передвигался от группы к группе в полном молчании. Ему с опаской уступали дорогу и провожали взглядом. Марк понял, что этот человек был эмиссаром Машиза, столицы западного каганата Казд — смертельного врага Видессоса.

Горгидаса с его неистощимым любопытством неудержимо влекло к послам и дипломатам. Он ввязался в долгую беседу с маленьким щуплым человечком, который был похож на видессианина, но в действительности прибыл из Катриша.

Похоже, все наши нашли себе занятие, подумал Марк. Услышав слева взрыв хохота и обернувшись, он увидел Виридовикса, который моментально оказался в центре внимания четвертой группы гостей — женщин. В своей шапке из рыжих лисьих хвостов, спускающихся на его могучие плечи, он выглядел очень эффектно. Высокий галл только что закончил один из своих не очень-то правдивых военных рассказов, причем именно неправдоподобие еще больше притягивало к нему восхищенных слушателей. Справа и слева к нему прильнули красивые девицы, еще три или четыре вились вокруг. Виридовикс поймал взгляд Скауруса и ответил ему довольной ухмылкой, живо напомнив трибуну разомлевшего дикого кота. Марк улыбнулся, но желания последовать примеру кельта у него в этот раз не было.

Другие группы гостей также не привлекали его. Чиновники смотрели на солдат с неприязнью. Скаурус не был профессиональным военным до такой степени, чтобы с искренним интересом обсуждать достоинства мечей и луков. Он также не мог (как, например, Горгидас) беседовать о далеких странах: он был достаточно равнодушен и к самому Видессосу. Бросив тут и там по вежливой реплике, он оказался один, и торжественный банкет осточертел ему еще до того, как успел по-настоящему начаться. Чувствуя себя пятым колесом в телеге, Марк решил выпить еще один бокальчик вина И только он потянулся за кувшином, как чей-то мягкий голос спросил его:

— Музыканты сегодня неплохо играют, не правда ли?

— Хмм? — Он повернулся так резко, что вино плеснуло на пол. — Да, госпожа моя, действительно. Очень приятная музыка.

На самом деле у Марка не было никакого музыкального слуха, а тихая мелодия, звучащая в зале, почти не достигала его ушей, но надо же было как-то поддержать разговор.

Женщина была такой же высокой, как и большинство мужчин в этом зале. Ее прямые черные волосы слегка вились, ниспадая на плечи, и уложены они были гораздо проще, чем у большинства здешних дам, предпочитающих замысловатые завитки. Ей это шло. Глаза у женщины были небесно-голубого цвета, и платье под цвет глаз, с белыми кружевами и короткими рукавами, подбитыми мехом, мягко облегало ее фигуру. Прекрасная женщина, подумал Марк.

— Вы, римляне, — несмотря на досадную ошибку слуги у входа, она произнесла это слово правильно, — вы, римляне, кажется, прибыли издалека. Скажи мне, похожа ли музыка твоей родины на ту, которую играют здесь?

«Лучше бы она выбрала другую тему для разговора!» — мелькнуло у него в голове. Подумав немного, трибун ответил:

— Не очень, госпожа моя…

— О, прошу прощения, — сказала она, улыбаясь. — Меня зовут Хелвис. Твое имя Марк, не так ли?

— Да. Ты из Намдалена, верно?

Догадка оказалась правильной. Черты ее лица не были по-видессиански точеными, да и имен таких здесь не встречалось.

Она кивнула и снова улыбнулась. «Какой чувственный рот!..» — отметил Марк.

— Вы уже успели познакомиться с нашими ммлями, — сказала она, а затем, как и опасался трибун, вернулась к прежней теме. — Чем же отличается ваша музыка от нашей?

Скаурус невольно скорчил гримасу. О римской музыке он знал совсем немного, а о местной — еще меньше. Хуже всего было то, что его запас видессианских слов, вполне приемлемый для бесед о казарме, имел большие бреши по части таких вещей, как музыка Наконец он сказал:

— Ну, мы играем так.

И изобразил флейту.

Хелвис назвала этот инструмент по-своему.

— У нас тоже есть нечто подобное. А еще?

— Мы дергаем за струны вместо того, чтобы водить по ним вон той штукой.

— Это смычок, — подсказала Хелвис.

— И еще я никогда не видел ничего похожего на ту высокую коробку, по которой стучат пальцами музыканты.

Она удивленно подняла брови.

— У вас нет клавикордов? Как странно!

— Он всего два дня в городе, дорогая, а ты уже мучаешь его разговорами о клавикордах?

Офицер дворцовой охраны обнял Хелвис с фамильярностью, говорившей о том, что они знали друг друга не один год.

— Меня никто не мучил, — начал было Скаурус, но Хемонд (это был он) только фыркнул:

— Не надо, дружище, я же все понимаю! Ей только дай поговорить о музыке, и это будет длиться вечно. Пойдем, любимая, — сказал он Хелвис, — ты должна попробовать жареных креветок. Невероятно вкусно. И он заранее облизнулся.

Марк допил вино одним большим глотком. Разговор его не порадовал. Впрочем, если Хелвис и Хемонд женаты, то ему нечего и думать об этом… И все же… Она показалась такой дружелюбной и ненавязчивой, такой открытой… И она была так прекрасна.

Многие намдалени выбривают волосы на затылке от уха до уха, чтобы шлем легче сидел на голове. На редкость безобразный обычай, — решил трибун и почему-то почувствовал себя немного лучше.

Через несколько минут пришли Сфранцез и Туризин. Вероятно, их прибытие было сигналом. Слуги тут же подбежали к столам, убрали вино и закуски, а вместо них расставили длинные обеденные столы и высокие прямые позолоченные стулья для гостей. Они работали с ловкостью, говорившей о большой практике, отшлифовавшей все их движения, и только закончили устанавливать первый длинный стол, как лакей провозгласил:

— Его Высочество Севастократор Туризин Гаврас и высокорожденная госпожа Комитта Рангаве! Ее Высочество Принцесса Алипия Гавра! — Затем, как и полагалось по этикету — Его Императорское Величество Автократор Маврикиос Гаврас!

Марк ожидал, что сейчас весь зал повалится на пол, и уже приготовился вызвать у окружающих шок своим поведением. Но так как этот банкет был церемонией скорее светской, чем официальной, мужчины только поклонились, а дамы сделали реверанс.

Дама Туризина Гавраса была красавица с кожей оливкового цвета и блестящими черными глазами — вполне под стать горячему Севастократору. Она безусловно затмевала Принцессу Алипию, единственную дочь Маврикиоса от его давно умершей жены. Ее высокое происхождение было, вероятно, причиной тому, что Алипия все еще не была замужем: или она считалась слишком ценной политической картой для того, чтобы разыграть ее только один раз. Принцесса была красива, но ничем не походила на ослепительных дам Видессоса. Ее внимание, казалось, было направлено куда-то в глубину, в себя, и она шла по залу, не замечая людей, кишевших вокруг нее.

Она, но не ее отец.

— Вы все тут торчали и набивали себе животы, в то время как я был занят делами, — загудел он. — А ведь я тоже голоден!

Скаурус думал, что римлян посадят вместе с прочими наемниками, но слуга-евнух повел его за другой стол.

— Это торжество устроено в вашу честь, и было бы только правильно посадить вас рядом с Императором.

Так как познания Марка по части видессианского этикета были весьма скудными, он предпочел бы уклониться от этой чести, но непоколебимый слуга добился своего и мягко, но настойчиво провел его к столу. Так что вместо того, чтобы оказаться среди солдат, Марк увидел вокруг себя компанию благородных дворян и послов, аккредитованных при дворе Видессоса. Стулья с прямыми спинками оказались неудобными, как он и догадывался. Марк огляделся по сторонам. Он сидел между маленьким тщедушным человечком, с которым разговаривал Горгидас, и высоким худым мужчиной, который казался видессианином в одежде халога. Он представился как Катаколон Кекамнеос. Решив, что это видессианское имя, трибун спросил:

— Вы из Видессоса, не правда ли?

— Нет, это не так, — ответил Кекамнеос, произнося слова со старинным акцентом. — Я посол Его Величества Короля Сиреолиса из Агдера. Кстати говоря, по рождению он выше, чем большинство дворян в этом жалком городе.

Человек из Агдера надменно посмотрел вокруг, как бы проверяя, осмелится ли кто-нибудь возражать ему. Посол говорил с редкой для этого города прямотой, но как большинство северян, он был немногословен и после каждой фразы погружался в мрачное молчание.

Второй сосед Марка толкнул его в бок.

— Вы, наверное, подумали, что старик Катаколон проглотил трость? — прошептал он, улыбаясь. — А, вы не знаете, кто я такой? Мое имя — Тасо Ванес, я посланник кагана Вологеса из Катриша и обладаю дипломатической неприкосновенностью. Кроме того, Кекамнеос уже много лет называет меня сумасшедшим, не так ли, старый плут?

— Ты этого заслуживаешь, — проворчал Кекамнеос, но на его жестком лице мелькнула усмешка. Видимо, он привык прощать Ванесу многое.

Болтун-посланник снова повернулся к Скаурусу.

— Я видел, как вы восхищались моей бородой несколько минут назад.

Вообще-то это не было правдой, и Марк думал совсем о другом, глядя на неровную бородку посла.

— Да, я… — начал он.

— Ужасно, не правда ли? Мой повелитель Вологес думает, что из-за нее я буду выглядеть как настоящий камор, а не как видессианин из простонародья. Можно подумать, что мне это угрожает. — Он ткнул пальцем в эмиссару каганата Татагуш. — Эй, Гавтруз, мясная бочка, ты еще не напился?

— Нет еще, — ответил Гавтруз, который был похож на бородатый валун. — Но пьян я буду, можешь не сомневаться.

— Экая свинья, — сказал Тасо. — Но приятная свинья и хороший товарищ. Он может говорить на чистейшем видессианском, если захочет, но это случается не так часто.

Слегка растерявшийся от болтовни катриша Марк обрадовался, когда внесли подносы с едой. Чаще других подавали блюда из рыбы, что не удивило его: море было у самого города и в изобилии снабжало горожан своими дарами. Марк увидел знакомого с детства жареного тунца, акульи плавники, омаров под лимонным соусом, а также большое блюдо с крабами, креветками и раками. И, конечно же, устрицы.

Виридовкис, сидящий недалеко от Марка, взял одну из устриц с блюда с колотым льдом и, подозрительно взглянув на нее, проглотил. Похоже, результат не принес ему удовлетворения. Он покосился на девушку, сидевшую рядом с ним, и сказал Марку:

— Если уж приходится есть вот такое, то лучше употреблять этов теплом виде.

Марк поперхнулся. Он подумал, что кельт мог бы изменить своей обычной бестактности, хотя бы ради Принцессы Алипии, которая сидела напротив. Между тем она спросила:

— Что ваш друг думает об этих устрицах?

Марк вдруг понял, что Виридовикс говорил по-латыни. "Ну что, дурень, — сказал он сам себе, — а ты-то думал, что музыка — плохая тема для разговора. Как ты собираешься объяснить Принцессе это?"

Ему пришлось увильнуть от прямого ответа.

— Он сказал, что предпочитает устриц теплыми, Ваше Высочество.

— Странно. Почему такое невинное замечание так ошеломило тебя? — произнесла она и, к его облегчению, оставила трибуна в покое.

Седовласый слуга осторожно тронул Марка за плечо. Поставив перед ним небольшое фарфоровое блюдо, он прошептал:

— Сельдь в винном соусе, мой господин. От Его Высочества Севастоса. Его Высочество сказал, что это восхитительно.

Слишком хорошо помня встречу с Севастосом, Марк взглянул на Варданеса Сфранцеза. Тот поднял руку в дружеском приветствии. Трибун понял, что обязан попробовать рыбку, но он не мог забыть, как хищно оскалился министр на смотру в казарме. Римлянин вздохнул и взял кусочек. Рыбка была очень вкусной.

Алипия заметила его колебания.

— Каждый, кто наблюдал бы за вами сейчас, мог бы решить, что это ваша последняя трапеза, — проговорила она.

Черт бы побрал эту женщину! Она видит все, — подумал он покраснев. Неужели он никогда не сможет поговорить с ней, не прибегая к вранью?

— Ваше Высочество, я не мог отказаться от угощения, предложенного Сфранцезом, но боюсь, что селедка и мой желудок не слишком подходят друг другу. Поэтому я и замялся.

Вскоре трибун обнаружил, что солгал лишь наполовину. Острая рыба действительно жгла его внутренности. Между тем слова Марка так развеселили Алипию, что, не удержавшись, она прыснула, и, если бы римлянин увидел, как в этот момент взглянул на него Сфранцез, он бы снова пожалел о селедке. То, что офицеру наемников опасно смешить Принцессу, даже не приходило ему в голову.

Севастократор Туризин остался пировать, но Император и его дочь, прибывшие на банкет с опозданием, ушли рано. После их ухода все оживились. Двое кочевников из степи, оттесненные на дальний угол стола, не нашли ничего лучшего, как затеять драку. Один из них, с лисьим лицом и напомаженными усами издал громкий боевой клич и разбил свою кружку о голову противника. Соседи быстро разняли их, прежде чем они успели схватиться за ножи.

— Какое падение нравов! — сказал Тасо Ванес. — Неужели они не могли оставить свои кровавые распри дома?

По Палате Девятнадцати Диванов понеслись обрывки пьяных песен. Виридовикс протяжно затянул длинную галльскую песню, и стеклянные бокалы на столах задрожали.

— Если уж медведь наступил тебе на ухо, то старайся по крайней мере вести себя так, чтобы никто об этом не догадывался! — рявкнул Гай Филипп. Кельт сделал вид, что не слышит.

Несколько каморов пели на своем родном языке. Гавтруз из Татагуша окинул их пьяным взором и счел уместным присоединиться.

— Какое неуважение, — снова повторил Тасо, который понимал язык степняков. — На празднества нельзя приглашать каморов, потому что они не могут удержаться от пьянства и начинают призывать всяческих демонов. Между прочим, у многих из них в сердце скрывается Скотос. Служить Добру им слишком скучно.

От вина голова римлянина стала тяжелой, он уже не помнил, сколько раз наполнял свой серебряный бокал вином из кувшина. Катаколон Кекамнеос уже ушел. Марк не слишком опечалился этому. Северянин с его неподвижным вытянутым лицом мог испортить любое торжество. Виридовикс тоже куда-то исчез, но не один. Скаурус не мог припомнить, ушел ли кельт с той болтливой девушкой, что не отходила от него весь вечер, или с какой-нибудь другой. Мимолетно позавидовав ему, римлянин сделал еще один большой глоток вина. Его собственные приключения с женщинами в этот вечер были неудачны, с какой стороны ни посмотри. Он медленно поднялся, чтобы наполнить свой бокал в последний раз перед тем как вернуться в казарму. По крайней мере, ему не придется стучать зубами от холода во время десятиминутной прогулки поздней темной ночью.

Ванес тоже поднялся.

— Позволь мне проводить тебя, — сказал он. — Мне хотелось бы побольше узнать о твоем королевстве — Кизар,так?

Марк с трудом мог припомнить, о чем он говорил, но Ванес был хорошей компанией Вдвоем они добрались до конца стола. На мозаичном полу было разлито что-то жирное. Марк поскользнулся и широко раскинул руки, чтобы удержать равновесие. Он устоял на ногах, но вино из его бокала плеснуло на белую одежду посла Казда.

— Прошу прощения, мой господин — начал он и остановился в замешательства — Прошу прощения еще раз, к сожалению, я не знаю вашего имени.

— Ах, вот как? — Ярость, сдержанная и оттого еще более жуткая, заклокотала в голосе казда. Он медленно поднялся и навис над римлянином, как башня. Глаза его были прикрыты покрывалом, но Скаурус знал, что за ним наблюдает пламенный взор.

— Так ты не знаешь? Тогда ты можешь называть меня Авшахин.

Тасо Ванес нервно кашлянул.

— Мой господин Авшар шутит, называя себя именем короля. Он понимает, конечно все, что мой друг не хотел его оскорбить. Возможно, его кубок слишком часто бывал полон до краев.

Авшар перевел свой невидимый, но огненный взгляд на катриша.

— Маленький человечек, тебя это не касается. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я… — Его голос был все еще мягким, но в нем уже появилась сталь, звенящая, как ручей под тонким льдом.

Ванес, посерев от страха, отступил и покачал головой.

— Прекрасно.

Казд нанес Марку жестокий удар в лицо, от которого римлянин упал на пол с разбитыми губами.

— Собака! Свинья! Ползучий червяк! Разве мало того, что я должен находиться в городе моих врагов? Вдобавок я должен подвергаться оскорблениям рабов Видессоса! Выбирай оружие, которым я убью тебя, шакал-наемник, эта будет твоей последней привилегией!

Все в зале внезапно замерло. Глаза всех присутствующих остановились на римлянине, который сразу понял, что именно имел в виду Авшар. Странное дело, он был благодарен Авшару за то, что тот ударил его. Этот удар и ярость, вспыхнувшая вслед за тем, уничтожили весь хмель в его голове. Не без удивления он услышал свой твердый голос:

— Я запачкал твою одежду случайно, и ты прекрасно знаешь это. Но если ты настаиваешь, я и мой меч к твоим услугам.

Авшар откинул голову и холодно расхохотался:

— Пусть будет так. Ты сам назвал оружие, которое принесет тебе гибель. Мебод! — позвал он, и вечно испуганный слуга-казд появился перед ник — Принеси-ка мое оружие и доспехи из моих апартаментов. — Он насмешливо поклонился Марку. — Видессиане не придут в восторг, узнав, что их жалкого наемника убил именно я. Увы и ах, ваш любимый Император не присутствует при этом.

Тасо Ванес дергал Скауруса за руку.

— Ты что, рехнулся? Это самый опытный и безжалостный рубака из всех, кого я встречал, победитель в бесчисленных поединках и вдобавок ко всему — колдун. Проси у него сейчас же прощения, или через минуту он перережет тебе горло!

— Я дважды просил у него прощения, но сегодня у него нет настроения прощать. И кроме того, — Марк подумал о своем магическом мече, — я знаю кое-что, чего не знает он.

Гай Филипп был настолько пьян, что не мог твердо держаться на ногах, но оценить опытность противника он был в состоянии.

— Этот сын грязи размером с башню скорее всего постарается достать тебя сверху. Тебе трудно будет обороняться. Постарайся ударить его в грудь.

Марк кивнул. Он и сам подумал об этом.

— Пошли кого-нибудь за моим щитом, хорошо?

— Адиатун уже побежал за ним.

— Прекрасно.

Пока все ждали бойцов, которые надевали на себя доспехи и вооружались, с десяток высших офицеров расчищали пространство, отодвигая столы и стулья. Многие уже делали ставки. По отдельным выкрикам Марк понял, что его считают обреченным. И поэтому ему особенно приятно было слышать чистое контральто Хелвис:

— Три золотых за римлянина!

Гавтруз из Татагуша принял ее пари.

Севастократор Туризин Гаврас подозвал Варданеса Сфранцеза:

— Кто тебе нравится больше, чернильная твоя душа?

На лице Севастоса отразилась неприязнь ко всем троим: Гаврасу, Авшару и Скаурусу. Он поскреб свой тщательно выбритый подбородок.

— Хоть это и печально, но я думаю, что казд победит.

— Ты рискнешь на сто золотых? — спросил Туризин.

Сфранцез снова поколебался, потом кивнул.

— Договорились! — воскликнул Туризин.

Марку было приятно, что Севастократор поставил на него, но он понимал, что брат Императора точно так же поставил бы на Авшара, если бы Сфранцез выбрал Марка.

Когда слуга посла вернулся с доспехами и оружием своего господина, у присутствующих вырвался крик. Марк удивился, увидев, что Авшар предпочитает длинный прямой меч кривым саблям — излюбленному оружию жителей запада. Щит его был круглым, усеянным острыми железными шипами. На поле цвета засохшей крови красовался герб Казда — черная пантера в прыжке.

Через несколько минут вернулся Адиатун со скутумом трибуна.

— Заруби его, пусть сожрут его вороны, — сказал он и хлопнул Скауруса по плечу.

Римлянин уже собирался вынуть меч из ножен, когда вдруг вспомнил что-то еще. Он спросил Тасо Ванеса:

— Разве Авшар хочет, чтобы я запачкал свою кирасу?

Ванес отрицательно потряс головой.

— Все знают, что он носит под одеждой кольчугу. Ты же слышал, что он — вражеский посол.

В последнюю секунду перед началом боя Марк думал только об одном: любопытно, много ли выпил Авшар. А потом не осталось времени и для этих мыслей. Было только кольцо внимательных глаз и в середине этого круга — он с каздом. Когда Авшар бросился вперед, трибун забыл и о зрителях.

Для человека столь высокого роста посол был дьявольски быстр и ловок. Марк отразил его первый удар щитом и чуть не поскользнулся, так силен был удар. Молясь только о том, чтобы не сломать руку, державшую щит, он ответил ударом прямо в невидимое лицо Авшара. Казд отскочил назад и затем снова напал, ударив сбоку. Казалось, у Авшара было столько же рук, сколько у паука, и каждая держала по мечу. В течение нескольких секунд Марк получил две царапины (одну на правой руке, другую, к счастью, неглубокую, на груди). Щит его был измят и начал ломаться. Авшар наносил тяжелые удары с методичностью кузнеца, стучащего по наковальне. Подавив отчаяние, Марк перешел в атаку. Авшар принял удар на щит. Щит не треснул, как надеялся римлянин, но от неожиданности Авшар отступил на два шага. Он одобрительно махнул мечом.

— У тебя неплохое оружие, мошенник, но найдутся защитные чары и от такого меча.

И все же теперь он дрался более осторожно. Как только тяжелая битва выветрила остатки хмеля из головы Скауруса, римлянин стал чувствовать себя уверенней. Он бросился в атаку, его клинок сверкал то высоко, то низко, а Авшар медленно и неохотно, но отступал. И вдруг молчавший до той поры казд стал тихо, нараспев произносить странные слова. Он напевал на непонятном языке, резком, суровом, ледяном, и это было хуже, чем его мертвенный смех. Огонь факелов стал тускнеть и почти померк в паутине темноты, которая разливалась перед глазами Марка. Но по всей длине меча римлянина на символах друидов появились горящие огоньки, и их золотое сияние разбило чары. Скаурус едва успел отразить удар, направленный в лицо. Все это заняло не больше нескольких секунд. Он услышал женский голос и решил, что кричит Хелвис:

— Без чародейства!

— Вот еще! Для такого червя этого и не нужно! — зарычал Авшар, но бормотать заклинания перестал.

Теперь пришел черед трибуна. Один из его ударов раскрошил щит Авшара. Одежда посла Казда покрылась красными пятнами, на этот раз не от вина. Взвыв от дикой ярости, Авшар снова атаковал, желая подавить противника своей силой. Выстоять против него было равноценно тому, что выдержать ураган бешеной стали, но в своем гневе Авшар стал неосторожен, и Марк тут же воспользовался этим. Он сделал ложный выпад в лицо Авшара, а затем так же быстро направил удар в живот врага. Казд поспешно опустил меч, чтобы отбить этот удар, не догадавшись, что и он, в свою очередь, был отвлекающим маневром. Меч римлянина, как молния, скользнул к виску врага. Хотя слабый отражающий выпад не остановил меча Марка, Скаурус слегка повернул кисть руки. Поэтому его клинок, вместо того чтобы ударить Авшара острием, попал ему по виску плашмя. Казд покачнулся, как подрубленное дерево, затем упал на спину и выронил меч. Скаурус шагнул было к поврежденному врагу, но передумал и покачал головой.

— Убивать побежденного противника — работа для мясника, — сказал он. — Это он поссорился со мной, а не я с ним.

Марк медленно вложил меч в ножны. Он почти не слышал тех возбужденных поздравлений, что сыпались на него со всех сторон. Гай Филипп, как всегда, был верен своей практичности.

— Этот негодяй — последний подонок, — сказал он об Авшаре, который стоял у стены, опираясь на плечо своего слуги, — ты должен был прикончить его, когда у тебя была такая возможность.

Хелвис горячо сжала руку Марка (это было даже лучше, чем слова) и быстро поцеловала его, а Хемонд хлопнул его по спине и громко прокричал в ухо победителю свои пьяные поздравления. Тасо Ванес, который был рад увидеть Авшара побежденным, подошел к Скаурусу, чтобы предупредить его о последствиях такой победы.

— Я полагаю, — проворчал маленький человечек из Катриша, — что ты уже решил, будто можешь в одиночку завоевать Машиз и что все девушки Видессоса упадут после этого в твои объятия — Мысли Марка на мгновение обратились к Хелвис, но Ванес продолжал:

— Не обольщайся! Несколько лет назад Авшар возглавлял банду каздов, которая бесчинствовала вдоль западных границ Видессоса, и один князь по имени Марзофлос здорово потрепал его отряд. На следующий год, весной, гигантская змея, каких никогда не видали в тех краях, одним глотком сожрала Марзофлоса.

— Какая чушь, — нервно сказал Марк.

— Возможно и так, но у казда длинные руки. В общем, будь осторожен. Умный всегда расслышит хороший совет.

И он быстро удалился, как бы опровергая любую мысль о том, что между этим чужестранцем, дерзко схватившимся с Авшаром, и ним может быть что-то общее.

4

Когда Адиатун прибежал за щитом Марка, он, должно быть, разбудил в казарме всех легионеров. Ярко пылали факелы, никто не спал — все сидели и переговаривались. Вернувшись, Марк обнаружил их в полном вооружении, готовыми в случае гибели командира отомстить за него.

— Вы не слишком-то доверяете опытности своего трибуна, — сказал он, пытаясь скрыть радость.

Легионеры громко крикнули «ура!» и начали расспрашивать о подробностях поединка. Он рассказал все, как мог, попутно снимая с себя доспехи.

Глаза его слипались от усталости, и в конце концов он не смог уже говорить. Гай Филипп подошел к легионерам.

— На сегодня хватит. Остальное вы услышите утром. Рано утром! — грозно добавил он. — Последние дни у вас не было нарядов. Понятно: мы здесь устраивались… Но не надейтесь, что это войдет в правило.

Как и предвидел центурион, речь его прерывалась вздохами слушателей, но он сумел избавить Скауруса от дальнейших расспросов. Факелы погасли один за другим. Трибун забрался под толстое шерстяное одеяло и был так счастлив возможности заснуть, как никогда прежде.

Казалось, прошло всего несколько минут с того момента, как он лег в постель, а розовый свет восхода уже струился в окна. Все еще сонными глазами он увидел Виридовикса, который гневно нависал над ним.

— Черт бы тебя побрал, бесчувственный негодяй, не имеющий сердца! — воскликнул галл.

Марк приподнялся, опираясь на локоть.

— Тебе-то я чем не угодил? — хрипло спросил он.

— Чем не угодил? Ты что, совсем свихнулся? Самый лучший поединок с той поры, как мы очутились здесь, и я не был при этом событии! Почему ты не послал за мной, чтобы я смог увидеть бой своими глазами? Почему мне пришлось довольствоваться пересказами?

Марк осторожно сел на кровати. Хотя особых планов на это утро у него не было, в них явно не входило успокаивать разъяренного галла.

— Прежде всего, — напомнил он, — я не имел ни малейшего понятия о том, где ты находился. Ведь ты ушел с обеда раньше, еще до того как я столкнулся с Авшаром. И, кроме того, если мне не изменяет память, ты ушел не один.

— А, пустяки!.. Холодная и неуклюжая девка. Хотя грудь у нее была чудесная..

Должно быть, он о служанке, решил Марк.

— Но не в этом дело, совсем не в этом, — продолжал кельт. — Девку найти можно всегда, а вот хороший поединок — редкость.

Марк понял, что кельт говорит абсолютно серьезно, и в замешательстве покачал головой Он просто не мог понять отношения галла к войне. Некоторые римляне жаждали крови, это правда, но для большинства из них (включая Марка) война была просто необходимостью, с которой нужно было покончить и как можно скорее.

— Ты очень странный человек, Виридовикс, — сказал он наконец.

Виридовикс хмыкнул.

— Если бы ты посмотрел на себя моими глазами, ты тоже нашел бы себя весьма нелепым. Как-то за несколько лет до вашего прихода один грек проходил через наши земли (кстати, вам, римлянам, эта земля не принадлежит). Он тоже решил забрать ее у нас. Я думаю, что он был ненормальный, этот грек. У него были странные часы со всякими шестеренками и ремнями и еще черт знает с чем, и он все время что-то в них ковырял, чтобы они работали исправно. Иногда ты становишься немного похож на него — только ты пытаешься ковыряться в людях. Если ты их не понимаешь, то почему думаешь, что неправы они, а не ты?

Марк поразмыслил с минуту и решил, что, возможно, в словах кельта была доля правды.

— А что случилось с греком?

— Я надеялся, что ты спросить об этом, — с легкой насмешкой сказал кельт. — Он сидел под старым сухим деревом, играя, как обычно, со своими гщчшми часами, когда сухая ветка, на которую он не обратил внимания, свалилась на его дурную голову и сплющила нашего завоевателя так, что его тело можно было просунуть между двумя досками. Вот бедняга… Подумай, такая участь может когда-нибудь постигнуть и тебя.

Скаурус сердито фыркнул.

— А, чтоб тебя чума взяла! Если ты собираешься рассказывать поучительные басни, то оденься в синий плащ, как жрец Фоса. Кровожадного кельта я еще могу кое-как выдержать, но пусть боги спасут меня от кельта, читающего мораль.

События минувшей ночи дали трибуну основание полагать, что он заслужил небольшой отдых от утренних тренировок. Он попросил Гая Филиппа взять эту обязанность на себя. Город, который увидали римляне в первый день, возбудил его любопытство, и Марку захотелось рассмотреть его получше. Видессос был больше, интереснее и оживленнее, чем Рим. Он хотел почувствовать вкус этой жизни, ему недоставало беглого взгляда, который он бросил на столицу во время их марша.

Выйдя из тихого изысканного императорского квартала, Марк пошел в сторону бурлящего Форума Паламас — площади, которая носила имя Императора Видессоса, правившего Империей около девятисот лет назад. В центре площади стоял высокий обелиск из красного гранита, от которого расходились дороги во все уголки Империи. У подножия колонны на колья были насажены две головы, почти лишенные мяса и кожи, выклеванные птицами и высушенные временем. Надписи под ними извещали прохожих о преступлениях, совершенных когда-то обладателями этих голов. Познаний в видессианском языке Марка было недостаточно, чтобы бегло читать, но после нескольких попыток он понял, что то были головы двух восставших генералов, которые решили обратиться за помощью к Казду. Ну что ж, — подумал он, — они вполне заслужили того места, которое в конце концов заняли. Прохожие не обращали никакого внимания на эти жуткие трофеи. Они и раньше видели головы на кольях и знали, что эти — не последние.

Зато на Скауруса прохожие глядели во все глаза. Он думал, что сможет подобно тысячам других чужестранцев затеряться в толпе, но новости, с невероятной быстротой распространяющиеся в любом большом городе, сразу выделили его — победителя Авшара. Люди толпились вокруг, чтобы пожать ему руку, похлопать по плечу, просто коснуться и отойти в изумлении. По их реакции он начал понимать, как велик был страх перед Каздом. От восторженных зрителей не было отбоя. Торговцы и разносчики наперебой предлагали ему свои товары: жареных дроздов с маковыми зернами, рыбу, поджаренный соленый миндаль, бронзовую статуэтку, амулеты и талисманы от несварения желудка, поноса и дурного глаза, приглашали отведать вино и пиво из любой части Империи и запредельных стран, купить заранее составленные любовные стихи (к сожалению, адресованные мужчине). Никто не хотел слушать его возражений, и никто не хотел брать даже медной монеты в уплату.

— Для меня большая честь обслужить римлянина, — произнес булочник с достоинством. Это был крупный мужчина с грубым лицом и густыми усами. Он улыбнулся и подал трибуну большую, сладкую, только что выпеченную булочку, приправленную корицей и ромом.

Пытаясь спастись от этой невероятной популярности, Марк скрылся с Форума Паламас, свернув в боковые улицы. В таком лабиринте было нетрудно заблудиться, что с ним и произошло. Долгие блуждания наугад привели его в квартал, застроенный маленькими домами (когда-то великолепными, а сейчас заброшенными, с облупленной штукатуркой), лавками, товары в которых были подозрительно дешевы или столь же странно дороги. Парни в ярких штанах и широких туниках (такую одежду носили члены уличных шаек) бродили вокруг по двое, по трое. Это было гнилое дно Видессоса, которое Марк отнюдь не стремился изучать. Он уже собирался поскорее убраться отсюда, поскольку не чувствовал себя в безопасности, не имея за спиной по меньшей мере манипулы. И вдруг почувствовал, как чьи-то липкие пальцы шарят по его поясу в поисках кошелька. Так как он ожидал чего-то в этом роде, ему было очень просто быстро развернуться и схватить неловкого вора за руку так сильно, что тот не смог вырваться. Марк думал, что поймал одного из мальчишек-карманников, наводнивших этот район города. Но пленник оказался его ровесником, одетым в изношенную одежду. Он не пошевелился. На лице вора было написано глубокое отчаяние.

— Ладно, проклятый наемник, ты меня поймал. Все равно хуже, чем есть, ты не сделаешь. Я в любом случае подохну от голода через несколько дней, — сказал он.

Он и вправду был очень худым. Рубашка и штаны висели на нем, как на вешалке, а кожа резко обтягивала скулы. Но плечи его были широкими и руки достаточно крепкими, а его жесткая речь, его манеры — все это свидетельствовало о том, что он больше привык идти за плугом, чем тянуть кошельки из карманов. Это прирожденный солдат, — подумал Марк, уже видевший подобное выражение на лицах бойцов, потерпевших поражение под натиском превосходящих сил врага.

— Если бы ты попросил у меня денег, я дал бы тебе с радостью, — сказал он, освобождая руку пленника.

— Не хочу подачек ни от кого, и меньше всего — от грязного наемника, — резко ответил человек. — Из-за вашего брата я и оказался на самом дне жизни. Молю Фоса, чтобы не быть вам обязанным чем-то еще. — Он заколебался. — Разве ты не собираешься сдать меня эпарху?

Правосудие городского губернатора было быстрым, действенным и суровым. Попадись Скаурусу один из уличных бродяг, он бы сразу отвел его к эпарху. Но что делал в трущобах Видессоса этот крестьянин? Что довело его до мелкого воровства? И почему он обвинял в своих несчастиях наемных солдат? Он походил на профессионального вора не больше, чем Марк — на плотника.

Трибун принял решение.

— Я собираюсь заплатить за обед и кувшин вина для тебя. Подожди… (он увидел, что тот уже поднимает руку в знак протеста). В обмен на это ты ответишь на мои вопросы. И прежде всего — почему ты так не любишь наемников. Договорились?

Тощий оборванный человек почесал худую шею.

— Моя гордость говорит «нет», а желудок почему-то говорит «да». Я не слишком часто слушал его в последнее время. Ты очень странный человек. Знаешь, я никогда не видел таких доспехов, как у тебя. И говоришь ты смешно. Ты первый наемный солдат, который, вместо того чтобы ударить меня, решил накормить голодного человека. Меня зовут Фостис Апокавкос, и я очень благодарен тебе за доброту.

Скаурус тоже назвал себя.

Таверна, куда привел его Фостис, была просто грязной дырой. Хозяин жарил куски мяса неизвестного происхождения на прогорклом масле и подавал его на большой лепешке из ячменя с маковыми зернами. Лучше было даже не думать, какого качества было вино, преподнесенное хозяином. То, что Апокавкос не мог позволить себе даже такойеды, показывало, насколько он обнищал.

Добрых полчаса его рот был слишком занят для досужих бесед. Наконец Фостис остановился, громко рыгнул и погладил живот.

— Я так привык быть голодным, что забыл, как это здорово — чувствовать себя сытым. Так ты хочешь услышать мою историю?

— И даже больше, чем раньше. Я никогда не видел человека, который бы так много ел.

Фостис хмыкнул.

— Если желудок совсем пуст, то потребуется немало еды, чтобы его наполнить. — Он глотнул из кружки немного вина. — Гадость, правда? Я был слишком голоден, чтобы распробовать его раньше. А знаешь, я выращивал лозу получше, чем эта… Вот с этого и начну. Я жил в провинции Рабан, недалеко от границы с Каздом. Ты знаешь эти места?

— Не очень, — ответил Марк. — Я новичок в Видессосе.

— Так я и думал. Ну что ж, это на другой стороне Бычьего Брода, с месяц пути отсюда. Ферма принадлежала нашей семье так долго, что я уже не помню, сколько поколений сменилось. Мы были не просто крестьяне, мы были частью местного ополчения. Нам вменялось в обязанность посылать солдат в случае войны и держать наготове лошадь и оружие, чтобы встретить бой в любую минуту. За это нас освободили от налогов. Нам даже иногда платили — когда государство было в состоянии позволить себе такое. Так, во всяком случае, объяснял мне мой дедушка. Даже не верится, что это правда, верно? Май дед родился в тот год, когда семья Манкафас купила всю землю в деревне, включая и нашу. Так что мы стали служить не государству, а Манкафасам, и это было не так уж плохо — ведь они не давали сборщикам податей сесть нам на шею.

Марк подумал, что так обстояли дела и в Риме, когда уходящие в отставку ветераны получали земли не от Сената, а от своих командиров. Все это было так похоже на римские беспорядки, что он вполне мог догадаться, что скажет Апокавкос дальше.

— Конечно, сборщики были не слишком счастливы утратой налогов, да и Манкафасы не радовались тому, что им приходится платить бешеные деньги за ту землю, которой они владели. Пять лет назад Фостис Манкафас (меня назвали его именем) поднял восстание. Его поддержали многие знатные семьи в округе. Это было за год до того, как Маврикиос Гаврас стал Императором. Но власти собрали большие силы и нас смяли, — сказал Апокавкос тихо.

Трибун отметил про себя, что крестьянин встал на сторону своего хозяина без колебаний. А еще Марк понял, что правящий Император удержал свой трон благодаря восстанию. Фостис продолжал:

— Сборщики налогов растащили по кускам земли Манкафасов и сказали, что все будет так, как в прежние времена, как во времена моего прадеда. Ха! Держи карман шире! Они уже не могли доверять ополчению, ведь мы воевали на стороне знати. И тогда к нам явились чиновники и потребовали все подати с того времени, как прапрадед Фостиса купил наш участок земли. Я держался сколько мог, но после того, как кровопийцы закончили свою работу, у меня не осталось под ногами и клочка земли. Я знал, что больше мне нечего здесь делать. Через год я покинул село. Не слишком преуспел я и здесь, как видишь. Воровать я не умею, лгать тоже. Все, что я могу, — это воевать и ходить за плугом. Так что мне ничего не оставалось, как только умирать от голода, что и случилось бы, если бы я не встретил тебя.

Скаурус выслушал историю Апокавкоса, не перебивая. Но когда тот замолчал, римлянин подумал, что его рассказ породил больше вопросов, чем ответов.

— Земли твоего хозяина были на границе с Каздом?

— Очень близко от них.

— И он восстал против Императора. Получил ли он поддержку от Казда?

— От этих навозных червей? Нет, мы воевали и с ним, и с крысами-чиновниками одновременно. Это была одна из причин, по которой нас разбили.

Марк моргнул: похоже, их стратегия была не из лучших. Но что-то еще беспокоило его.

— Ты и твои товарищи — вы были частью местного ополчения?

— Все было так, как я тебе сказал.

— И когда вы восстали, ополчение было распущено?

— Ты что, не слушал, о чем я тут говорил?

— Но… но ведь вы в это время сражались и с Каздом, — сказал трибун. — Как же могли распустить солдат в такое опасное время? Кто занял их место?

Апокавкос подозрительно взглянул на него.

— Кому, как не тебе это знать.

Догадка молнией блеснула в мозгу Скауруса, и многое стало ему ясно. Неудивительно, что Империи угрожала опасность! Ее правители, увидев, как жадная до власти знать использует воинов из местных жителей против чиновничьего засилия, решили, что свои солдаты слишком непокорны, чтобы доверять им. У Империи были внешние враги, а кроме того, возникли беспорядки внутри страны. И тогда приближенные Императора наняли солдат, чтобы те воевали за них. Лечение, которое трибун считал более опасным, чем саму болезнь. Наемники хорошо делают свое дело, пока им регулярно платят и пока их офицеры желают именно денег, а не власти. Если же один из этих столпов рухнет… Наемники заменили строптивых местных солдат, но кто удержит в узде самих наемников?

Марк в недоумении покачал головой.

— Ну и неразбериха!

И римляне в самой ее середине, — подумал он с тревогой.

— Ты самый странный из всех наемников, которых я когда-либо видел, — заметил Апокавкос. — Любой из них сделает все ради своей выгоды, но, судя по твоим словам, ты хочешь знать, как принести пользу Империи. Должен признаться, что не понимаю этого.

Марк подумал с минуту и решил, что Апокавкос прав.

— Я солдат, это правда, но не по призванию. Я никогда не собирался делать военную карьеру. Мои люди и я — мы прибыли сюда издалека — дальше, чем мы (если уж на то пошло) можем себе представить. Видессос взял нас к себе на службу, и Империя теперь — наш дом. Если она рухнет, мы погибнем вместе с ней.

Апокавкос кивнул.

— Я понял почти все, что ты сказал, и мне это нравится. Но что ты имеешь в виду, когда говоришь, что прибыл «очень издалека»? Я не совсем представляю себе, где это может быть…

И снова, вероятно, уже в двадцатый раз, трибун рассказал, как римляне (и вспыльчивый галл) очутились в Видессосе. Когда он закончил, Апокавкос уставился на него.

— Ты, кажется, говоришь правду. Никто не сумел бы придумать такую историю только для того, чтобы ему поверили. Во имя Фоса, тысячи людей могли бы рассказать историю моей жизни или нечто похожее на нее, но я не слыхал никогда ничего похожего на твой рассказ. — Он машинально очертил знак Солнца напротив своего сердца.

— Вполне верю, — Скаурус пожал плечами. — Но мне еще предстоит решить, что делать с тобой.

Трибуну начинал нравиться этот человек. Даже если бы одной его смелости не хватило, Апокавкос сделал бы все, что от него зависело. И в этом, — одобрительно усмехнулся Марк, — он был похож на большинство его легионеров. Последняя мысль подсказала ему решение. Он удовлетворенно прищелкнул пальцами.

Те несколько секунд, которые ушли на раздумья, были нелегкими для Апокавкоса. Он все еще не знал, надеяться ли ему на лучшее или приготовиться к худшему.

— Прости, — сказал Скаурус, увидев лицо видессианина. — Я вовсе не собирался заставить тебя нервничать. Скажи мне, хотел бы ты стать легионером?

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

— Это как раз то, чего хочу я, — чтобы ты стал одним из нас. Я приведу тебя в нашу казарму, ты получишь одежду, оружие, место рядом с солдатами. Ты воевал и прежде, и такая жизнь не будет слишком тяжела для тебя. Кроме того, ты не очень-то преуспел в столице, так что тебе нечего терять, верно?

— Не буду врать: хуже, чем сейчас, мне еще не было, — признался Апокавкос. Но трудная жизнь в столице уже научила его цинизму и горечи, и следующий вопрос был продиктован подозрительностью: — А что ты получишь с этого?

Скаурус усмехнулся.

— Во-первых, хорошего солдата. Не забывай, ведь я наемник. Но это, конечно, не все. Тебе не повезло, и это не твоя вина. Мне кажется, что, если я поправлю дело, это будет только справедливо.

Изо всех сил — а их было немало — бывший крестьянин сжал руку Марка.

— Считай меня своим солдатом, — сказал он, и глаза его засияли от радости. — Все, что я хотел, — так это иметь равный со всеми шанс, но я и его никогда не имел. До этой минуты. И кто бы мог подумать, что даст мне его именно чужеземец?

После того как римлянин оплатил счет (безумно дорогой, если задуматься над качеством поданной еды и питья), он попросил Апокавкоса вывести его из этого квартала-лабиринта. Они прошли несколько улиц, и вдруг Апокавкос сказал:

— Теперь твоя очередь показывать дорогу. Эта крысиная нора была единственным районом города, который я хорошо изучил. У меня не было денег, чтобы увидеть все остальное.

Расспрашивая прохожих, они дошли до Форума Паламас. Здесь Марка снова стали осаждать любопытствующие, раздражая его своей назойливостью. От изумления Апокавкос широко раскрыл рот, когда узнал, что его спутник сражался с Авшаром на мечах.

— Я пару раз видел этого гадючьего сына в битве, когда он командовал армией кагана Вулгхаша, разгромившей нас. Он один стоит половины армии, он скользкий, как угорь, и страшно хитрый. Он разнес наш отряд в клочья.

Барки, площади и здания, составлявшие дворцовый комплекс, поразили его еще больше.

— Теперь я знаю, чего мне ожидать в будущем, — заметил он. — Оно выглядит совсем светлым, даже если это смерть. Клянусь лучами Фоса! И я буду жить прямо возле дворца? Ты можешь себе это представить? Невероятно!

Марк был уверен, что Апокавкос больше разговаривает сам с собой, чем с ним.

Добравшись до римской казармы, они увидели возле нее Зимискеса и Виридовикса, занятых игрой, напоминающей шашки. Многие легионеры (в том числе и галл) очень полюбили эту военную игру видессиан. В отличие от тех игр, которые они знали в Риме, эта требовала не удачи, а лишь ума и опыта.

— Я рад, что ты пришел, — сказал Марку Виридовикс, смахивая фигуры с доски. — Теперь я могу сказать нашему другу: «я в конце концов побил бы тебя», — и никто не сможет назвать меня лжецом.

Но трибун видел, как мало продвинулись фигуры Виридовикса и как много их осталось у Зимискеса. Видессианин, конечно же, держал партию в своих руках, и все трое хорошо знали это (нет, четверо — если приподнятые в удивлении брови Апокавкоса что-нибудь означали). Зимискес хотел что-то сказать, но Виридовикс перебил его:

— Где ты нашел это пугало? — спросил он, указывая пальцем на Апокавкоса.

— Длинная история. — Римлянин повернулся к Зимискесу. — Нэйлос, я рад, что вижу тебя. Я хочу, чтобы ты взял под свою команду этого парня. — Он назвал его имя и познакомил с остальными. — Корми его сытно, дай ему одежду, оружие и место в казарме. Он будет нашим первым почетным римлянином. Он… Что случилось? Ты выглядишь так, словно сейчас загоришься.

— Скаурус, я сделаю все, что ты говоришь, а детали ты объяснишь мне позднее. Утром от Императора каждый час приходили посыльные. Думаю, что это имеет отношение ко вчерашнему.

— Так-так, — буркнул Марк. Это несколько меняло дело. Для города он был героем дня, но Императору могла не понравиться схватка с послом соседней державы.

— Интересно, в какую историю я вляпался из-за вчерашнего? Фостис, отправляйся с Зимискесом. Мне нужно побриться (он все еще отказывался отпускать бороду), помыться и переодеться.

Следующий гонец от Императора прибыл, когда Марк соскабливал последние клочки щетины под подбородком. С плохо скрываемым нетерпением он ждал, пока Марк примет ванну, наденет чистый плащ.

— Давно пора, — проворчал гонец, когда Марк вышел из комнаты, хотя оба они знали, как быстро трибун привел себя в порядок.

Посланец провел его мимо Палаты Девятнадцати Диванов, мимо Большого Тронного Зала с громадными дверями, украшенными чеканной бронзой, мимо двухэтажного здания казарм (возле него прогуливались намдалени, но Хемонда Марк среди них не увидел) и через сад, где росли вишневые деревья и розовые лепестки устилали землю. Наконец они вступили в спрятанное в глубине сада здание — личные покои императорской семьи, как понял Марк. Он немного успокоился. Если бы Маврикиос хотел наказать его серьезно, он сделал бы это открыто, и честь Казда была бы таким образом спасена.

Двое ленивых часовых (оба, несомненно, видессиане) сидели на ступеньках лестницы, ведущей в личные покои повелителя. Они сняли свои шлемы и наслаждались теплыми лучами солнца: имперцы любили позагорать. Часовые, видимо, хорошо знали гонца, сопровождавшего Марка, потому что даже для видимости не спросили его, кто и зачем идет к Императору.

Сразу же за порогом Марка встретил мажордом в кафтане малинового цвета с золотым орнаментом в виде летящих журавлей. Он вопросительно взглянул на римлянина.

— Да, именно этот, — сказал посыльный. — Потребовалось немало времени, чтобы найти его, верно?

И не дожидаясь ответа он ушел, чтобы сообщить Автократору о прибытии трибуна.

— Прошу следовать за мной, — сказал мажордом. Его голос был скорее контральто, чем тенор, а щеки — гладкими, словно у женщины. Как и многие слуги при дворе Видессоса, это был евнух. Марк подумал, что в восточных царствах его собственного мира евнухов ценили по той же причине, что и здесь, — они не могли стать владыками царства, потому что у них не могло быть детей. И тем не менее им не очень доверяли из-за их постоянного близкого контакта с особами, приближенными к Императору. Разумеется, и у этого правила могли быть исключения.

Длинный коридор освещался солнечным светом, льющимся через решетки в потолке, сделанные из алебастра. Когда облака набегали на солнце, мягкие лучи бледнели. Это напоминало игру солнечных бликов на воде.

Во дворце было много интересного. Множество сокровищ, собранных в Империи и течение тысячелетий, были выставлены в залах, услаждая взор императоров — и только императоров. Коридор заполняли мраморные и бронзовые статуи, великолепные изделия из фарфора и керамики, безукоризненно раскрашенные тонкой кистью, бюстами и портретами прежних владык, предметами культа из золота, инкрустированного самоцветами. Был здесь, например, взвившийся на дыбы конь, сделанный из громадного изумруда. Многих диковинных вещей Марк не успел увидеть, потому что гордость не позволяла ему глазеть по сторонам, словно пастуху, попавшему в большой город на праздник. Даже пол был покрыт причудливой мозаикой на охотничьи и сельские темы.

В центре этого великолепия ржавый измятый шлем на небольшом пьедестале показался Скаурусу явно не на месте.

— Почему он здесь? — спросил трибун.

— Это шлем короля Риштаспа из Макурана (сегодня мы называем эту страну Казд), снятый с его головы Императором Ласкарисом, когда был взят штурмом Машиз… семьсот… дай подумать… да, семьсот тридцать девять лет назад. Он был отчаянным воином, этот Ласкарис. Вот его портрет над шлемом.

Портрет изображал мужчину средних лет с острой бородой и жестким лицом. На нем была металлическая кольчуга с позолотой, императорская диадема и пурпурные сапоги, которые мог носить только Автократор. Но походил он скорее на старшего центуриона, чем на повелителя видессиан. Левая его рука покоилась на рукояти меча, а правой он держал копье. На копье реял голубой флаг, а на щите был начертан солнечный знак Фоса.

Мажордом продолжал:

— Ласкарис силой обратил в истинную веру весь Макуран, но так как впоследствии Видессос не смог удержать его в составе Империи, они снова ударились в язычество.

Марк внимательно выслушал это, и история ему совсем не понравилась. Религиозная война была чем-то, о чем он раньше никогда не думал. Если люди Макурана были так те преданы своей вере, как видессиане — Фосу, то кровавые схватки между ними могли продолжаться бесконечно.

Евнух провел его в маленькую круглую комнату. Здесь были только диван, стол, несколько стульев и изображение Фоса на стене. Бумаги на столе были отодвинуты на край, чтобы освободить место для простого глиняного кувшина с вином и тарелки с печеньем.

На диване сидели Император Маврикиос Гаврас, его дочь Алипия и толстый человек, которого Марк видел на обеде в Палате Девятнадцати Диванов, но не успел узнать, кто он такой.

— Позволь твой меч, — начал мажордом, но Маврикиос перебил его:

— О, ты можешь идти, Мизизиос. Он пришел сюда не для того, чтобы убить меня, по крайней мере, пока. Ведь он меня почти не знает. И не стой, как истукан, ожидая, что он упадет предо мной на пол. Это, кажется, против его религии или еще какая-то глупость в том же роде… Иди, ты свободен.

Слегка шокированный, Мизизиос исчез. Как только он ушел, Император махнул рукой недоумевающему Скаурусу, приглашая его подойти.

— Когда мы одни, а я в хорошем настроении — можешь забыть о церемониях. Сегодня же я в духе, — сказал Гаврас.

Да, это был брат Туризина. Огонь был укрощен, но никогда не потухал окончательно.

— Можешь сказать ему, кто я такой, — произнес пожилой незнакомец. У него было очень некрасивое лицо, белая с подпалинами борода спускалась до пояса. Он был похож одновременно и на ученого, и на целителя, но одежда сразу выдавала в нем жреца: на груди его сиял вышитый золотом и украшенный драгоценными камнями символ Солнца, обведенный голубым кругом.

— Хорошо, — согласился Император, ничуть не задетый фамильярным тоном незнакомца. Было видно, что эти двое знали и любили друг друга уже многие годы. — Чужеземец, этот мешок жира зовется Бальзамоном. Когда я сел на трон, я узнал, что он — Патриарх Видессоса, и был достаточно глуп, чтобы оставить его на этом месте.

— Отец!.. — перебила его Алипия, но в голосе ее не было гнева.

Поклонившись, Марк изучающе посмотрел в лицо Патриарха, думая найти в нем черты той фанатичности, которую он видел в Апсимаре. Но ее не было. Он заметил только мудрость и присутствие чувства юмора. Несмотря на годы, карие глаза священника были все еще ясными и куда более твердыми, чем у большинства более молодых людей.

— Благословляю тебя, мой неверующий друг, — сказал он чистым тенором, дружески, без намека на превосходство. — Садись, я не опасен, это я могу тебе обещать.

Совершенно растерявшись, Марк сел в кресло.

— Тогда к делу, — произнес Гаврас и укоризненно ткнул в римлянина пальцем. — За нападение на посла каганата Казд и нанесение ему большого оскорбления ты лишаешься недельного жалованья. Свидетелями этого приговора пусть станут моя дочь Алипия и Патриарх Бальзамон.

Трибун кивнул. Лицо его было неподвижно: он ожидал чего-нибудь в этом роде. Палец Императора опустился, и на его лице появилась улыбка.

— Ну, а теперь я хочу сказать тебе вот что: молодец! Вчера мой брат ворвался сюда, разбудил меня и показал мне каждый удар, каждую подробность боя. Вулгхаш намеренно отправил сюда Авшара — это было рассчитанное оскорбление, и я не очень опечален, что шутка вышла ему боком. — Он вдруг стал серьезен. — Казд — это болезнь, а не нация, и я хочу стереть ее с лица земли. Видессос и то, что когда-то было Макураном, всегда воевали между собой. Они — чтобы установить контроль над морями, а мы — чтобы заполучить их богатые речные долины, караванные пути, их знаменитые рудники, а также для того, чтобы быть ближе к нашим союзникам, отличным солдатам из Васпуракана. В течение столетий удача, я бы сказал, делилась поровну.

Слушая Императора, Скаурус грыз печенье. Печенье было очень вкусное, с орешками и изюмом, и недурно шло под вино со специями. Трибун постарался забыть прокисшую дрянь, которую пил перед этим в трущобах города.

— Однако сорок лет назад, — продолжал Император, — казды из степей Шаумкиила сожгли Машиз и завоевали весь Макуран от васпураканских границ до Империи. Они кровожадны, они любят убывать. Они забирают все, что могут унести их кони, а что им не по зубам — разрушают. Эти кочевники предают огню поля и деревни. Наши крестьяне гибнут или бегут, а от них Империя получает основную часть налогов. Наши западные города голодают, потому что некому их кормить.

— Но хуже всего то, что казды поклоняются Скотосу, — вставил Бальзамон.

Марк на это ничего не ответил, и Патриарх поднял брови, усмехаясь.

— Ты, вероятно, подумал, что от меня и не дождешься иных слов? Что я буду обращать тебя в свою веру? Ты, должно быть, уже видел немало жрецов, не слишком-то мягких с неверующими?

Марк пожал плечами, не желая высказываться откровенно. Он подозревал, что Патриарх играет с ним в какую-то игру, и было неприятно сознавать, что Бальзамон в этой игре намного искуснее. В ответ на ничего не значащий жест трибуна Патриарх рассмеялся. У него был хороший, заразительный, добрый смех.

— Маврикиос, да он придворный, а не солдат! — Смеющиеся глаза жреца снова обратились к римлянину. — Боюсь, что я не совсем обычный священнослужитель. Было время, когда макуране воздавали почести своим Четырем Пророкам, чьи имена я уже позабыл. Думаю, что их вера была ложной и глупой, но не считаю, что они были прокляты и что мы не могли иметь с ними дела. Теперь же казды поклоняются своему злому божеству, расчленяя пленников и принося их в жертву демонам, пожирающим тела убитых. Вот это дьявольское отродье, которое должно быть уничтожено.

Если что-то и убедило Марка в правоте слов Бальзамона, то это глубокое сожаление, звучавшее в его голосе… и воспоминание о леденящем смехе Авшара, о его жутком бормотании, когда князь-колдун произносил заклинание.

— И я их уничтожу, — вмешался Маврикиос Гаврас. Он возбужденно постучал кулаком по колену. — В первые два года моего правления я только удерживал их в прежних границах. В прошлом году по ряду причин, — тут Император так помрачнел, что Марк не осмелился спросить о деталях, — я не мог выступить в поход. Мы много на этом потеряли. Но в этом году, с благословения Фоса, я сумею набрать достаточно солдат, чтобы раздавить Казд раз и навсегда. В твоем появлении здесь, мой гордый друг из другого мира, я вижу доброе предзнаменование.

Он остановился, ожидая ответа римлянина. Скаурус вспомнил свою первую встречу с Императором и снова подумал, что лучше сказать ему правду.

— Я думаю, — осторожно начал он, — что правильнее всего было бы восстановить ополчение, которое вы когда-то имели, чем тратить деньги на иностранных солдат.

Император замер. Челюсть у него отвисла. Мельком глянув на Бальзамона, Марк с удовольствием отметил, что сумел ошеломить даже Патриарха. А Принцесса Алипия, спокойно слушавшая мужчин и за время их разговора не проронившая ни слова, взглянула на трибуна с одобрением.

Наконец Патриарх пришел в себя.

— Будь счастлив, Гаврас, что он на твоей стороне. Он видит вещи яснее, чем многие из твоего окружения.

Маврикиос все еще качал головой в удивлении. И заговорил он не с Марком, а с Бальзамоном.

— Кто он? Сколько дней он пробыл здесь? Два? Три? У меня есть придворные, которые провели во дворце больше лет, чем он прожил на свете, но они не видят так далеко… Скажи мне… Марк Аврелий Скаурус… — Император знал его полное имя — трибуна это порадовало, но не удивило.

— …каким образом ты узнал о наших бедах так быстро?

Марк рассказал, как встретил Фостиса Апокавкоса. Он не назвал его по имени и не сказал, что отправил его к римлянам. Когда он закончил, Император пришел в ярость:

— Чтоб Фос изжарил всех чиновников! До того как я стал Императором, эти проклятые бюрократы правили Империей почти пятьдесят лет, и провинциальная знать, несмотря на все старания, не могла помешать им. У них были деньги для найма солдат, они удерживали в своих руках столицу, и этого оказалось достаточно для императоров-марионеток, которых чиновники сажали на трон. Чтобы уничтожить соперников в борьбе за власть, они превратили солдат местного ополчения в крепостных и обложили их непосильными налогами. С тех пор ополченцы воевать не могли. Чтоб чума их всех взяла — всех, от Вардакеса Сфранцеза до самой низкой чернильной душонки!

— Это все не так просто, отец, и ты это очень хорошо знаешь, — заметила Алипия. — Около ста лет назад крестьяне были по-настоящему свободны и не связаны знатью. Когда магнаты начали скупать крестьянскую землю и делать крестьян зависимыми от нас, это стоило Империи слишком многого. Разве Император, каким бы простаком он ни был, хочет, чтобы частные армии выступали против него? Разве он хочет, чтобы его налоги перекачивались в карманы людей, которые сами мечтают о троне?

Маврикиос глянул на нее, и в его взгляде странно смешались любовь и раздражение.

— Моя дочь хорошо знает историю, — сказал он Марку, как бы извиняясь.

Римлянин не думал, что трезво оценить эту ситуацию мог только историк. Слова Алипии попадали в самую точку. Она была, безусловно, очень умна, хотя и говорила немного. Трибун был благодарен за любые сведения, которые он мог получить. Видессос, новый для него мир, был клубком, где различные партии боролись друг с другом, завязанные в узел интриг, в тысячу раз более запутанный, чем в Риме.

Принцесса повернулась к отцу, и Скаурус увидел ее чудесный профиль. Лицо принцессы было мягче, чем у Маврикиоса, а гордый взгляд она унаследовала от своей матери. Это была необыкновенная девушка. На повелителей смотреть не возбраняется, но как насчет их дочерей? «Ну что ж, — сказал он сам себе, — за мысли еще никого не убивали, и это очень хорошо, потому что иначе в мире осталось бы совсем немного людей».

— Ты можешь говорить, что хочешь, — сказал Император Алипии, — о всех этих делах вековой давности. Но десять лет тому назад, когда Стробилос Сфранцез сел своим толстым седалищем на трон..

— Обычно ты произносишь «задница». Ты говоришь это всем, кроме меня, а напрасно. Я слыхала это слово и раньше.

— И боюсь, что от меня, — вздохнул Гаврас. — Я стараюсь следить за своей речью, но после стольких лет солдатской жизни… Слишком много времени я провел в сражениях.

Марк пропустил этот небольшой диалог мимо ушей. До того, как Маврикиос силой захватил трон, Империей правил Сфранцез?Тогда почему же, во имя Юпитера (или даже во имя Фоса!), ВарданесСфранцеззанимает сейчас должность главного министра?..

— О чем это я? — нахмурился Гаврас. — Ах да, об этом кретине Стробилосе. Это был еще больший дурак, чем его драгоценный племянничек. Стробилос одним мановением руки превратил пятьдесят тысяч крестьян на границе с Васпураканом в крепостных. Он содрал с них все мыслимые и немыслимые налоги. Так что же удивительного в том, что теперь они наши враги? Знаешь, Алипия, когда глядишь на землю с большой высоты, то слишком многое невозможно разглядеть.

«Дьявольщина, — думал Скаурус, — как бы поделикатнее задать не очень деликатный вопрос?» Любопытство снедало его. Он ерзал на стуле, мучительно обдумывая свои слова, и даже не заметил, что Бальзамон внимательно наблюдает за ним. Патриарх пришел на помощь Марку.

— Ваше Величество, вы не смогли бы пояснить, почему Сфранцез все еще служит вам? Я чувствую, наш бедняга гость скоро взорвется от любопытства.

— А, Скаурус!.. Кое-чего ты все-таки не знаешь. Это хорошо. Бальзамон, расскажи ему сам — ты же влип в наши интриги по самые брови.

Бальзамон принял вид оскорбленной невинности.

— Я?! Да я всего лишь намекнул кому следовало, что Стробилос, возможно, не самый идеальный правитель в такое смутное время.

— Это означает, римлянин, что наш друг-священник пробил такую брешь в рядах бюрократов, что даже такой толстяк, как наш Бальзамон, смог бы пролезть в нее. А это много значит. Половина чиновников поддержала меня, но и от нас потребовались кое-какие уступки. Пришлось сделать молодого Сфранцеза Севастосом. Наверное, дело стоило того, но теперь Варданес и сам хочет носить пурпурные сапоги.

— А еще он хочет меня, — сказала Алипия. — Но это чувство не нашло взаимности.

— Знаю, милая, знаю. Конечно, согласившись на ваш брак, я мог бы решить целую кучу проблем, но не в моих правилах заставлять тебя. Его жена умерла как нельзя кстати. Бедная Ефросин! Не успели ее оплакать, как Варданес прискакал, до отказа набитый высокими фразами о необходимости «сцементировать два великих рода». Я не доверяю ему.

Марк решил, что тоже с удовольствием «сцементировал» бы Сфранцеза — замуровал его в крепостной стене, и еще одна вещь пришла ему на ум. Маврикиос, похоже, был человеком, который предпочитал слушать и говорить правду. Трибун чувствовал, что может задать ему щекотливый вопрос.

— Могу ли я спросить, что случилось со Стробилосом Сфранцезом?

— Ты хочешь знать, не разрезал ли я его на куски, как он того заслуживал? Нет, это тоже было частью договора, который составил Бальзамон. Бывший Император прожил остаток своей никчемной жизни в монастыре к северу от Имброса и умер два года назад. Надо отдать ему должное, Варданес поклялся, что не будет служить мне, если я убью его дядю, а он был нужен мне, черт бы побрал такого помощничка. Но хватит об этом. Я забыл свои обязанности хозяина. Возьми еще печенья.

И Император Видессоса, как любой другой гостеприимный хозяин, протянул блюдо римлянину.

— С удовольствием, — сказал Скаурус, взяв печенье. — Оно восхитительно.

— Благодарю за комплимент, — произнесла Алипия. Марк удивленно вскинул брови, а она продолжала слегка обиженная: — Меня воспитывали не во дворце, и слуг у меня не было. Я неплохая хозяйка… И кроме того, — она улыбнулась своему отцу, нельзя же всю жизнь только и делать, что читать исторические книги.

— Ваше Высочество, я похвалил это печенье раньше, чем узнал, кто его приготовил, — заметил Марк. — Но теперь оно нравится мне куда больше…

Он тут же пожалел о сказанном. Во всем, что касалось его дочери, Маврикиос был страшно подозрителен. Алипия опустила глаза. Даже если последняя реплика разозлила Императора, он не подал вида.

— Да, Бальзамон, он и вправду прирожденный царедворец, — хмыкнул Гаврас.

Уходя из комнаты, Марк подумал, что солдат, не владеющий искусством дипломатии, недолго продержится в Видессосе.

5

По длинной лестнице Мизизиос провел римлянина к выходу из императорских покоев и куда-то исчез. Гонец, который привел трибуна во дворец, тоже пропал. Видессиане, видимо, уделяли больше внимания входу, чем выходу. У дверей стояли те же часовые, и их беспечность снова покоробила Марка.

На этот раз они просто спали перед самой дверью, их пояса с мечами были отстегнуты, а копья лежали позади шлемов. Это разгильдяйство вывело трибуна из себя. В кои-то веки в Видессосе появился Император, которого стоило защищать, а эти разини решили хорошенько выспаться на посту. Такого римлянин стерпеть не мог.

— Встать! — рявкнул он и поддал ногой их шлемы.

Часовые вздрогнули и подскочили, лихорадочно отыскивая оружие. Марк зло засмеялся. Он осыпал ошеломленных бездельников всеми известными ему местными ругательствами и жалел, что с ним нет Гая Филиппа, который обладал даром жалить, как ядовитая змея.

— Если бы вы были моими подчиненными, вас бы здорово отхлестали, и не только словами, смею заверить, — заключил он.

За время этой тирады видессиане от замешательства перешли к раздражению. Старший из них, кряжистый ветеран, исполосованный шрамами, пробурчал, обращаясь к своему напарнику:

— Что этот грубый варвар тут строит из себя? — И с этими словами он ударил Марка по скуле. Через секунду солдат уже лежал на земле. Марк прижал его ногой, готовый еще раз проучить в случае необходимости. Он потер скулу и посмотрел на другого часового — не вздумает ли тот сделать движение в его сторону. К счастью для часового, тот оставался недвижим. Успокоившись на этот счет, Марк рывком поднял своего противника на ноги. Часовой тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. Синяк уже затягивал его подбитый глаз.

— Когда придет смена? — рявкнул Скаурус.

— Через час, господин, — ответил молодой, более трусливый стражник. Он отвечал спокойно — как отвечал бы тигру, которому вздумалось спросить у него «который час».

— Так, отлично. Доложишь смене о том, что здесь произошло И дай им знать, что их тоже будут проверять. Молите вашего Фоса, чтобы никто больше не заснул на часах!

Он повернулся к солдатам спиной и зашагал в сторону казармы, не дав им времени ответить или возмутиться. На самом деле он не собирался устраивать никаких проверок. Просто эта угроза заставит их быть настороже.

Проходя мимо здания, где располагались наемники из княжества Намдален, Марк вдруг услышал, как кто-то окликнул его.

В окне второго этажа он увидел Хелвис. Молодая женщина что-то держала в руках. Римлянин был слишком далеко, чтобы разглядеть, что это такое, но солнце неожиданно вышло из-за туч, и в окне сверкнуло золото — вероятно, это была какая-то безделушка, которую она купила на выигранные вчера деньги. Хелвис улыбнулась и помахала ему рукой. Он с улыбкой махнул ей в ответ, на миг забыв и свою злость, и бестолковых часовых. Она была приветливой девушкой и вовсе не забыла об их первой встрече. Хемонд был тоже славным парнем, он сразу, еще у Серебряных Ворот, понравился Марку. Но тут римлянин вспомнил, что обе видессианки, которые пришлись ему по душе в чужой стране, — и Хелвис, и дочь Маврикиоса, — так же недоступны для него, как родной Рим, и улыбка сбежала с его лица.

Впрочем, стоит ли отчаиваться: ведь он жил в городе не больше недели.

И тут Марк снова увидел высокую фигуру в белом покрывале. Это был Авшар. Рука трибуна непроизвольно легла на рукоять меча. Авшар был погружен в беседу с кривоногим толстяком, одетым в меха и кожу и похожим на кочевников Пардрайи. Трибуну показалось, что он видел этого человека прежде. Но когда и где? Может быть, на вчерашнем банкете?..

Он был так занят мыслями об Авшаре, что шел, не глядя по сторонам, и сразу же поплатился за свою невнимательность, чуть было не сбив с ног встречного.

— Прошу прощения! — извинился Марк, оторвав наконец взгляд от Авшара, чтобы посмотреть, кого он толкнул.

Жертвой его рассеянности оказался невысокий полный человек, одетый в голубой плащ жрецов Фоса. В возрасте священника было трудно судить, но в бороде его пока не сверкало серебро, а лицо не портила ни одна морщина.

— Ничего, ничего, — сказал жрец. — Это моя вина. Я не заметил того, кто погружен в свои мысли.

— Очень любезно с вашей стороны, но отнюдь не извиняет мою неуклюжесть.

— Не беспокойтесь об этом. Скажите мне, не вы ли капитан нового отряда наемников?

Марк сказал, что это так.

— Так я вас давно ищу. — Жрец прищурился. — Хотя и не ожидал столь внезапной встречи.

— У вас есть определенное превосходство предо мной, — заметил Марк. — Вы знаете мое имя…

— Хм… Ах да, конечно!.. Меня зовут Нейпос. Не могу сказать, что мой интерес к вам совершенно бескорыстен. Я ведь состою в Палате магии Видессианской Академии.

Скаурус кивнул. В стране, где магия и колдовство имели такое большое значение, что могло быть логичнее, чем включить их в число предметов для изучения в Академии наряду с математикой и философией? Все прекрасно знали о том, каким именно образом римляне прибыли в Видессос, и маги Империи, должно быть, сгорали от любопытства, мечтал увидеть пришельцев. Возможно, Нейпос сможет вполне разумно объяснить ему, что же произошло на самом деле. Марк взглянул на солнечные часы.

— Время для моих людей собираться к ужину. Не согласитесь ли вы разделить нашу трапезу? После ужина вы сможете вполне удовлетворить свое любопытство.

— Ничто другое не обрадовало бы меня больше, — сияя, ответил Нейпос. — Покажите мне дорогу, а я постараюсь идти с вами в ногу. Хотя это будет на так просто!..

Однако, несмотря на свою полноту, жрец быстро следовал за римлянином. Его сандалии так и мелькали. По пути он начал разговор. Нейпоса переполняли вопросы, его интересовали не только религиозные и магические учения Галлии и Рима, но и политика, социальная структура, быт этих стран. Римлянин был поражен глубиной его интересов.

— Мне кажется, — сказал он, — что у вас религия играет куда большую роль, чем у нас.

— Я тоже пришел к такому выводу, — согласился жрец. — В Видессосе и вина без божьего имени не выпьешь. Каждый торговец на рынке заявит тебе, что Фос в конце концов победит, но зайди в ювелирную лавку, и ювелир из Катриша опровергнет их, говоря, что борьба Добра со Злом — вечна. В этом городе каждый считает себя теологом. — Он покачал головой в шутливом негодовании.

У римских казарм их встретили часовые, стоящие в полной готовности, внимательные и бдительные, Марк был бы удивлен, если бы застал что-либо иное. Для легионеров гнев Гая Филиппа был куда страшнее приближающегося врага. К лентяям старший центурион был беспощаден.

Большинство легионеров уже подкрепилось своим обычным густым супом, приготовленным из перловки, вареного мяса, гороха, лука, моркови и различных приправ. Эта еда была лучше, чем та, к которой они привыкли в Риме, но вместе с тем казалась им знакомой.

Нейпос взял ложку и миску с супом и поблагодарил легионеров. Марк представил жрецу Гая Филиппа, Виридовикса, Горгидаса, Квинта Глабрио, Адиатуна, разведчика Юлия Блезуса и еще нескольких. Они нашли тихий угол, где спокойно поужинали. Сколько раз уже, подумал трибун, он рассказывал свою историю видессианам? Но в отличие от других, Нейпос отнюдь не был пассивным слушателем. Его вопросы были вежливыми, но копал он глубоко и самым внимательным образом пытался сложить в единое целое кусочки головоломки, над которой Марк вот уже столько дней безуспешно ломал голову. Он цеплялся за малейшие, самые незначительные детали. Почему Гай Филипп и Адиатун запомнили Виридовикса и Скауруса стоящими со скрещенными мечами в центре купола света, в то время как сами трибун и галл ничего об этом не помнят? Почему Горгидасу было трудно дышать, в то время как никто другой не испытывал удушья? И почему Юний Блезус дрожал от холода, а Адиатуну было жарко? Какое-то время Гай Филипп покорно отвечал Нейпосу, но вскоре терпение центуриона лопнуло.

— Какое значение имеет для тебя тот прискорбный факт, что Публий Флакк испортил воздух во время нашего пребывания в куполе света?

— Скорее всего, никакого, — ответил Нейпос, улыбаясь. — А это правда?

Под общий хохот центурион сказал:

— Спроси у него сам.

— Единственная возможность понять, что случилось в прошлом, — серьезно произнес Нейпос, — это узнать о нем как можно больше. Часто люди не имеют ни малейшего представления о том, как много событий они могут запомнить, или о том, что большинство их знаний неверны. Только терпеливое исследование и сопоставление рассказов многих очевидцев может приблизить нас к истине.

— Ты говоришь скорее как историк, чем как жрец, — сказал Горгидас.

Нейпос пожал плечами. Врач удивил его не меньше, чем сам Нейпос удивил врача.

— Я говорю так, как считаю нужным, и ничего более. Есть жрецы, настолько погруженные в величие и божественность Фоса, что полностью сосредоточены на боге, отвергают все земные устремления и вообще мир, воображая, что это — зло, которым Скотос соблазняет легкомысленных. Ты это имел в виду?

— Не совсем.

Жрец и врач смотрели на мир с таких различных точек зрения, что им почти невозможно было найти общее. Их могла объединить только ненасытная жажда знаний.

— Я считаю, что мир и все сущее в мире отражают божественность Фоса и потому достойны изучения. Исследуя мир, люди могут приблизиться к пониманию целей Фоса.

На это у Горгидаса вообще не нашлось ответа. По его мнению, мир заслуживал изучения без всяких условий и оговорок, а конечная цель такого изучения вообще неизвестна. Но он понимал, что Нейпос — честный и добрый человек.

— Много есть чудес на свете; человек же — всех чудесней, — пробормотал он и уселся со стаканом вина, успокоенный, как обычно, цитатой из Софокла.

— Много ли нового ты узнал, маг? — спросил молчавший до сих пор Квинт Глабрио.

— Меньше, чем мне хотелось бы. Все, что я могу сказать, — вас забросили сюда два меча. Мечи Виридовикса и Скауруса. Это абсолютно точно. Если же существует более серьезная причина, то ее я еще не нашел.

— Теперь я вижу, что ты необычный жрец! — воскликнул Горгидас. — В моем мире жрецы не очень-то любят сознаваться в своем незнании.

— Какой гордыней, должно быть, обладают ваши жрецы! Что может быть хуже этой претензии на всезнание! Такой человек ставит себя на одну доску с богом! — Нейпос покачал головой. — Благодарение Фосу, я не настолько наивен. Мне еще так много предстоит узнать! Кстати, друзья мои, хотелось бы взглянуть на те мечи, которым мы обязаны вашему появлению здесь.

Марк и Виридовикс обменялись быстрыми взглядами. Ни один из них не прикасался к оружию другого со дня прибытия в Видессос. Но повода отказать в такой простой просьбе не было. Оба начали медленно вытаскивать мечи из ножен.

— Остановись, — сказал Марк, делая Виридовиксу знак. — Не хватало еще, чтобы они снова соприкоснулись!

— Ты прав, — согласился галл, вложив свой меч в ножны. — Одного раза вполне хватило.

Нейпос взял меч римлянина и поднес его к глиняному светильнику.

— Пока что все очень обыкновенно, — неуверенно пробормотал он. — Я не чувствую никакой потусторонней энергии. Ничто не пытается выбросить меня в неизвестность… Впрочем, на это я не жалуюсь. Кроме того, что на клинке выбиты странные иероглифы, это не более, чем обычный меч, немного более грубый, чем другие. Что означают эти знаки? Заклинания?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Скаурус. — Это кельтский меч, сделанный мастерами народа Виридовикса. Я добыл его как трофей и взял себе, потому что он лучше и длиннее, чем большинство римских мечей.

— А, понимаю. Скажи, Виридовикс, ты не мог бы прочитать надписи на клинке и сказать мне, что они означают?

Галл в замешательстве подергал свой рыжий ус.

— Боюсь, что не смогу. Мой народ не очень грамотен, в отличие от римлян и, как я понимаю, видессиан. Только друиды — ты назвал бы их жрецами — знают эти символы, а я никогда не был жрецом и, по правде говоря, не очень сожалею об этом. На моем мече такие же знаки. Посмотри, если хочешь убедиться.

Но когда он стал вытаскивать меч из ножен, руны на нем загорелись золотым пламенем. На мече Марка они тоже засветились.

— Назад! — крикнул Марк в испуге. Он выхватил свой меч из рук Нейпоса и сутул его в ножны. В течение нескольких секунд он чувствовал, что меч как бы сопротивляется ему, но еще миг — и он успокоился.

В комнате воцарилось напряженное молчание. Холодный пот выступил на лбу Нейпоса. Он сказал, обращаясь к Горгидасу:

— В подобных вещах я действительно профан, но, говоря словами вашего друга, — не жалею об этом.

Он засмеялся, но голос его дрожал, и смех гулко разнесся по казарме. Вскоре Нейпос нашел предлог для того, чтобы поскорее уйти, и удалился, едва попрощавшись.

— Вот это я называю ставить силки на кролика и найти в них медведя, — сказал Гай Филипп, но и его голос казался каким-то чужим.

Почти все римляне и Марк в том числе легли спать рано. Трибун устроился поудобнее и медленно погрузился в сон. Жесткое шерстяное одеяло раздражало его, но перед тем как заснуть он подумал о том, что такой ночлег — все же лучше, чем ничего.

Трибун проснулся рано — его разбудили голоса людей, препиравшихся друг с другом перед входом в казарму. Он накинул плащ, взял перевязь с мечом и, протирая сонные глаза, вышел узнать, что случилось.

— Мне очень жаль, господин, — говорил римский часовой, — но вы не сможете увидеть командира, пока он не проснется.

Он и его напарник скрестили копья, не позволяя незваному гостю войти.

— Чтоб вас изжарил Фос, я же говорю, что это срочное дело! — взорвался Нефон Комнос. — Неужели я должен… Ох, вот и ты, Скаурус. Мне нужно срочно поговорить с тобой, а твои твердолобые часовые меня не пускают.

— Они выполняют приказ. Гней, Манлий, все в порядке. — Он повернулся к Комносу. — Если ты хотел меня видеть, то я здесь. Давай поговорим по дороге, пусть мои люди выспятся.

Все еще сердито ворча, Комнос согласился.

Камни мостовой были прохладными, и идти но ним босиком было сущее удовольствие, Марк вдохнул свежий утренний воздух — такой приятный после душной казармы. Приветствуя первые утренние лучи, запел жаворонок, сверкая золотым и красным оперением. Скаурус невольно улыбнулся, услышав эту песенку. Он не спешил завязать разговор, и медленно шел, любуясь мрамором дворцов, отражавшим солнечные лучи, замечая тонкую паутину на листьях… Если Комнос хочет поговорить с ним, то пусть первый и начинает.

Так он и сделал, прерывая молчание.

— Скаурус, во имя Фоса, кто дал тебе право колотить моих людей?

Римлянин остановился, не веря своим ушам.

— Ты имеешь в виду вчерашних часовых у императорского дворца?

— А кого еще? — сердито буркнул Комнос. — Мы в Видессосе, знаешь ли, не очень любим, когда наемники дерутся с местными солдатами. Не для того я привел тебя сюда. Когда я увидел твоих легионеров в Имбросе, вы сразу мне понравились. Подтянутые, дисциплинированные, совсем не похожие на толпу варваров.

— Так тебе не нравится, что наемник поколотил видессианского солдата?

Комнос нетерпеливо кивнул.

— Хорошо, а как тебе понравится, что твои прекрасные видессианские солдаты спят на часах, развалившись на полуденном солнышке перед самым императорским дворцом, который они должны охранять?

— Что?!

— Тот, кто рассказывал тебе сказки, — заявил трибун, — должен был договорить до конца. Тебе, видно, сообщили только половину истории. — И он объяснил, что увидел обоих часовых дрыхнувшими на лестнице. — Какую еще причину я мог найти, чтобы так поступить с ними? Разве они ничего не сказали об этом?

— Нет, — признался Комнос, — они передали мне, что ты набросился на них без предупреждения. Со спины.

— Сверху, если уж на то пошло, — сердито фыркнул Марк. — Они могут считать, что им повезло, ведь это твои солдаты, а не мои. У римлян же плети — самое малое, что их ждало бы.

Но Комнос все не мог поверить.

— Их рассказы совпадают во всех деталях.

— А чего бы ты хотел? Лентяи прекрасно договорились обо всем. Послушай, Комнос, мне безразлично, веришь ты мне или нет. Ты разбудил меня, перебил мой завтрак. Но вот что я тебе скажу. Если это — лучшие солдаты Видессоса, то я не удивляюсь тому, что вам нужны наемники.

Скаурус подумал о Зимискесе, о Мазалоне, Апокавкосе (да и о самом Комносе); он знал, что был несправедлив к видессианам, но ничего не мог поделать со своим раздражением. Невероятная наглость солдат, которые не только пытались скрыть свою вину, но и взвалили ее на трибуна, просто вывела его из себя.

Комнос, все еще кипя от гнева, отвесил поклон.

— Я проверю твое сообщение, — сказал он, снова поклонился и ушел.

Проводив глазами Комноса, шагавшего прямо и четко, Марк подумал о том, не нажил ли он еще одного врага? Сфранцез, Авшар, теперь Комнос. «Для человека, не интересующегося политикой, — подумал он, — я обладаю замечательным даром говорить правду не вовремя. Если Сфранцез и Комнос оба станут моими врагами, то где в Видессосе я найду друзей?»

Трибун вздохнул. Как всегда, поправить дело словами уже поздно. Все, что ему осталось, — это продолжать как-то жить и тащить на себе последствия своих поступков. В конце концов, жизнь продолжается, и завтрак — это не так уж плохо, подумал он. Марк поплелся в сторону казармы.

Несмотря на стоические попытки принимать вещи такими, какие они есть, Марку тяжело дались утро и полдень этого дня. Пытаясь стряхнуть неприятный осадок, он решил с головой погрузиться в работу и вложил в учения столько энергии, что каждый солдат почувствовал это. В любое другое время он гордился бы своим легионом и легионерами, но сегодня взрывался по пустякам.

Вот и сейчас Марк раздраженно рявкнул на легионера, который, по его мнению, недостаточно долго отжимался.

— Командир, — возразил один из солдат, — мы никогда не отжимались по стольку.

Трибун потер плечо и отошел, решив для успокоения поговорить с Виридовиксом. Но и тот не слишком помог ему.

— Я знаю, орать на людей скверно, — сказал галл. — Но что поделаешь? Им только позволь, и они будут спать а утра до вечера. Знаешь, я бы именно так и делал, но есть вещи и поважнее, чем сон: хорошая потасовка и красивые женщины.

Гай Филипп прислушивался к подобным речам с неодобрением.

— Если солдаты не умеют подчиняться, то это уже не армия, а просто банда. Поэтому мы, римляне, и сумели завоевать Галлию. В поединке один на один кельты — храбрейшие воины, но без дисциплины все вы — просто кусок навоза.

— Не буду отрицать, мы, кельты, разобщены. Но ты, Гай Филипп, просто дурак, если думаешь, что ваши жалкие римляне смогут удержать Галлию.

— Я — дурак?! — Старший центурион подпрыгнул, как разъяренный терьер. — Придержи язык!

Виридовикс сердито огрызнулся.

— Сам придержи язык, а то я вставлю тебе новый, и вряд ли он тебе понравится.

Не дожидаясь, пока его разъяренные товарищи начнут дубасить друг друга, Марк быстро встал между ними.

— Вы как два пса, дерущиеся из-за кости, отражение которой увидели в зеркале. Никто из нас никогда не узнает, кто победил в той войне. В легионе не должно быть врагов — у нас их и так достаточно. Я говорю вам: прежде, чем вы поднимете друг на друга руку, вам придется перешагнуть через меня.

Трибун притворился, что не видит оценивающих взглядов, которыми смерили его друзья. Он сумел разрядить обстановку: центурион и кельт, в конце концов, проворчали друг другу что-то не слишком враждебное и разбрелись каждый по своим делам.

Скаурус вдруг понял, что Виридовиксу было куда более одиноко в новой земле, чем римлянам. Здесь целый легион римских солдат, но среди них нет ни одного галла, ни одной души, с которой он мог бы поговорить на родном языке. Не удивительно, что иногда он срывался — удивительно то, что он вообще ухитрялся держать себя в руках.

Около пяти часов вечера примчался Зимискес и сообщил трибуну, что Комнос умоляет его о встрече. На жестком лице видессианина было написано удивление.

Он просил меня отпустить его на полчаса, чтобы увидеть тебя. Я не помню случая, чтобы он кого-нибудь так просил. Он просил… — повторил Зимискес, все еще с трудом веря этому.

Комнос стоял возле дверей казармы и теребил бороду. Когда Марк подошел, он резко отдернул руку от подбородка, как будто его поймали на чем-то позорном. Прежде чем заговорить, видессианин некоторое время шевелил губами.

— Черт бы тебя побрал, — сказал он наконец. — Я приношу свои извинения. Я был неправ.

— Принимаю с радостью, — ответил Марк. (С какой радостью он их принял — об этом трибун умолчал.) — Я все же надеялся, что ты обо мне лучшего мнения. У меня есть дела и поважнее, чем просто так драться с твоими солдатами.

— Не буду врать, я очень удивился, когда Блемидес и Куркоаса пришли ко мне со своими россказнями. Но разве можно не доверять своим собственным солдатам? Ты знаешь, что из этого может выйти.

Скаурус только кивнул. Офицер, который отказывается помочь своим солдатам, ни на что не годен. Когда солдаты теряют веру в командира, он уже не может доверять их рапортам, и ком недоверия растет… Этот путь уводит вниз, и любые попытки ступить на него должны пресекаться в самом начале.

— Что заставило тебя изменить свое мнение? — спросил Марк.

— После той приятной утренней беседы я вернулся в казарму и допросил обоих плутов отдельно. Куркоаса в конце концов сознался.

— Тот, что помоложе?

— Да. Интересно, как ты догадался. У тебя, я вижу, наметанный глаз. Да, Лексос Блемидес изображал невинность до последней минуты. Пусть Скотос вырвет его лживое сердце.

— Что ты собираешься делать с ними?

— Я уже сделал. Сначала я допустил ошибку, но я же ее и исправил. Как только я узнал правду, я содрал с них мечи и кирасы и отправил за Бычий Брод на первом же пароме. Западные территории, стиснутые между шайками мародеров и Каздом, будут самым подходящим местом для таких бравых ребят. Хорошо, что я от них избавился. Жалею только о том, что эти бездельники чуть не поссорили нас.

— Не думай об этом, — ответил Марк, понимая, что и он в свою очередь был довольно резок с Комносом. — Ты не единственный человек, который говорил нынче утром вещи, о которых вечером пожалел.

— Звучит искренне, — Комнос протянул руку, и трибун пожал ее. Рука видессианина, стертая не только рукоятью меча, но и удилами, была крепче, чем его собственная. Комнос хлопнул Марка по спине и ушел.

Скаурус подумал, что теперь часовые не скоро вздумают вздремнуть на посту.

Он успокоился и проспал довольно крепко несколько часов. Обычный шум казармы — кто-то шел за водой, кто-то обедал в углу — никогда не мешал его отдыху, а иначе ему не пришлось бы спать вообще. Марка разбудили еле слышные шаги, тихое шарканье сапог по полу. Этот звук не принадлежал казарме. Римляне обычно ходили босиком или носили сандалии. Эти же шаги звучали незнакомо. Марк резко вскочил с постели, вглядываясь в темноту. Горело несколько факелов, и этого было достаточно лишь для того, чтобы люди не натыкались друг на друга.

Согнутая фигура человека, крадущегося вдоль стены мимо коек, не принадлежала ни одному из легионеров. Увидев плотное сложение и густую бороду, Марк узнал камора. Это был тот самый человек, с которым вчера разговаривал Авшар. И он приближался к трибуну с кинжалом.

Увидев, что трибун с мечом в руке вскочил с постели, кочевник тряхнул головой, что-то пробормотал, потом вскрикнул и бросился на римлянина. У Марка не было времени вытаскивать меч из ножен, и он ударил по кинжалу камора, используя меч как палку. Потом схватил врага за левое запястье и сильно сжал, не давая ему возможности пустить в ход кинжал.

Марк перехватил взгляд своего противника. Темные глаза камора были широко раскрыты и казались совершенно безумными. Но было еще в них что-то, ускользающее, непонятное, и лишь впоследствии трибун догадался, что это был ужас.

Сцепившись друг с другом, они покатились по полу. Казарма загремела от шума схватки, диких выкриков камора, голосов проснувшихся легионеров. Потребовалось несколько секунд для того, чтобы солдаты пришли в себя и сообразили, что происходит. Марк крепко держал врага за запястье и свободной рукой молотил по его голове рукоятью меча. Создавалось впечатление, что голова у камора крепче камня. Он все еще извивался, пытаясь ударить трибуна ножом.

Неожиданно еще одна сильная рука схватила кочевника за руку. Виридовикс, полуголый, как и сам Скаурус, стиснул пальцы камора и заставил его выронить кинжал. Оружие со стуком упало на пол.

Виридовикс встряхнул камора, как крысу.

— Зачем ему понадобилось нападать на тебя, дорогой мой римлянин? — спросил он и рявкнул на пленника: — Не юли, ты!

И он снова встряхнул его. Глаза камора неподвижно смотрели в одну точку — на упавший кинжал. Он не обращал на галла никакого внимания.

— Я не знаю, — ответил Марк. — Думаю, Авшар заплатил ему за это. Я видел их вчера за дружеской беседой.

— Авшар? Ну, с ним все понятно, а как насчет этой крысы? Кто это, наемный убийца, или у него есть с тобой счеты?

Некоторые из римлян встали поблизости и раздраженные тоном галла принялись ворчать, но Марк поднял руку, и они замолчали. Он уже собирался сказать, что видел камора только раз в компании Авшара, но, поймав неподвижный взгляд поверженного врага, неожиданно вспомнил все и в возбуждении прищелкнул пальцами.

— Помнишь кочевника у Серебряных Ворот, который так пристально глазел на меня?

— Да, я его помню, — ответил Виридовикс. — Ты хочешь сказать… Стой! Чтоб ты сгорел! — заорал он на пленника, который все еще пытался освободиться.

— Нет никакой необходимости держать его так всю ночь, — сказал Гай Филипп. Старший центурион притащил связку толстых веревок. — Секст, Тит, Паулус, помогите мне. Надо связать эту птицу.

Даже с помощью четырех римлян и могучего галла им едва удалось справиться с камором, на в конце концов убийца оказался крепко связан. Он сопротивлялся с дикой, сумасшедшей яростью, еще большей, чем во время схватки с римлянином, и выкрикивал при этом ругательства на своем языке. Он дрался так отчаянно, что оставил отметины своих когтей почти на всех своих противниках, но это ему не помогло — веревки опутали его так, что он не мог шевельнуться. Но даже после этого он все еще пытался вырваться из своих пут. Неудивительно, — подумал трибун, — что Авшар решил использовать именно этого человека. Предубеждение против пехотинцев вполне могло превратиться в личную неприязнь после того, как Марк заставил его отвести взгляд — там, у городских ворот. Как сказал Виридовикс, у камора были свои причины договориться с каздианским послом. Кочевник хотел свести счеты с римлянином.

Но у Серебряных Ворот кочевник выглядел вполне нормальным — почему же сейчас он был похож на сумасшедшего? Может быть, Авшар дал ему какое-нибудь зелье? Была лишь одна возможность выяснить это.

— Горгидас! — позвал Марк.

— Что случилось? — отозвался грек, пробираясь сквозь толпу легионеров, собравшихся около связанного камора.

Марк объяснил ему, что произошло, и добавил:

— Ты можешь его осмотреть и узнать, почему он так сильно изменился с тех пор, как мы увидели его впервые?

— А что, по-твоему, я собираюсь сделать? Но наши ребята так тесно его обступили, что к нему и не пробиться.

Легионеры отодвинулись и освободили Горгидасу место возле пленника, который лежал на кровати Скауруса связанный.

Врач склонился над ним, посмотрел в его безумные глаза, прислушался к дыханию, а когда выпрямился и заговорил, голос его был тревожным.

— Ты был прав, командир, — сказал он. Марк знал, что такая официальность в обращении была для Горгидаса показателем высшей степени беспокойства — врач не любил тратить времени на формальности. — Бедняга на пороге смерти. Я полагаю, его опоили каким-то зельем.

— На пороге смерти? — ошеломленно переспросил Скаурус. — Всего несколько минут назад он был полон жизни.

Горгидас нетерпеливо дернул плечом.

— Может быть, он умрет не через час или даже не завтра. Но то, что его смерть близка, — это несомненно. Глаза глубоко запали, один из зрачков в два раза больше обычного. Он дышит глубоко и медленно, словно в бреду. В перерывах между криками он скрипит зубами и стонет. Любой, кто читал учение Гиппократа, скажет тебе, что это признаки скорого летального исхода. И вместе с тем, у него нет высокой температуры, — продолжал врач, — я не вижу никаких язв или ран, которые могли бы объяснить его болезнь. Поэтому я пришел к выводу, что ему дали наркотик или отравили каким-нибудь ядом.

— Сможешь ли ты вылечить его? — спросил Марк.

Врач отрицательно покачал головой.

— Я уже говорил тебе, я — врач, а не чудотворец. Я не знаю, каким дьявольским зельем его опоили, а без этого не могу ничего предпринять. Да если бы и знал — все равно все уже бесполезно.

— Чудотворец — так ты изволил выразиться? — вмешался Виридовикс. — Возможно, жрецы Фоса смогут спасти его, если ты бессилен.

— Не будь смеш… — начал Горгидас и вдруг остановился в замешательстве. Марк оценил выдержку врача. Нехотя грек признал: — Возможно, в этом что-то есть. Некоторые из них могут делать вещи, в которые я никогда бы не поверил, если бы не видел их своими глазами. Правда, Муниций?

Легионер, которого исцелил имбросский жрец, был сильным молодым парнем с черными усами.

— Да, ты все время твердишь об этом, — ответил он. — Я ничего не помню, проклятый жар выжег из меня всю память.

— Этот Нейпос, которого ты привел сюда вчера вечером, кажется вполне разумным человеком, — заметил Горгидас.

— Я думаю, что ты прав. Нефон Комнос тоже должен быть извещен о случившемся. Хотя я не удивлюсь, если он вдруг решит, что я хочу взорвать армию Видессоса изнутри.

— При таком положении дел, скажу я вам, армию Видессоса не грех было бы слегка тряхнуть, — заявил Гай Филипп.

Про себя трибун вполне согласился с ним. Но он давно уже понял, что видессианам лучше об этом не говорить.

Марк наклонился и подобрал кинжал, оброненный камором. Это оружие не понравилось ему сразу. Рукоятка — дикая кошка в страшном оскале — была вырезана из кости и обмотана мягкой зеленой, скорее всего, змеиной кожей. Лезвие же было покрыто синеватыми пятнами, как будто его закаляли слишком долго или слишком часто. Но как только пальцы Марка коснулись рукоятки, он выронил нож, вскрикнув в тревоге. Темная сталь начала медленно мерцать, но не добрым красновато-желтым светом, как символы друидов на его мече, а зеленоватым дьявольским пламенем. Трибун почувствовал тошнотворный запах тления, похожий на вонь сгнивших грибов. Он еще раз потянул носом — нет, ему не показалось, — слабый сладковатый дух исходил от кинжала. Он мысленно поблагодарил всех богов, каких только знал, за то, что дьявольское лезвие не задело его: смерть, которую оно несло, не была бы легкой.

— Нейпос должен увидеть это немедленно, — сказал Горгидас. — Магия — его специальность.

Марк согласился, но снова взять в руки проклятое лезвие не решился. Магия не была его специальностью.

— Лезвие стало светиться, когда ты коснулся его, — заметил Горгидас. — Светилось ли оно, когда кочевник напал на тебя?

— Сказать по правде — не имею ни малейшего представления. В тот момент я был слишком занят.

Горгидас фыркнул.

— Хм, я думаю, тебя нельзя за это осудить, — сказал он, однако тон его выражал нечто прямо противоположное словам. Грек был человеком, который, положив голову на плаху, смог бы запомнить цвет глаз палача в маске.

Он наклонился, чтобы осторожно взять смертоносное оружие за рукоятку. Лезвие все еще лучилось искорками света, словно глаза страшного хищника в легкой полудреме, который ждет свою добычу. Он оторвал клочок ткани от солдатского плаща и несколько раз обернул им рукоять кинжала, и лишь после этого взялся рукой за рукоятку. Лезвие осталось темным, и врач удовлетворенно кивнул.

— Я думаю, ткань будет хорошей защитой, — сказал он, осторожно передавая оружие Скаурусу, который так же бережно принял его.

Держа нож на расстоянии, Марк пошел к двери, но был остановлен хриплым смешком Виридовикса.

— Может быть, господин офицер подумает о том, что не худо бы одеться? Или он хочет смутить всех видессианских девок в округе?

Трибун заморгал. Он был так занят всеми этими событиями, что совсем забыл одеться. Положив кинжал на кровать, он быстро обулся и набросил плащ. Затем со вздохом взял кинжал и вышел во двор.

Солнце только-только поднималось над горизонтом. Он огляделся по сторонам и сразу же понял, каким образом кочевник сумел пробраться в римскую казарму незамеченным. Оба часовых лежали на земле и спали глубоким сном. Удивленный и разгневанный, Марк толкнул ближайшего солдата ногой, причем не слишком нежно. Легионер что-то пробормотал, но не проснулся даже после более сильного пинка. Столь же непробудно спал и его товарищ. Не похоже было, чтобы они пострадали от нападения, но привести их в чувство было невозможно. Когда Марк подозвал Горгидаса, грек тоже оказался бессилен.

— Черт возьми, откуда я могу все знать? — сердито сказал он. — В этой проклятой стране нужно быть не просто врачом, но еще и волшебником, иначе грош тебе цена. Иди, позови Нейпоса. Солдаты дышат ровно, пульс нормальный. Им пока ничего не грозит.

Едва первые лучи солнца упали на купола храмов, трибун подошел к Видессианской Академии, которая располагалась в северной части дворцового комплекса. Он не знал, сможет ли найти Нейпоса так рано, но других способов найти жреца он все равно придумать не мог.

Скаурус шел по знакомым улицам и смотрел на солнце, которое золотило дворцовые сады и парки. Он видел, как медленно раскрывались под его лучами цветы, как они тянулись к свету. Когда он вышел из сумрака большой гранитной колоннады, солнце коснулось и его.

Кинжал, который он нес, вдруг стал горячим и обжег ладонь. Как только лучи солнца упали на лезвие, оно начало гореть и клубиться едким желтым дымом. Римлянин бросил его на землю и отшатнулся, кашлял и хватал ртом воздух — дым, едкий, как от горящего угля, проникал в легкие. Возможно, ему послышалось, — но, кажется, металл застонал, словно в агонии. Он приписал это своему воображению.

Огонь горел очень жарко и скоро погас. Марк нерешительно приблизился к заколдованному оружию. Он ожидал увидеть искореженный, обугленный металл, но, к своему удивлению, обнаружил, что рукоять и даже лоскут Горгидаса сохранились в целости, так же, как и лезвие, которое, правда, уменьшилось на ширину пальца. Осторожно коснувшись кинжала, Марк заметил, что он достаточно холоден для того, чтобы взять его в руки. Стараясь унять дрожь, трибун подхватил кинжал и поспешил к Академии.

Четырехэтажное здание из серого песчаника было средоточием науки Видессоса. Хотя кроме религиозных, здесь изучались и светские дисциплины, в центре Академии возвышался шпиль, увенчанный золотым шаром — тут, как и всюду, последнее, решающее, слово принадлежало религии.

Полусонный привратник был удивлен, увидев первого посетителя — капитана наемников. Но он был достаточно вежлив, чтобы скрыть свое удивление.

— Брат Нейпос? — сказал он. — Да, он здесь, он всегда встает рано. Вы, вероятно, найдете его в рефектории, в конце коридора, третья дверь направо.

Стояло раннее утро, и коридоры Академии были почти пусты. Юный послушник в голубой одежде был очень удивлен, увидев римлянина, проходившего мимо, но, как и привратник, не сказал по этому поводу ни слова. Солнечный свет струился сквозь многочисленные перегородчатые окна и падал на отполированные локтями и покрытые царапинами столы, на старые, удобные, повторяющие форму тела стулья. Но вместо того, чтобы подчеркивать ветхость обстановки, мягкий свет придавал ей необычный эффект только что отлакированной мебели.

Если не считать толстого небритого повара, склонившегося над своими кастрюлями, Нейпос был один в большом зале.

Жрец замер с ложкой дымящейся каши, поднесенной ко рту.

— Ты выглядишь хуже смерти, — сказал он трибуну. — Что привело тебя сюда в столь ранний час?

Вместо ответа Скаурус уронил на стол перед жрецом то, что осталось от кинжала.

Реакция Нейпоса была бы еще сильнее, если бы не толстый повар, стоявший рядом. Забыв о ложке и о каше, он резко отодвинул стул, на котором сидел. Каша полетела во все стороны. Жрец сначала покраснел, а потом побелел как полотно.

— Где ты нашел это? — требовательно спросил он. Жесткость в его голосе была необыкновенной. По мере того, как римлянин рассказывал, что с ним произошло, круглое лицо Нейпоса становилось все более мрачным. Когда Марк закончил свой рассказ, Нейпос несколько минут сохранял полное молчание. Затем он резко вскочил на ноги и крикнул: «Скотос среди нас!» с таким ужасом, что ошеломленный повар уронил свою поварешку в котел и вынужден был потом выуживать ее оттуда длинным крючком.

— Теперь, когда ты все знаешь, — начал Марк, — я могу передать эту новость Нефону Комносу, чтобы он допросил…

— Комнос? Допросил? — перебил его Нейпос. — Нет, нет! Здесь нужно настоящее дознание. Мудрость, а не сила. Я сам поговорю с этим кочевником. Идем, — резко сказал он, схватив кинжал со стола. Он помчался так стремительно, что Марку пришлось догонять его.

— Вы куда-то собрались, ваше преосвященство? — спросил Нейпоса, уже выходившего из дверей Академии, привратник. — Ваша лекция должна начаться меньше чем через час, и…

Нейпос даже головы не повернул.

— Отмени ее! — Затем он обернулся к Марку. — Поспеши, человек! За твоими плечами весь гнев ада, хотя ты, вероятно, даже не подозреваешь об этом!

Когда они вернулись в казарму, связанный камор вскрикнул в отчаянии, увидев то, что осталось от кинжала. Он поник и опустил голову на колени. Гай Филипп, истинный солдат, уже отправил большинство римлян на утренние тренировки.

Нейпос попросил уйти из казармы всех, кто там еще оставался, за исключением кочевника, двух потерявших сознание римских часовых и Горгидаса, разрешив врачу быть ассистентом.

— Идите, идите, — сказал он, выгоняя всех из казармы. — Вы ничем не сможете помочь мне, а неудачное слово в плохой момент может принести беду.

— Ага! И этот тоже друид, — проворчал Виридовикс. — Вечно думает, что он знает в два раза больше, чем все остальные.

— Я заметил, что ты был здесь, вместе с нами, — сказал Виридовиксу Гай Филипп.

— Это так, — признался кельт. — Слишком часто ваш друид прав. К сожалению.

Прошло всего несколько минут, и часовые очнулись. Похоже, они прекрасно себя чувствовали, но не могли понять, каким образом их сморил сон. Они помнили только, что стояли на часах, а проснувшись, увидели Нейпоса, бормочущего над ними молитвы. Оба солдата были смущены и рассержены тем, что так опозорились в карауле.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал им Марк. — Вы не можете винить себя за то, что оказались жертвой колдовства.

Он отослал их к легионерам, а затем стал ждать Нейпоса. Прошло не менее двух часов, прежде чем толстый жрец медленно вышел из здания. Когда он приблизился к Марку, тот отшатнулся, пораженный. Лицо Нейпоса было серым от усталости, и, чтобы не упасть, священник вцепился в плечо Скауруса, как жертва кораблекрушения в обломок судна. Плащ его потемнел от пятен пота, глаза глубоко запали, и под ними легли темные круги. Весь его облик свидетельствовал о крайнем переутомлении. Щурясь от солнечного света, он тяжело, с видимым облегчением опустился на скамью. Несколько минут он собирался с силами и, наконец, заговорил:

— Ты, друг мой, — сказал он Марку устало, — даже не представляешь, как тебе повезло. Ведь ты проснулся! А еще большая удача — что этот проклятый кинжал не коснулся тебя. Один укол, всего лишь укол, но он перебросил бы твою душу из тела в бездонные глубины ада, где она мучилась бы бесконечно. К этому лезвию был прикован демон — демон, которого может освободить вкус крови, а уничтожить — свет Фоса. Так оно и случилось.

В своем собственном мире трибун бы счел, что эти витиеватые слова обозначают одно — кинжал был отравлен. Но здесь… Он сразу вспомнил, как завыл кинжал, когда его коснулись лучи солнца.

Жрец продолжал:

— Ты был прав, обвиняя Авшара в том, что он послал несчастного заколдованного им кочевника в вашу казарму. Бедная, потерянная душа. Колдун соединил его жизнь с жизнью демона, прикованного к кинжалу. Когда камор не смог выполнить приказания, демон стал выходить из него. Он умирал, как свеча, гаснущая без воздуха. Но смерть демона ослабила узы, которые наложил Авшар, и я многое узнал, прежде чем пламя его свечи упало в Ничто.

— Мой господин хочет сказать, что кочевник умер? — спросил Виридовикс. — Но ведь его даже не ранили!

— Он мертв, — сказал Горгидас. — Его душа, его желание жить, назови это как хочешь, — их не стало, и он умер.

Марк вспомнил, как страшно предсмертно вскрикнул камор, когда увидел свой изувеченный кинжал.

— Можно ли доверять сведениям, полученным от умирающего человека, который был игрушкой в руках твоего врага?

— Хороший вопрос, — кивнул жрец. Постепенно голос его становился менее усталым и менее жестким. — Путы, которые казд наложил на него, слишком сильны, — я бы проклял его, но он уже был проклят, и это заклинание — сильнее моего. Тем не менее Фос позволяет тем, кто следует за ним, разрушать эти узы.

— Настойка беладонны — вот что он использовал, — объяснил Горгидас, выведенный из терпения цветистыми иносказаниями Нейпоса. — Я применял ее и раньше, ничего не зная о Фосе. Она убивает боль и развязывает человеку язык. Однако нужно быть осторожным: слишком большая доза — и твой пациент навеки забудет о боли и улетит в небесные пределы.

Жрецу было совершенно безразлично то, что Горгидас так легко выдал один из его секретов. Он был занят более важными вопросами.

— Достаточно того, что мы знаем две вещи: Авшар послал человека и демона, чтобы убить тебя — это первое; и второе — он колдун более могущественный, чем те, с которыми мы сталкивались за многие годы. То, что он совершил, говорю я вам, лишает его всех привилегий и прав неприкосновенности, которая распространяется на послов даже самых недружественных стран. — Улыбка удовлетворения мелькнула на лице Нейпоса. — Итак, мои чужеземные друзья, негодяй сам предает себя в наши руки! Теперь мы можем послать за Нефоном Комносом!

6

Мысль о том, что голова Авшара увенчает собой обелиск на площади, имела для Марка такую жуткую привлекательность, что он выбежал из казармы и промчался несколько сот метров, пока не сообразил, что не знает, где именно найти Комноса. Не знал этого и Нейпос, который тяжело сопел позади него.

— Я ведь только слышал о нем, но никогда не встречался, — сказал он римлянину.

Это не слишком обеспокоило Скауруса. Он был уверен, что любой солдат, который провел в Видессосе больше недели, мог сказать им, где искать Комноса.

Первые, кого он увидел, были намдалени, возвращавшиеся с полевых учений. Во главе взвода шел Хемонд из Метепонта, который нес свой конический шлем под мышкой. Он тоже заметил трибуна, остановил солдат и подошел к Скаурусу.

— Для наемника-новичка у тебя очень необычный круг знакомств, — заметил он с улыбкой. — От колдуна-посла из Казда до жреца из Академии путь неблизкий.

Нейпос был одет, как обычный жрец. «Хемонд, — подумал Марк, — на редкость хорошо осведомлен».

Намдалени приветствовал Нейпоса вежливым кивком головы.

— Вообще-то, — заметил Скаурус, — при желании ты можешь оказать мне небольшую услугу.

— Говори, — потребовал Хемонд.

— Мы должны встретиться с Нефоном Комносом. Понятия не имею, где он может быть.

— Хо-хо! — Хемонд приложил палец к носу и подмигнул. — Ты собираешься подергать за бороду еще одного лентяя-часового?

«Да, на редкость хорошо осведомлен, — снова подумал Марк, — но на этот раз недостаточно хорошо». Он немного помолчал, однако, памятуя о том, что Хемонд и Хелвис держали его сторону во время схватки с колдуном, решил, что может рассказать намдалени всю историю.

— Да нет, не совсем так, — начал он.

Когда он закончил, Хемонд поскреб свой выбритый подбородок и выругался на своем языке.

— Змея действительно прыгнула дальше, чем нужно, — произнес он, обращаясь скорее к себе, чем к Нейпосу и Скаурусу. Вдруг он прищурился, словно готовился к выстрелу. — Ворс! Файярд! — крикнул он. Двое солдат повернулись к нему и замерли. — Возвращайтесь в казарму и сообщите остальным, что мы задерживаемся.

Как только они ушли, Хемонд повернулся к римлянину.

— Я отдал бы свое годовое жалованье, чтобы только поймать эту скользкую ящерицу, а ты как раз предлагаешь мне этим заняться. — Он сжал ладонь Скауруса и рявкнул: — Сначала к Комносу за помощью, а потом к Авшару. Поджарим его на медленном огне!

Одобрительные крики солдат еще раз напомнили Марку о том, как велика была ненависть к Казду.

Хемонд предпочел бы конную атаку, но и пешим он был хорош Он двинулся вперед с такой скоростью, что Марк едва поспевал за ним. Нейпос плелся сзади. Через несколько минут (им пришлось вступить в перебранку с часовым) они уже были в кабинете Комноса — хорошо освещенной комнате рядом с приемным залом дворцового комплекса. Видессианин оторвался от бумаг и взглянул на пришедших. Когда он увидел, что перед ним стоят Скаурус, Хемонд со своим взводом и Нейпос, густые брови его поднялись.

— Ты собрал в одну компанию странных людей, — сказал он трибуну, повторяя фразу Хемонда, которому не очень доверял.

— Вполне возможно, — пожал плечами римлянин. — Они помогли мне найти тебя, когда в этом возникла необходимость.

Марк рассказал Комносу все, что с ним произошло, и еще до того, как он закончил, на лице старого воина появилось то же хищное выражение, которое Марк подметил у Хемонда. Это был охотник, увидевший добычу. Он ударил кулаком по столу с такой силой, что чернильница подпрыгнула и залила чернилами все бумаги, но Комнос даже не обратил на это внимания.

— Зигабенос! — крикнул он, и адъютант вышел из соседней комнаты. — Если через минуту здесь не будет взвода солдат, ты окажешься снова в родной деревне за плугом.

Зигабенос испуганно моргнул, отдал честь и исчез.

— У меня и моих ребят тоже есть свои счеты с колдуном, — предупредил Хемонд.

— Хватит и на твою долю, — заверил его видессианский офицер.

Марк думал, что Комнос начнет спорить, но если видессианин и сомневался в преданности намдалени Видессосу, то в его ненависти к Авшару он мог быть уверен.

Комнос не успел еще надеть перевязь с мечом, когда вспотевший Зигабенос привел взвод акритай. Кабинет был теперь забит людьми до предела. Видессианские солдаты бросали подозрительные взгляды на наемников Хемонда. Но Комнос знал, как пересилить старую неприязнь внутри имперской армии. Одной фразы было достаточно, чтобы зажечь людей.

— Вы знаете, ребята, что мы с вами будем сейчас делать? Мы отправимся в Палату Послов, захватим нашего дорогого друга Авшара, вытащим его из норки и закуем в кандалы. А намдалени помогут нам.

После секунды недоверчивого молчания видессиане взорвались криками радости. Хемонд и его намдалени с восторгом присоединились к ним. Вопли в маленькой комнате оглушили всех. Распри были забыты, и два взвода вместе с Нейпосом и Марком быстрым шагом двинулись к Палате Послов, словно гончие в логово льва.

Палата, как ей и полагалось, находилась рядом с приемным залом, так что иностранные послы всегда имели возможность встретиться с императором. Над палатой трепетали флаги множества стран, княжеств и племен; среди них был и флаг с изображением прыгающей пантеры Казда. Для двух дюжин солдат, бросившихся к логову Авшара, дипломатическая неприкосновенность не была препятствием.

Тасо Ванес услышал их приближение. Налет на палату застал его за беседой о торговле мехами и пряностями с кочевником из западных степей Шаумкиила. Он взглянул на солдат, пробормотал своему собеседнику «Вы, надеюсь, извините меня», — и в страхе убежал. Кочевник тоже покинул зал. В его комнате был лук со стрелами, и он собирался в случае нападения дорого продать свою жизнь. Но солдаты не обратили внимания ни на него, ни на громкие крики во внутренних помещениях. Нефон Комнос повел их по широкой лестнице из полированного мрамора. Пока они поднимались, видессианин сообщил:

— Комната этого ублюдка на втором этаже. Много раз я приходил к нему, чтобы выкупить пленников, но такой повод для посещения мне куда милее!

Солдаты одобрительно загудели.

Гавтруз из Татагуша нес к себе серебряный поднос, на котором лежали жареное мясо и засахаренные фрукты, когда услыхал за спиной шаги солдат. Несмотря на то, что он был довольно толст и ему было уже за шестьдесят, реакция у него сохранилась хорошая. Он швырнул поднос с мясом на тех, кто, как он предполагал, собирались на него напасть. Хемонд отбил летящую в его голову посудину своим щитом. Двое солдат закричали, почувствовав боль от ожогов. Еще один поскользнулся на пролитом жире и упал.

— О, Фос! — пробормотал Комнос и крикнул, обращаясь к Гавтрузу: — Подождите, доблестный господин! Мы ничего не имеем против вас, нам нужен только Авшар.

При этих словах Гавтруз опустил свой нож. Глаза его расширились.

— Человек из Казда? Вы враждуете с ним, я это знаю, но он находится в посольстве, его нельзя арестовать.

Марк заметил, что Тасо Ванес был прав, говоря о Гавтрузе как о притворщике, — если нужно, видессианский язык Гавтруза был безупречен.

— Послы, которые уважают законы страны, где они находятся, пользуются правом неприкосновенности. Но не колдуны, которые нанимают убийц, поручая им грязные дела, — парировал Комнос.

Его солдаты и наемники Хемонда уже стояли перед толстой дверью с изображением пантеры.

Комнос приказал:

— Постучите тихонько. Я не хочу врываться в комнату посла без предупреждения.

Однако тихого стука не получилось. В дверь забарабанили десяток тяжелых кулаков. Ответа не было.

— Ломайте! — рявкнул Комнос.

Дверь оказалась прочной и не поддавалась ударам. Не магические ли заклинания ее удерживают, подумал Марк.

— Хватит валять дурака! Ну-ка, прочь с дороги! — крикнул один из намдалени, темноволосый гигант с громадными руками. Он держал большой боевой топор. Видимо, как и многие из его братьев-халога, он предпочитал это оружие всякому другому.

Солдаты отошли в сторону, чтобы дать ему размахнуться. Взлетели щепки. С каждым ударом топор погружался почти на половину лезвия. После дюжины таких ударов дверь подалась. Солдаты ворвались в комнату врага, держа оружие наготове. Комнос остался снаружи, объясняя возмущенным и перепуганным дипломатам, почему здесь находятся солдаты Видессоса.

Марк сразу заметил, что, несмотря на жажду власти, Авшар почти не тяготел к роскоши в личной жизни. Посольство Казда было убрано очень просто, в духе кочевников. Исключение составлял только красивый видессианский стол, возвышающийся посреди комнаты. Подушки заменяли стулья, а все остальные столы были низкими, чтобы можно было сидеть перед ними прямо на полу. Вся мебель была черного цвета, а стены дымчато-серого.

Дверь между посольским кабинетом и личными покоями Авшара была заперта, но несколько ударов топором решили и эту проблему. Авшара они не нашли и там. Впрочем, Марк не удивился этому. Видессиане пришли слишком поздно.

Личные апартаменты казда были почти так же скромны, как и посольский кабинет — низкие, покрытые черным лаком столы, подушки, толстый матрас, набитый конским волосом и заменяющий кровать. Над матрасом висело изображение черного воина, бросающего голубую молнию. Он ехал по трупам нагих, истекающих кровью пленников, навстречу своему врагу — убегающему Солнцу.

— Скотос! — прошептали видессианские солдаты и сложили пальцы крестом, оберегаясь от сил Тьмы.

На столе в углу комнаты стояла небольшая бронзовая рамка, в которую было заключено изображение одного из темных богов пантеона Казда, и алтарь Скотоса. На алтаре лежали белый голубь с перебитой шеей, а на столе они нашли горстку пепла — Авшар не собирался возвращаться в посольство и сжег все важные бумаги.

Ни видессиане, ни намдалени не имели желания подходить близко к алтарю, но когда Марк обошел стол, он увидел кусочек пергамента, обгоревший с одного края, — должно быть, тот упал, подхваченный сквозняком, и не успел догореть до конца. Марк наклонился, чтобы поднять его, и возбужденно вскрикнул — это был план города и крепостных стен. Маленькая пунктирная линия вела от Палаты Послов к башне у моря. Его друзья столпились вокруг.

Разочарование от неудачи прошло, когда они поняли, что обнаружил римлянин. Они пожимали его руку и хлопали его по спине, поздравляя с находкой.

— Это большая удача! — крикнул Хемонд. — Воистину, Фос сегодня с нами!

— Нельзя терять драгоценного времени, — сказал Нейпос, — будем праздновать победу, когда схватим казда, не раньше.

— Хорошо оказано, жрец, — согласился Хемонд.

Приказав пяти — шести солдатам, чтобы они обыскали комнаты, он повел остальных намдалени мимо Комноса, который все еще разъяснял дипломатам причины штурма посольства. Марк показал клочок пергамента и ему. Комнос внимательно посмотрел на карту и выхватил ее из рук Марка.

— Игра продолжается! — воскликнул он. Он поклонился послам и их секретарям. — Господа, дальнейшие объяснения будут сделаны позднее. — Он пробился через толпу, крича своим солдатам: — Подождите, дурни, у меня в руках карта!

Башня, которую Авшар изобразил на своем плане, находилась на северо-востоке Видессоса — там, где город острым клином врезался в пролив Бычий Брод. Это было в пятнадцати минутах ходьбы от Палаты Послов. Дорога лежала через дворцовый комплекс и улицы города и шла высоко по холмам.

Трибун бежал к башне, чувствуя, как колотится сердце и как пот заливает его лицо. Он был одет только в легкий плащ и сандалии; солдатам, бегущим в полном вооружении, было намного тяжелее. Один намдалени не выдержал этого бешеного бега и упал на мостовую — он потерял сознание. Марк остановился и пощупал его пульс.

— Он скоро придет в себя, — пробормотал он. — Переутомление, ничего страшного.

На ходу Марк подумал о том, что такой опытный и умный противник, как Авшар, все же допустил промах — и большой промах. Ночное покушение провалилось, а когда он сжег свои бумаги, одна из самых главных уцелела и дала возможность преследователям найти его. Если бы Авшар знал об этом, как заскрежетал бы он зубами под своим покрывалом!..

Дорога пошла вниз, и вскоре они увидали городскую стену, подступавшую к самому морю.

— Вот она! — крикнул Комнос задыхаясь и указал на квадратную башню, высившуюся перед ними. Он втянул ноздрями морской воздух и крикнул: — Эй, стража! Вы не видели Авшара из Казда?

Ему никто не ответил. Солдаты подошли к башне и поняли причину этого молчания. Четверо часовых лежали у входа неподвижно. Дверь была распахнута настежь. Комнос страшно выругался и обратился к Марку:

— За последние пять лет я не встречал спящих часовых. А теперь почему-то вижу такое чудо второй раз за два дня, и ты тому свидетель. Во имя светлого Фоса, позор мне!

Странное положение, в котором спали часовые, наводило только на одну мысль — Авшар применил свое колдовство. Марк объяснил это, добавив:

— Я не думаю, что они заснули по своей вине — это действие чар, которые наложил на них колдун. Карта не лжет, у нас есть время схватить его прежде, чем он улизнет от нас морем.

Нефон Комнос с чувством пожал руку римлянину.

— Чужеземец, ты человек чести.

— Благодарю, — ответил Марк, удивленный и взволнованный.

— Вперед, довольно болтовни! — воскликнул Хемонд, выхватывая меч из ножен. — Успеете еще наговориться!..

Он бросился вперед, а за ним устремились остальные. Нейпос все еще ковылял позади, ему трудно было поспевать за быстрыми шагами солдат. Он задержался возле лежащих без сознания часовых, чтобы помочь им.

Внезапно оказавшись в полумраке башни, Марк на мгновение ослеп и чуть не споткнулся о винтовую лестницу. Единственным источником света были бойницы для стрелков.

— Подождите, — сказал Хемонд.

В темноте кто-то налетел на трибуна, и Марк выругался.

— Что там? — спросил Комнос, который тоже вбежал в башню.

— Я нахожусь в начале коридора, — ответил Хемонд. — Он должен вести в кладовую, где хранится оружие или что-то в том же роде. В середине коридора я вижу что-то очень похожее на белый плащ кочевника. Кажется, мы поймали негодяя!

Он засмеялся от радости. Возбужденный гул прошел по толпе солдат. Один за другим, с мечами наготове, они пошли по коридору, узкому и короткому, не более четырех метров в длину. В конце его находилась дверь.

Сжимая рукоять меча, Марк шел к двери. Он уже больше не думал об Авшаре как о страшном колдуне, которого обрисовал ему Нейпос, — скорее как о злом и перепуганном дураке, который умудрился ускользнуть от них и в конце концов оказался заперт в ловушке, из которой не было выхода. Ему даже стало жаль казда, сидевшего по другую сторону двери.

Хемонд с силой толкнул ногой дверь, и она широко распахнулась. Наемник угадал правильно — это действительно была оружейная кладовая. Марк увидел связки копий, стрел, мечей, горы шлемов, а когда вошел, то заметил ноги неподвижно лежащего человека. В отличие от большинства присутствующих, он сразу узнал мертвеца — это был Мебод, испуганный слуга Авшара. Голова у него была повернута набок, шейные позвонки переломаны так же, как и у голубя на алтаре Скотоса в комнате Авшара. Бессмысленность убийства и страшная жестокость этого человека поразили трибуна. Но куда больше его удивляло другое — ведь Авшар только что был здесь. В комнате некуда спрятаться. Где же тогда беглый эмиссар Казда?

Пока он думал об этом, дверь за ними со стуком захлопнулась. Хотя раскрылась она легко, от одного толчка, сейчас открыть ее было невозможно — она не поддавалась под отчаянными ударами людей, оказавшихся взаперти. Холодок пробежал по жилам Марка: он понял, что из охотника сам стал добычей.

— А.. как приятно мне видеть вас. Вы — мои гости…

От этого глубокого, полного леденящей ненависти голоса руки солдат опустились. В недоумении и ужасе они повернулись. Труп Мебода со свернутой шеей и пустыми невидящими глазами встал, и голос Авшара вновь прозвучал из его мертвых губ.

— Вы оказались добры и умны, не пренебрегли моим приглашением, которое я оставил в комнате, вы пришли сюда, — продолжал колдун. — Я буду гостеприимен.

Мебод, дернувшись как марионетка, широко развел руками. Как бы подчиняясь приказу, оружие в комнате ожило и стало летать по воздуху, поражая ошеломленных людей, еще минуту назад вообразивших, что казд в их руках. Один из видессиан сразу же упал, копье пробило его кольчугу. Через секунду еще один солдат — намдалени — скорчился на полу, стрела пронзила его горло. Дротик впился в руку третьего.

Никогда Марк не мог (да и не хотел) представить себе такой битвы — люди против копий и мечей, которые сами по себе носились в воздухе и жалили их, как разъяренные пчелы. Отбивать удары было бесполезно: никто не знал, что произойдет в следующий миг, откуда прилетит разящая сталь. Воины могли только защищаться и получали одну тяжелую рану за другой.

Хемонд отрубил правую руку Мебода, но это ничего не изменило — оружие по-прежнему летало по комнате. Но вот как только один из клинков коснулся меча Марка, символы друидов ожили и заиграли золотом. Копье, летевшее прямо в грудь трибуну, вдруг остановилось и, упав на пол, осталось неподвижным. Это повторилось снова и снова. Однако в воздухе мелькало столько лезвий, что Скаурусу хватало сил лишь на защиту, нанести ответный удар он не мог. Когда вслед за Хемондом он решил ударить Мебода, летающие дротики удержали его на расстоянии и отбросили назад. При этом Марк получил несколько легких ранений.

Снаружи кто-то стучал в дверь. «Сюда нельзя! Здесь — смерть!» — закричал Марк в ответ. Крик его утонул в стоне Хемонда — летающий меч насквозь пробил грудь воина. Руки Хемонда судорожно обхватили рукоять и бессильно опустились. Предсмертный вопль заглушил крик, раздававшийся снаружи:

— Открывай, во имя святости Фоса! — ревел Нейпос. И дверь широко, словно от удара, распахнулась.

Широко разведя руки, жрец вошел в комнату. Сейчас он вовсе не казался таким низкорослым, как раньше. Оценив опасность, которую представлял жрец, летящее оружие оставило в покое солдат и перекинулось на нового врага. Но Нейпос был не слабее Авшара. Он трижды плавно провел ладонями, сопровождая каждое движение коротким заклинанием и молитвой Фосу. Клинки неподвижно повисли в воздухе и с грохотом упали на пол. В тот же момент тело Мебода покачнулось, осело и вновь превратилось в обыкновенный труп.

Кошмар был позади. Несколько секунд солдаты стояли наготове, не осмеливаясь поверить наступившей тишине. Но оружие лежало на полу, словно куча соломы, и только тела погибших напоминали о том, что все это не было сном. Те же, кто уцелел в этой колдовской битве, в изнеможении прислонились к стене. Только сейчас они поняли, какую цену заплатили за нападение на башню. Четверо их товарищей лежали мертвыми (видессианин, убитый в самом начале, и трое намдалени, включая Хемонда). Офицер наемников погиб, когда спасение было так близко…

Марк печально покачал головой и закрыл глаза Хемонду. Зачем судьба свела их этим утром?.. Хороший солдат, Хемонд почти стал добрым другом Марку.

Все еще глядя на тело Хемонда, трибун вздрогнул — кто-то коснулся его руки. Это был Нейпос, усталый и растерянный.

— Позволь мне перевязать твои раны, — сказал он.

— Что? Ах да, конечно. — Погруженный в свои мысли, Скаурус почти забыл о них. Нейпос перевязал его с той же аккуратностью и быстротой, какую трибун замечал у Горгидаса. Жрец заговорил с ним, и Марк понял, что не он один нес на себе бремя войны. Слова Нейпоса были обращены не только к нему, но и ко всем воинам.

— Я задержался, снимая чары с охранников, — горько сказал жрец, — но ведь это было так легко, и вполне могло подождать!.. Фос идет своими путями. Печальная радость — разбудить четырех человек только для того, чтобы они увидели, как четверо других лежат мертвыми.

— Ты сделал то, что положено. Ты помог, когда людям требовалась помощь, — ответил Марк. — Ты бы не был самим собой, если бы прошел мимо. Тут нет твоей вины.

Нейпос не согласился:

— Ты судишь о жизни, как халога. Это они верят, будто существует судьба, которой не избежать никому. Но мы, последователи Фоса, знаем, что бог создает нас и нашу жизнь, и стараемся найти свое предназначение. Бывает время, однако, когда сделать это трудно, очень трудно.

Двигаясь медленно, словно еще во власти кошмара, люди помогали друг другу перевязывать раны. В скорбной тишине они подняли погибших товарищей и Мебода и неловко вынесли их по винтовой лестнице на солнечный свет.

Часовые, которых разбудил Нейпос, уже стояли у дверей. Один из них, на лице которого читалась тревога, сказал Марку:

— Прошу тебя, господин, не обвиняй нас. Мы исправно несли службу, но вдруг потеряли сознание, а очнулись только на руках этого жреца, который снял с нас чары. Мы заснули не из-за усталости.

В любое другое время римлянина бы порадовала его репутация строгого командира, но сейчас он только сказал:

— Я знаю. Колдун, который усыпил вас, обманул нас всех. Он улизнул, и я думаю, что никто в Империи не пожалеет об его отсутствии.

— Сын грязи еще далеко от дома, — сказал Нефон Комнос. — Он пересек пролив, но ему еще предстоит пройти семьсот километров по нашим западным провинциям. Наши огненные маяки смогут передать приказ закрыть границы задолго до того, как колдун доберется до них. Я сам пойду к маякам. Посмотрим, как встретят этого колдуна акритай!

Скаурус восхитился его решимостью, но не слишком надеялся на удачу. Если Авшар сумел удрать из самого защищенного города в мире, то видессианские пограничные солдаты, как бы отважны и опытны они ни были, вряд ли смогут удержать этого колдуна.

Он повернулся к намдалени. Ему было страшно заводить этот разговор, но он чувствовал, что должен приободрить этих людей.

— Я привел вас сюда в несчастливый час, — сказал Марк. — Трое из вас мертвы. Я был бы счастлив назвать Хемонда своим другом, хотя знал его слишком мало. Если ваши обычаи позволят, то весть о гибели этого отважного воина должен принести его жене именно я. Я виноват, я отвечаю за это.

— Человек живет столько, сколько ему отмерено, ни часом больше, — сказал наконец один из воинов княжества Намдален. Марк не знал, следовал ли этот солдат религии Фоса, но воззрения предков-халога, несомненно, были в нем живы. — Ты честно делал свое дело, сражаясь за страну, которая тебя наняла, и мы все тоже. Честь может причинить боль, но не может стать причиной вины. — Он на мгновение замолчал, глядя в глаза своих соплеменников, и, удовлетворенный тем, что увидел, завершил: — Мы не видим причин, мешающих тебе принести меч Хемонда Хелвис. — Увидев, что Скаурус не совсем его понял, он пояснил: — Это наш обычай. Так поступают, когда слова слишком тяжелы, чтобы их произнести. Но вины на тебе нет, — повторил солдат. — Если бы даже она и была, твой поступок смывает ее. Меня зовут Эмбриак, сын Ренгари, и я почту за честь считаться твоим другом.

Остальные намдалени серьезно кивнули, один за другим называя свои имена и пожимая трибуну руку двумя ладонями по обычаю северян.

После этой короткой церемонии они снова подняли свою ношу и начали печальное шествие назад, к казарме.

Весть о случившемся распространилась, как лесной пожар. Солдаты не прошли и половины пути, как первые крики «Смерть Казду!» послышались в городе. Скаурус увидел толпу людей, вооруженных палками и кинжалами, которые преследовали какого-то иностранца, не очень разбираясь, из Казда он был или нет.

Тяжесть тела Хемонда заставила его согнуться от боли, хотя эту ношу он разделял с намдалени. Марк и остальные солдаты были ранены; возможно, это объясняло их усталость. Они не раз останавливались, чтобы передохнуть. С каждым шагом их ноша становилась все тяжелее. Марк нее время думал о том, почему он решил взять на себя эту горькую весть. То, что он говорил намдалени, было правдой, но не всей правдой. Он понимал, как красива Хелвис, и чувствовал себя виноватым в том, что ее красота повлияла на его решение. «Перестань, дурак, — сказал он сам себе. — Ты делаешь только то, что должен делать». Но… она была так прекрасна.

Казармы намдалени казались мирным островком в море волнующегося Видессоса. Чужеземцы и еретики, люди Княжества, не имели ничего общего с горожанами, и мельница слухов не затронула их. Они не знали, какой страх наводил Авшар на видессиан.

Несколько человек занимались борьбой на песке возле казармы. Большая толпа подбадривала их криками и делала ставки. Двое других фехтовали. Из ближайшей кузницы доносился стук молотов о наковальню. Несколько солдат, сидя на корточках, играли в кости. Марк подумал о том, что намдалени, похоже, жили игрой, она была у них в крови.

Кто-то в толпе увидел приближающихся солдат, несущих свой печальный груз. Его возглас заставил всех присутствующих поднять глаза. Один из фехтующих выронил меч; его товарищ, продолжавший бой, тоже увидел процессию и опустил оружие.

Намдалени бросились к носилкам, выкрикивая вопросы на своем жестком диалекте. Марк и раньше с трудом понимал их речь, теперь же, после пережитых потрясений, даже не пытался этого сделать. Вместе с другим солдатом он осторожно опустил тело на землю. Потом трибун снял пасс, ножны, взял меч Хемонда и пошел к казарме. Наемники расступились. Один из них подошел к Марку и, охватив его за руку, стал что-то кричать на своем языке. Эмбриак перевел:

— Он обвиняет тебя а случившемся.

На чистом видессианском языке, чтобы его поняли и соплеменники, и римлянин, Эмбриак подробно рассказал о случившемся. Намдалени кивнул и отпустил Марка.

Казарма намдалени была намного удобнее и уютнее римской. Разумеется, частично это объяснялось тем, что большой контингент намдалени находился в Видессосе в течение многих лет, так что люди Княжества успели вложить в свое жилище много труда и сделали казарму похожей на дом. Так как многие наемники большую часть жизни проводили на службе Видессоса, неудивительно было, что они обзаводились семьями в столице. Некоторые из них женились на видессианках, другие привозили жен или возлюбленных с собой. Казарма отражала и эту сторону их уклада. Только первый ее этаж был таким же, как у римлян, — там жили солдаты. Второй был разделен на комнаты различных размеров.

Помня, что Хелвис помахала ему рукой из окна на втором этаже, Марк поднялся по широкой лестнице, совсем не похожей на ту винтовую лестницу, что вела в башню, где засел Авшар. Неужели она махнула ему рукой только два дня назад? Ему было сейчас тяжелее, чем тогда, когда он гнался за колдуном, меч Хемонда тянул его к земле, как свинцовый. Трибун вспомнил, как Хелвис показывала ему сверкнувшее золотом в лучах солнца украшение. Он примерно представлял себе, где искать ее. Дверь в комнату была открыта, и он услышал чистое контральто, которое было ему так хорошо знакомо.

— Подожди здесь немного, — строго говорила Хелвис. — Я должна узнать, что там случилось и почему такой шум.

Они столкнулись в дверях. Хелвис резко остановилась и засмеялась, удивленная:

— Здравствуй, Марк! — сказала она. — Ты ищешь Хемонда? Я не знаю, где он. Кажется, на учениях… А что случилось? Я не вижу из окна… — Она внезапно остановилась, и голос ее изменился. — Почему ты такой мрачный? Что-нибудь случ… — Голос задрожал. — Нет, — сказала она тихо, — нет.

Краски исчезли с ее лица, когда она наконец узнала меч в ножнах, который он принес. От неожиданности она побледнела, вцепилась в ручку двери, как бы ища опоры, которой не было.

— Кто это, мама?

Легко одетый мальчик трех-четырех лет от роду смотрел на Скауруса из-за юбки матери. У него были ее голубые глаза и белокурые волосы Хемонда. Марк даже не подумал о том, что у Хемонда могут быть дети, и почувствовал себя еще хуже.

— Разве ты не идешь на улицу? — спросил малыш.

— Да. Нет. Через минуту, — ответила она. Глаза Хелвис скользнули по липу трибуна, умоляя дать ей любое объяснение тому, что он принес. Он кусал губы, пока боль не заставила его зажмуриться, но не было ничего, что смягчило бы жестокую весть, что бы он ни сказал или ни сделал.

— Так ты не идешь на улицу, мама? — снова спросил мальчик.

— Тихо, Мальрик, — сказала Хелвис. — Ступай в свою комнату.

Он ушел и закрыл за собой дверь.

— Это правда? — спросила она, все еще не веря. Она уже поняла, что произошло, но отказывалась в это верить.

— Да, — ответил он так мягко, как только мог.

Не глядя на трибуна, двигаясь медленно, как бы во сне, Хелвис взяла в руки меч Хемонда. Она погладила старое лезвие, коснулась пальцами рукояти. Марк знал, что запомнит эту руку на всю жизнь. Довольно крупная для женщины, она была все же мала для того, чтобы обхватить рукоять меча. С опущенной головой вдова отнесла меч в свою комнату и вскоре вернулась. Когда она наконец взглянула на трибуна, слезы струились по ее лицу.

— Веди меня к нему, — сказала она.

Они пошли вниз по лестнице. Хелвис схватила Марка за руку, словно утопающий за доску, чтобы удержаться на плаву еще несколько минут. Она все еще старалась не думать о случившемся и говорила о мальчике, чтобы только не столкнуться с тем невероятным, что лежало на улице — холодное и неподвижное.

— Почему же меч принес именно ты? — спросила она у трибуна. — Я не хочу оскорбить тебя, но ты не принадлежишь к нашему народу и не следуешь нашим традициям. Почему же ты пришел?

Ответить на этот вопрос было нелегко. Он мог бы отделаться отговоркой или выдать более-менее приемлемую ложь, но оказался совершенно не готов к этому. Фальшивая доброта куда хуже жестокой правды.

— Мне показалось, что это единственно правильное решение, — сказал он. — Я чувствую себя виноватым в его гибели.

Она остановилась так внезапно, как будто он ударил ее. Ее ногти впились в его кожу. Через минуту ее лицо смягчилось. Марк почувствовал, как по его руке потекли капли крови.

— Расскажи мне все, — сказала она, и он начал рассказ, сначала через силу, затем все больше увлекаясь.

— Он умер быстро, моя госпожа, — заключил он не очень уверенно, пытаясь найти хотя бы какое-то утешение. — У него не было времени почувствовать боль… Я… — У Марка перехватило горло. Сознание бесполезности любых соболезнований заставило его замолчать вернее, чем любой кляп.

Хелвис коснулась его руки настолько мягко, насколько жестоко она сделала это только что.

— Ты не должен себя мучить за то, что выполнил свой долг, — сказала она. — Если бы Хемонд оказался на твоем месте, он сделал бы то же самое. Это в его характере, — добавила она мягко и снова заплакала: горькая правда начала пробиваться к ее сознанию сквозь все защитные барьеры.

Несмотря на свое горе, она пыталась успокоить его, это потрясло Марка, он почувствовал себя еще хуже. Такая женщина не заслуживала подобной участи. Почему ее жизнь оказалась сломанной из-за интриг какого-то колдуна или случайной встречи Хемонда с Марком? Ну что ж, еще одна добавка к счету, который он предъявит Авшару. Как будто еще не достаточно.

После полумрака казармы солнечный свет на улице ослепил римлянина. Увидев толпу, окружившую тела Хемонда и его солдат, Хелвис отпустила руку Скауруса и побежала им навстречу. Неожиданно оказавшись один среди чужого народа, трибун вдруг почувствовал, что понимает одиночество Виридовикса. Он нашел какое-то извинение и вернулся к своим солдатам.

Обливаясь потом, при всех регалиях, Марк стоял в центре видессианского Амфитеатра и думал о том, что никогда в жизни не видел такого моря людей, собравшихся в одном месте. Пятьдесят, сто тысяч — он не мог сказать наверняка, сколько их было.

В течение трех дней глашатаи ходили по улицам, объявляя решение Императора говорить со своим народом в Амфитеатре. Большая арена стала заполняться людьми перед восходом солнца, и сейчас, за несколько минут до полудня, она была забита так, что негде яблоку упасть. Единственное открытое место было в центре арены и ведущей к ней лестницы, по краям которой выстроилась императорская гвардия. Это свободное пространство можно было считать открытым лишь отчасти. Его заполняли статуи из мрамора, золота и бронзы, а в центре стоял высокий гранитный обелиск, уходящий в небо своим острым шпилем. Вокруг него теснилась видессианская знать, чиновники в пышных и нелепых одеждах, соответствующих занимаемой должности, высшие жрецы в голубых плащах, отряды солдат из каждого уголка мира, служившие Империи. Среди них был и Скаурус со своей манипулой. Его отряд находился у самого рострума, с которого Император собирался обратиться к народу.

Слева и справа от римлян стояли отряды рослых халога, неподвижных, как окружающие их статуи. Казалось, однако, что вся воинская дисциплина мира не в силах согнать с их лиц неприязнь. Почетное место, занятое римлянами, всегда было их местом, и они не слишком обрадовались, когда их оттеснили вновь прибывшие наемники — люди, которые даже не умеют правильно приветствовать Императора.

Однако сегодня центральное место принадлежало римлянам по праву. Новость о чародейских кознях и нападении Авшара на Скауруса, о смертельной западне, которую Авшар устроил для него и акритай, пронеслась по городу, как огонь по сухому лесу. Погоня за чужеземцем, которую видел вчера Марк, была только началом волнений. Многие видессиане решили, что, если Казд нанес удар в их собственной столице, то Фос дал им право отомстить любому казду или даже любому чужеземцу, если уж на то пошло. Почти все подданные Казда, которые находились в Видессосе, были купцами или торговцами, они жили здесь еще с тех времен, когда западный сосед Империи назывался Макураном. Они ненавидели захватнические набеги своих правителей больше, чем сами видессиане. Но их чувства не имели никакого значения для толпы, кричавшей «Смерть Казду!» и не задававшей никаких вопросов своим жертвам. Чтобы утихомирить вспышки бунта, потребовались солдаты — видессианские солдаты. Хорошо зная свой народ, Император был уверен, что один вид чужеземных наемников, пытающихся успокоить видессиан, только добавит масла в огонь Поэтому римляне, халога, каморы и намдалени оставались в своих казармах, пока Комнос и его акритай наводили в городе порядок.

Марк одобрил четкие профессиональные действия своего видессианского друга.

— А почему бы и нет? — сказал на это Гай Филипп. — У него, вероятно, было достаточно времени, чтобы отточить свое мастерство на практике.

Но эти три дня не были совершенно спокойными. Имперский писец прибыл в римскую казарму, чтобы получить от римлян информацию о том, как был схвачен наемный убийца, посланный Авшаром. Другой писец, более высокого ранга, попросил Марка описать по минутам, что произошло с ним и тем кочевником, а также рассказать об Авшаре и заклинаниях, которые казд использовал в оружейной кладовой. Когда трибун-поинтересовался, к чему все эти допросы, писец пожал плечами и коротко ответил:

— Знания никогда не бывают излишними.

После чего возвратился к допросу.

…Шум и крики в Амфитеатре стали громче, когда двое слуг с зонтиками вошли через Императорские Ворота. За ними последовала еще одна пара слуг и еще одна — пока двенадцать белых зонтиков не проплыли по узкому коридору, охраняемому отрядом акритай. Раденос Ворцез гордился тем, что по званию ему полагалось двое слуг с зонтиками. Императора обслуживали двенадцать таких слуг.

Приветственные крики толпы превратились в неистовый рев восторга: из ворот вышел Император. Марк почувствовал, что арена дрожит под его ногами. Шум стоял оглушительный. Его можно было только ощущать всей кожей, уши уже отказывались воспринимать его.

Почетный эскорт возглавлял Варданес Сфранцез. Возможно, у Марка разыгралось воображение, но ему показалось, что толпа отнюдь не приветствовала его появление.

Патриарх Бальзамон пользовался куда большей любовью и уважением. По рангу он был даже выше премьер-министра, и таким образом его место было между Сфранцезом и императорской семьей. Слушая приветственные возгласы толпы, толстый старый жрец так и расцвел, словно сирень на летнем солнышке. Его острые глаза лучились в довольной улыбке, обе руки поднялись в благословляющем жесте. Пока он шел мимо гудящего роя людей, многие пытались прикоснуться к краю его одежды, и ему пришлось несколько раз останавливаться, чтобы оторвать от себя чьи-то руки.

Туризина Гавраса в городе тоже любили. Каждому видессианину он казался чем-то вроде младшего брата. Он был близок к простому люду. Если бы Севастократор устроил драку в таверне или начал бы приставать к служанкам, ему пришлось бы оплачивать счет, как всякому другому, несмотря на его положение. Но Туризин, не несущий на себе бремени ответственности и власти, умел наслаждаться свободой в полной мере. Он медленно ехал на лошади с видом человека, облеченного высокой, но порядком надоевшей ему властью и желающего закончить церемонию как можно скорее.

Его племянница, дочь Маврикиоса Алипия, появилась непосредственно перед отцом. Она шла, гордо подняв голову, и, глядя на Принцессу, можно было подумать, что в Амфитеатре никого нет, что она здесь совершенно одна. В ту минуту, как и на банкете, от нее исходила спокойная гордость. Марк не мог понять, было ли это ее природным достоинством, застенчивостью или простым равнодушием. Лицом к лицу с собеседником она выглядела гораздо более раскованной.

Трибуну казалось, что громче орать уже невозможно, но при появлении Императора он понял, что ошибся. Шум причинял уже настоящую боль, как будто кто-то сверлил его голову тупым сверлом.

Маврикиос Гаврас, возможно, не был идеальным императором для страны, сотрясаемой социальными бурями. Долгие поколения правителей не закрепили права его семьи на трон — он был всего лишь захватившим власть военачальником, более удачливым, чем его предшественник. Правительство Маврикиоса раздирали распри, многие из знати были настроены против него и делали все, чтобы остановить любые преобразования, способные ослабить их собственные позиции.

Но так или иначе, Маврикиос был Автократором Видессиан, и в тяжелое время народ пришел к нему. С каждым его шагом шум в Амфитеатре поднимался все выше, словно волны, вздымаемые ветром. Все вскочили с мест и громко кричали. Несколько трубачей сопровождали Императора, но в таком грохоте они не могли услышать даже друг друга. Следом за Севастосом, Патриархом и членами своей семьи, император вошел в самый центр Амфитеатра. Каждый из отрядов приветствовал его появление. Каморы и видессиане подняли луки, халога — боевые топоры и, наконец, римляне и намдалени взметнули в воздух копья.

Проходя мимо трибуна, Туризин Гаврас метнул на Марка взгляд, который тот легко понял. Хищные мысли Туризина были просты — он хотел воевать с Каздом, а Скаурус проложил ему путь, и потому Марк высоко поднялся в его глазах.

Маврикиос был куда сложнее. Он сказал что-то Скаурусу, но вой толпы унес его слова, и Марк не расслышал их. Сообразив это, Император с досадой пожал плечами и продолжил свой путь к роструму. Гаврас задержался на несколько секунд, пока его свита, носители зонтов и прочие не подошли ближе.

Когда нога императора коснулась деревянных ступеней рострума, Марк лихорадочно начал соображать: то ли Нейпос и его коллеги-чародеи что-то сотворили с толпой, то ли уши его, наконец, не выдержали и сдались. Тишина, звенящая до боли, воцарилась в Амфитеатре. Она нарушалась только звоном крови в ушах и далеким протяжным криком продавца рыбы: «Свежие кальмары!»

Император внимательно оглядел толпу, наблюдая за людьми, которые постепенно усаживались на длинные скамьи. Римлянин подумал, что нечего и надеяться, будто речь Императора услышат все присутствующие, но он ничего не знал о чудесах акустики, созданных видессианскими мастерами в этом Амфитеатре. Из центра арены можно было говорить так, что все, как бы далеко они ни находились, могли слышать голос.

— Я не мастер красиво говорить, — начал Император, и Марк улыбнулся, вспомнив, что примерно теми же словами и он начинал свою речь на лесной поляне в Галлии. — Я вырос среди солдат, — продолжал Маврикиос, — и провел всю свою жизнь в армии. Я научился ценить солдатскую честность и откровенность. За красивыми речами далеко ходить не надо, — он махнул рукой в сторону своих чиновников. Толпа удовлетворенно хмыкнула.

Повернув голову, Скаурус увидел, как Варданес Сфранцез недовольно поежился. Но Император не стал развивать сваю мысль. Он знал, что ему необходимо добиться полного единства в этой разобщенной стране и потому заговорил о том, что было всем ясно и понятно.

— В столице, — сказал он, — мы счастливы. Здесь мы в безопасности, хорошо питаемся, защищены флотом и могучими стенами. Большинство из нас живет в этом городе давно. Вы пустили здесь корни, вы не можете пожаловаться на свою жизнь.

Марк подумал о Фостисе Апокавкосе, который медленно умирал от голода в трущобах Видессоса. «Ни один Император, — подумал трибун, — даже такой, как Маврикиос, не сможет знать о всех бедах своей страны. Но кое-что ему все же известно». Император продолжал:

— Жители западных провинций, там, за проливом, завидуют нам. Уже семьдесят лет яд Казда сочится в наши земли. Он сжигает наши поля, убивает наших крестьян, захватывает и морит голодом наши деревни и города, оскверняет жилища нашего бога. Мы сражались с приверженцами Скотоса везде, где только могли. Но они как саранча: на место каждой издохшей твари рождаются две новых. Их посол сплел свою паутину в самом Видессосе. Авшар Проклятый не сумел в честном поединке одолеть солдата Империи и начал вязать сети подлости и обмана. Он подослал заколдованного человека, как ядовитую змею в ночи, чтобы умертвить того, кого он не смог убить в открытом бою.

Толпа, к которой он обращался, низко, гневно загудела, словно земля перед землетрясением. Маврикиос дал этому гулу набрать силу и поднял руки, призывая к молчанию. Ярость в голосе Императора была не ораторским трюком — он гневался по-настоящему.

— Когда же его преступление раскрылось, этот зверь из Казда удрал, как трус, прикрывая свои следы грязным, богопротивным колдовством. И снова он убивал, и снова он убивал не своими руками. — На этот раз ярость толпы улеглась не сразу.

— Достаточно, говорю я вам! Достаточно! Слишком часто Казд нападает на нас и не слишком часто получает отпор. Их бандам нужно дать хороший урок. Да, мы терпеливы со своими соседями, но мы памятливы на преступления. И злодеяния Казда лежат далеко за гранью, до которой можно прощать!

Последняя фраза почти утонула в гневных воплях разъяренной толпы. Марк подверг речь Императора критическому анализу и не нашел в ней изъянов. В душе он восхищался даром Маврикиоса, который от слова к слову вырастил в душах людей гнев, подобно тому как каменщик возводит здание из кирпичей — ряд за рядом. Его откровенность была для толпы эффектным новшеством.

— Война! — заревел Амфитеатр. — Война! Война!

Слово отдавалось эхом и раскатывалось по Амфитеатру, как дикий перезвон колоколов. Император позволил людям покричать всласть. «Возможно, он наслаждается, видя, как объединяется его народ», — решил Марк. Он использовал всеобщую ненависть к Казду, чтобы преодолеть сопротивление бюрократов, которые постоянно ставили ему палки в колеса.

Наконец император поднял руки, и люди медленно успокоились.

— Благодарю вас, — сказал он собранию. — Вы поддержали меня в том деле, которое было правым в любом случае. Время полумер прошло. В этом году мы ударим всей силой. Я сам поведу войска. В следующем году Казд уже не причинит нам беспокойства!

Последние приветственные крики — и арена опустела, но люди все еще в возбуждении переговаривались. Когда наконец Император пошел к выходу, стражники тоже позволили себе немного расслабиться.

— Ну, что ты думаешь об этом? — спросил Скаурус Гая Филиппа, когда они или к казарме.

Старший центурион почесал свой шрам на щеке.

— Он совсем не так глуп, в этом нет сомнения. Но до Цезаря ему далеко.

Марк согласился с ним. Да, речь Императора зажгла толпу, что правда, то правда. Но разгорячить народ и убедить в своей правите оппозицию — это слишком разные вещи. Театральные действа ничего не значили для таких холодных расчетливых людей, как Сфранцез.

— А кроме того, — неожиданно добавил Гай Филипп, — глупо говорить о своих триумфах до того, как ты их получил.

«И в этом, — подумал трибун, — старший центурион был, как всегда, прав».

7

— Какой-то намдалени ждет тебя у дверей, — доложил Фостис Апокавкос утром второго дня после объявления императором войны. — Он сказал, что его зовут Сотэрик, чей-то там сын.

Это имя ничего не говорило Марку.

— А он не сказал, чего ему нужно от меня?

— Нет, а я его не спрашивал. Не люблю намдалени. Для меня все они… — И Фостис добавил сочное латинское ругательство.

Бывший крестьянин прочно вписался в общество римлян — лучше, чем надеялся Марк, когда вытащил его из жуткой дыры в воровском квартале Видессоса. Его лицо потеряло мрачное выражение, на костях наросло немного мяса, чего, впрочем, и следовало ожидать. Но не это было главным. Отвергнутый страной, где он родился, он делал все, что мог, чтобы стать частью легиона и быть таким же, как его новые друзья. Хотя римляне уже могли бегло говорить по-видессиански, что сильно облегчало их жизнь в Империи, Фостис учился латыни с не меньшей быстротой, чтобы облегчить свою жизнь в римской казарме. Он упорно и умело трудился, осваивая приемы борьбы на мечах. Ни меча, ни копья он никогда прежде не держал в руках. И… Марк наконец заметил:

— Ты побрился! — воскликнул он.

Апокавкос в смущении провел рукой по выбритому подбородку.

— Ну и что с того? Я чувствовал себя неловко — единственная борода в казарме. Красавцем мне не быть, с бородой или без нее. Правда, я не очень-то понимаю, зачем вы, ребята, это делаете — бритье приносит больше неприятностей, чем пользы, если тебя интересует мое мнение. Но я пришел показать тебе не свой выбритый подбородок. Ты собираешься говорить с этим чертовым намдалени? Или мне сказать ему, чтобы он убирался отсюда?

— Думаю, я поговорю с ним. Что там сказал этот жрец несколько дней назад? Знания никогда не бывают излишними.

«Подумать только, — сказал он про себя, — кажется, моими устами говорит Горгидас…»

Прислонившись к стене казармы, солдат-наемник с восточных островов терпеливо дожидался римлянина. Это был крепко сложенный человек среднего роста с темными волосами, голубыми глазами и бледной кожей, выдававшей в нем северянина из княжества Намдален. В отличие от большинства своих соплеменников, он не выбривал сзади голову, и длинные волосы копной падали ему на плечи. На вид ему было не больше тридцати двух — тридцати трех лет.

Когда намдалени увидел трибуна, он выпрямился, подошел к нему и протянул две ладони в обычном приветствии. Скаурус тоже подал ему руку, но вынужден был заметить при этом:

— Боюсь, что не знаю твоего имени.

— Разве? Прошу прощения, я называл себя твоему солдату. Меня зовут Сотэрик, сын Дости из Метепонта. Из Княжества, разумеется.

Апокавкос опустил полное имя Сотэрика, но и в таком виде оно ничего не говорило Марку. Однако римлянин что-то слышал о его родном городе.

— Метепонт? — нахмурился он. Затем припомнил: — Родина Хемонда?

— И Хелвис. Она моя сестра.

Теперь Марк присмотрелся к нему внимательнее. Прежде Хелвис не упоминала о своем брате, но он видел их несомненное сходство. Цвет кожи у них был одинаковый, однако это еще ни о чем не говорило — у многих намдалени кожа была светлой. Но у Сотэрика был тот же изгиб рта, хоть и более жесткий, лицо его, как и у Хелвис, было широким, с крупным подбородком. Нос у нее короче и прямее. Трибун вдруг сообразил, что слишком долго изучает лицо гостя, а это может показаться невежливым.

— Извини, — сказал он. — Не зайдешь ли ты в казарму, чтобы обсудить твое дело за кувшином хорошего вина?

— С удовольствием.

Сотэрик прошел следом за трибуном. По пути Скаурус познакомил его с несколькими легионерами. Приветствия Сотэрика были достаточно дружелюбными, но Марк заметил, что гость невольно оценивает и сравнивает жилища намдалени и римлян. Это не огорчило трибуна — он сам сделал бы то же самое.

Сотэрик уселся на стул в углу, чтобы не сидеть спиной к двери.

Марк с улыбкой заметил:

— Теперь, когда ты обезопасил себя от нападения из-за угла, рискнешь ли ты выпить со мной стакан красного вина? На мой взгляд, это вино слишком сладкое, но все вокруг очень любят такое…

На бледном лице Сотэрика проступила краска смущения.

— Неужели меня так легко разгадать? — спросил намдалени, качая головой в шутливом сожалении. — Я слишком долго пробыл среди видессиан, чтобы научиться не доверять собственной тени, но недостаточно долго, чтобы умело скрывать это. Да, красное вино будет в самый раз. Спасибо.

Они молча выпили. Казарма была почти пуста. Как только Фостис Апокавкос увидел намдалени, он сразу же испарился, не желая с ним разговаривать.

Наконец Сотэрик поставил стакан на стол и посмотрел на Марка сквозь скрещенные пальцы.

— Ты не такой, каким я тебя представлял, — сказал он резко.

— Вот как? — на это заявление трудно было найти другой ответ. Римлянин еще раз отхлебнул из стакана.

«Вино, — подумал он, — слишком уж густое и терпкое».

— Хемонд — пусть Фос примет его душу — и моя сестра говорили мне, что ты терпеть не можешь ядовитой хитрости и интриг, которые так ценятся в Империи, но я не поверил им. Ты слишком дружен со многими видессианами и слишком быстро завоевал доверие Императора. Но, повстречав тебя, я вижу, что они были правы.

— Я рад, что ты так думаешь. Но, может быть, моя хитрость столь велика, что ты принимаешь ее за искренность?

Сотэрик снова покраснел.

— Я думал и об этом.

— Ты знаешь больше, чем я. Так не лучше ли оставить все эти церемонии и сразу перейти к делу. Мы говорим добрых полчаса, а я понятия не имею, зачем ты здесь.

— Тебе конечно же известно… — начал намдалени, но тут же сообразил, что Марк ему не земляк. — Да нет, откуда ты можешь знать. Согласно нашим обычаям, я должен принести слова благодарности человеку, доставившему меч воина его семье. Я ближайший родственник Хемонда в Видессосе, и эта обязанность лежит на мне. Наш дом навеки твой должник.

— Ты был бы куда большим моим должником, если бы я не встретил Хемонда тем утром, — горько сказал Марк. — Ты не должен мне ничего — скорее, я обязан вам. Из-за нашей встречи с Хемондом мой друг мертв, прекрасная женщина стала вдовой, мальчишка, о существовании которого я и не подозревал, осиротел. И ты еще говоришь о каком-то долге?

— Наш дом навеки в долгу у тебя, — повторил Сотэрик, и Марк понял, что обязан принять это независимо от обстоятельств. И он развел руками, показывая, что соглашается, но через силу. Сотэрик кивнул, и по его виду можно было заключить, что он считает свой долг выполненным. Марк подумал, что сейчас он поднимется и уйдет, но гость пришел к римлянину не только с этим. Он налил себе второй стакан и, откинувшись на спинку ступка, произнес:

— Я имею кое-какое влияние среди наших солдат и потому говорю от имени всех нас. Мы наблюдали за вами на полевых занятиях. Вы и наши братья-халога — единственные, кто, как вам известно, предпочитают сражаться в пешем строю. Но ваша тактика куда более совершенна. Как ты думаешь, можете ли вы показать нам ваши приемы боя? Мы, правда, предпочитаем лошадей и рождаемся прямо в седле, это правда, но бывает, что приходится сражаться пешими. Что ты на это скажешь?

Трибун с большим удовольствием согласился.

— Мы тоже, в свою очередь, сможем кое-чему научиться у вас, — сказал он. — Ваши воины храбры, они хорошо вооружены, и к тому же это самые дисциплинированные солдаты из всех, которых я здесь видел.

Сотэрик опустил голову, принимая комплимент. Через несколько минут, обсудив все детали, римлянин и намдалени договорились об удобном для обоих дне и о численности солдат — по триста с каждой стороны.

— А что мы поставим на кон? — спросил Сотэрик.

«Не в первый раз уже намдалени выдают свою страсть к азартной игре», — подумал Марк.

— Лучше всего, чтобы ставка была невысока. Слишком сильный азарт в бою ни к чему, — сказал он и, подумав несколько секунд, добавил: — Как тебе понравится такое предложение: проигравший угощает победителей в своей казарме. Это подходит?

— Отлично, — улыбнулся Сотэрик. — Это даже лучше, чем деньги, потому что, — клянусь ставкой на Фоса против Скотоса! — римлянин, ты мне нравишься.

Эта клятва удивила Марка. Но потом он вспомнил замечание Апсимара о вере намдалени, которые считали, что, хотя исход битвы между Добром и Злом и предопределен, человек все же должен время от времени подбадривать светлые силы своими ставками. Неудивительно, что при подобных религиозных воззрениях люди Княжества так пристрастились к азартным играм.

Сотэрик допил свое вино и уже собирался уходить, но вдруг вспомнил еще о чем-то и остановился.

— Совсем забыл… Я ведь должен передать тебе… — медленно начал он. И молчал после этого так долго, что Марк напомнил ему:

— Ты, кажется, хотел что-то сказать?

Островитянин удивил Марка своим ответом:

— Вообще-то поначалу я не хотел этого делать… Но я уже говорил тебе, вы, римляне, и ты в том числе, не такие, какими я вас себе представлял. Поэтому я все же скажу. Это касается Хелвис.

Одного этого имени было достаточно для того, чтобы Марк превратился в слух. Он не знал, чего ему ожидать, и попытался скрыть свое волнение под маской вежливости. Сотэрик продолжал:

— Она просила сказать, если я сочту нужным, что не считает тебя виноватым в трагедии. Долг нашей семьи перед тем, кто принес ей меч, распространяется и на нее.

— Она очень добра, и я навсегда останусь благодарен ей за это, — сказал Марк от всей души. Если бы Хелвис через несколько дней после гибели мужа возненавидела его, то все было бы чересчур просто.

На учениях римляне показывали чудеса смелости и выучки: каждый хотел войти в число тех трехсот, которые сойдутся в бок с намдалени. Другого Марк и не ожидал. Отобранные счастливцы были лучшими легионерами Марка. То, что трибун выбрал именно их, доверив им честь легиона, наполняло солдат гордостью. В учебных боях в Имбросе стало ясно, что они были лучшей пехотной частью Империи. Теперь им предстояло доказать это снова — уже в столице.

— Надеюсь, ты не отстранишь меня от этого боя только потому, что я не сражаюсь в строю? — заметно нервничая, спросил Виридовикс, когда они возвращались в свои казармы.

— У меня даже и мысли такой не было, — заверил его трибун. — Если бы я только попытался сделать это, ты бы набросился на меня с мечом, а? Лучше испытай его на намдалени.

— Договорились.

— К чему столько эмоций из-за глупого желания порубить друг друга на куски? — поинтересовался у кельта Горгидас. — Что за удовольствие ты от этого получаешь?

— Язык у тебя подвешен неплохо, мой греческий друг, но, думаю, что сердце не слишком-то горячее. Битва — это вино, женщины и золото вместе взятые. Никогда я не жил более полной жизнью, как в те минуты, когда видел сраженного мною врага у своих ног.

— А если сраженным окажешься ты? — пожал плечами Горгидас. — Ты понял бы куда больше, если бы взглянул на войну глазами врача: грязь, раны, гной, отрубленные руки и ноги. Калеки, которые уже никогда не будут здоровыми. Лица людей, несколько дней умирающих от раны в живот.

— А слава? — крикнул Виридовикс.

— Эти глупости ты скажешь истекающему кровью парню, который только что потерял руку. Лучше не говори мне о славе, я латаю тела, по которым ты к ней идешь.

Врач ушел, и на его лице было написано отвращение.

— Если бы оторвал свой взор от грязи, ты, возможно, увидел бы побольше, — крикнул ему вслед Виридовикс.

— Если бы ты не бросал в грязь раненых, мне никогда не пришлось бы туда смотреть.

— Никакого воинского духа, никакой мужской воли, — печально подытожил Виридовикс, обращаясь к Скаурусу.

Трибун снова вернулся мыслями к Хемонду.

— Так ли он неправ? Я не уверен.

Галл уставился на него, а затем резко повернулся и поспешил прочь, словно опасаясь подцепить опасную заразу.

В казарме их ждал Нейпос. Его толстое лицо выражало печаль и озабоченность. После вежливого обмена приветствиями он спросил Марка:

— Скажи мне, не вспомнил ли ты что-нибудь важное об Авшаре с того времени, как императорские судьи начали свое расследование? Хоть что-нибудь?

— Не думаю, что смогу припомнить об Авшаре что-нибудь новенькое. Писцы вытащили из меня буквально все, — усмехнулся Марк, вспомнив допросы, через которые он прошел. — Даже пытками они не добились бы большего.

У Нейпоса опустились руки.

— Мы снова во мраке, и проклятый казд — пусть Фос лишит его своего благословения — выиграл еще один тур. Как хорек, он проскальзывает в самые узкие щели.

Римлянин подумал о том, что, когда Авшар достигнет западного берега Бычьего Брода, все шансы схватить его исчезнут. Он не слишком надеялся на огненные маяки Комноса, расставленные на границе, — она была слишком велика и слишком слабо защищена, да и кроме того, на нее слишком часто совершали налеты летучие отряды из Казда. Но, увидев разочарование, проступившее на лице Нейпоса, он понял, что у жреца была идея поимки колдуна и теперь еще одна надежда рухнула. Когда Скаурус высказал свое предположение вслух, то получил в ответ безвольный кивок.

— Да, да. Было бы не так уж трудно выследить его. Когда он покинул Посольскую Палату, он забрал почти все свои вещи, оставив только дымящийся алтарь своего темного бога. Но то, что когда-то принадлежало ему, все еще ему подчиняется. С помощью этих вещей наши ученые могли бы найти Авшара. Но все наши заклинатели, включая вашего покорного слугу, в растерянности. Его колдовство не подчиняется тем правилам, которым следуют люди с доброй волей. Злодей силен, очень силен.

Нейпос выглядел таким мрачным, что Марку захотелось хоть как-нибудь приободрить его, но он не смог придумать ничего веселого. Как великан, оказавшийся среди пигмеев, Авшар стряхнул с себя преследователей и теперь, на свободе, был готов выпустить на волю все зло, которым обладал.

— Давным-давно, еще до того, как маркуранцев поглотил Казд, люди Макурана говорили: «Чтоб ты жил в интересное время!» До того, как ты, Марк, и твои солдаты появились в Видессосе, я и не понимал, насколько сильным было это выражение.

Тренировочное поле, на котором проходили учебные бои видессианских солдат, находилось прямо под городской стеной, на юге. Глядя на юго-восток, можно было увидеть остров, который видессиане, называли Ключ, — темная земля на сером горизонте. Занимая положение между западными и восточными провинциями Империи, он доминировал над местностью и защищал подступы к столице со стороны моря Моряков. По величине порта он занимал второе место после столицы, и именно там находилась главная база императорского флота. Но Марку сейчас некогда было думать об этом, мысли его были заняты более неотложными делами.

Отряд, состоявший из трехсот тщательно отобранных солдат, внимательно следил за готовящимися к бою намдалени. Горгидас предлагал назвать их «спартанцами», поскольку их число соответствовало численности отважного отряда, который встретил персов в Фермопилах. Скаурус серьезно ответил:

— Я знаю, эти люди были гордостью Греции. Но, видишь ли… нам требуется доброе предзнаменование, а они, насколько мне известно, все погибли.

— Нет, говорят, что двое из них уцелели. Один потом отважно сражался при Платайе, а второй покончил с собой от стыда за свою трусость. Но я принимаю твои возражения.

Наблюдая за намдалени, трибун уже в который раз отметил про себя их отличное сложение. Такие же высокие, как кельты, они носили конические шлемы, отчего казались еще выше. В плечах и груди намдалени были шире, чем галлы, и доспехи их были тяжелее. Этим частично объяснялось их пристрастие к лошадям: в пешем бою они быстрее уставали из-за тяжестей, которые носили на себе.

Между намдалени и римлянами сновали судьи из видессиан и халога, известных своей честностью и объективностью. Они были вооружены серебряными свистками, а их белые судейские одежды ярко выделялись на общем фоне.

Мечи и копья бойцов были снабжены деревянными наконечниками, чтобы избежать настоящих ранений.

Марк уже привык к тому, что слухи мгновенно разлетаются по городу, и все же его удивила многочисленность толпы зрителей. Разумеется, сведи них было немало римлян, намдалени, а также солдат и офицеров из видессиан. Но каким образом о предстоящем поединке узнали цветасто разодетые чиновники и горожане? Откуда узнал об этом тощий посол Аршарума? Последний раз Марк видел его в Посольской Палате, когда он бежал за своим луком, чтобы отбиваться от солдат Хемонда. Впрочем, на этот вопрос Марк получил ответ быстро. Кочевник что-то крикнул, обращаясь к римлянам, и Виридовикс ответил ему взмахом руки. Высокий, сильный галл и худощавый маленький кочевник составляли довольно забавную пару, но они, несомненно, были хорошо знакомы и нравились друг другу.

Главный судья, командир халога по имена Зеприн Красный, подозвал обоих командиров в центр поля. Халога, носивший баранью шкуру, получил свое прозвище не за цвет волос (они были белокурые), а за цвет лица. Кожа его, от шеи до бровей, была красной, как мясо семги. Взглянув на него, Горгидас назвал бы его «кандидатом в жертвы полнокровия», но халога был не тем человеком, которому можно безнаказанно говорить такое.

Марк обрадовался, увидев Сотэрика. В отряде намдалени были и более высокие по званию офицеры, но именно сын Дости получил честь командовать отрядом: ведь это он организовал сражение.

Зеприн сурово оглядел обоих командиров. Его медленный, размеренный выговор чистокровного халога придавал словам еще больший вес.

— В соревнование вступают честь и выучка. Вы знаете это. Знают это и ваши солдаты. Не забудьте же мои слова, когда начнете наносить друг другу удары деревянными наконечниками. Нам не нужна резня.

Он оглядел остальных судей, чтобы убедиться в том, что все слышали его речь. Удовлетворенный увиденным, он заговорил уже спокойнее:

— Я не боюсь, что это случится — среди вас нет ни одного горожанина. Так пусть же этот бой принесет вам радость! Как бы я хотел присоединиться к вам не с жалким жезлом судьи в руке, а с настоящим боевым мечом!

Скаурус и Сотэрик вернулись к своим солдатам.

Римляне собрались в три манипулы — две в атаке и третья в резерве. Их противники образовали единую колонну с копейщиками в авангарде, построенными в виде клина. Сотэрик оказался в центре в первом ряду.

Когда Зеприн увидел, что обе стороны готовы, он махнул жезлом, давая сигнал к началу. Остальные судьи отошли в сторону, чтобы наблюдать за ходом сражения.

Как и предполагал халога, трудно было поверить, что это ненастоящий бой. Намдалени, сосредоточенные и суровые, двинулись вперед. Прямая атака их длинных копий, их крики, способные устрашить противника, — все это было настоящим, и только не блестела на наконечниках сталь. Они приближались.

— Вперед! — рявкнул трибун, и первая шеренга бросилась в атаку, выставив наперевес свои пила.Большинство из них ударились о щиты намдалени, не причинив им никакого вреда. В настоящем же бою пила с острыми наконечниками из мягкого металла пробили бы маленькие круглые щиты островитян.

Здесь и там копье ударялось о кольчугу или кожу. Судьи торопливо перебегали от одной группы сражающихся к другой, поднимая жезлы и приказывая «убитым» отойти в сторону. Один из солдат-намдалени, полагая, что его доспех выдержал удар копья, обругал судью, посчитавшего его «убитым». Судья-халога, который был на голову выше солдата из Княжества, толкнул его в грудь кулаком, и еще до того, как тот упал, снова переключил свое внимание на бой.

Копья намдалени не были метательным оружием. Выстаивая под ударами дротиков, северяне пожертвовали частью солдат, пока не подошли вплотную к римлянам. Сила их фаланги и длина их копий начали давать о себе знать. Римляне не смогли подойти к противникам так, чтоб можно было пустить в ход мечи, и центр их начал слабеть. Все больше «убитых» римлян уходило с поля боя, повинуясь свисткам и взмахам жезлов. Люди Княжества издали радостный клич в ожидании победы.

Гая Филиппа одолевали двое намдалени. Меч его мелькал в воздухе, как язык пламени, отчаянно отбивая атаки. На помощь бросился Виридовикс. Одного из врагов он уложил своим громадным кулаком, затем отразил несколько ударов другого и вдруг аккуратно, как хирург, коснулся шеи намдалени тыльной стороной меча. Лицо солдата стало пепельным, и он отшатнулся. Свисток судьи он услышал с явным облегчением. Римляне и некоторые из их противников одобрительными возгласами отметили искусство кельта.

Однако были и настоящие ранения — даже защищенные деревянными насадками копья солдат обоих отрядов оказались достаточно эффективным оружием. Вот один из легионеров упал со сломанной рукой, а другой свалился, оглушенный ударом по голове. Несколько человек получили ранения мечами, хотя противники старались наносить только безобидные удары.

Марк не обращал большого внимания на потери. Он был слишком занят тем, что удерживал намдалени от прорыва и заставлял их сражаться поодиночке. Благодаря своему посту командира и красному плащу, он был хорошей мишенью. Одни намдалени старались не попасть под удар его знаменитого меча, другие, более храбрые, наоборот, стремились сразиться с ним и испытать его силу. Сотэрик бросился на него. Лицо намдалени горело вдохновением боя. Римлянин встретил удар его копья своим щитом. Он уже хотел напасть на Сотэрика с мечом в руке, но сражение разлучило их. Другой намдалени упал, сбитый с ног ударом щита, и трибун коснулся его груди мечом. Он отступил на шаг, ожидая сигнала судьи, но этот удар, по-видимому, остался пропущенным.

Скаурус начал пробиваться к старшему центуриону. Гай Филипп только что отбил атаку и вывел солдата из боя, коснувшись мечом его живота. Трибун крикнул во все горло, стараясь перекрыть голосом шум схватки. Некоторые из намдалени, должно быть, тоже услышали его, но это не имело значения — ведь они не знали ни слова по-латыни. Услышав Марка, Гай Филипп в удивлении поднял брови.

— Ты уверен?

— Да, я уверен. Они, безусловно, побьют нас, если мы примем их правила.

— Хорошо. — Центурион кулаком, в котором был зажат меч, смахнул пот со лба. — Ты прав, терять нам нечего. Эти паразиты слишком сильны в прямой атаке. Я надеюсь, ты разрешишь мне возглавить контратаку?

— Только тебе и никому другому. Возьми с собой галла, если сумеешь его найти.

Гай Филипп оскалился по-вольчьи.

— Да. Если наш план будет удачен, то именно такой человек мне и нужен.

Он прошел сквозь ряды римлян, раздавая команды. Третья манипула до сих пор стояла в резерве и, хотя вражеский натиск усилился, не принимала участия в битве. Гай Филипп собрал около тридцати солдат и быстро передвинулся с ними на левый фланг. По пути он увидел Виридовикса, занятого поединком, и крикнул ему, чтобы тот присоединялся.

— Ну, прощай, мне пора, — сказал кельт своему противнику и быстро коснулся его лица мечом. Солдат выбыл из боя. Еще до того, как судья вывел с поля «убитого», Виридовикс уже бежал за центурионом и его фланговой группой.

«Еще несколько минут — и все кончится», — подумал Марк. Если намдалени пробьют поредевшую линию легионеров до того, как Гай Филипп присоединится к флангу, римляне проиграют бой. Если же нет, он устроит Киноскефалы в миниатюре. Так же, как Тит Фламинин в сражении с Филиппом Македонским сто сорок лет назад, он собирался использовать умение своих солдат сражаться малыми группами и одной только маневренностью разбить тяжело вооруженного, неповоротливого противника. «А изучение греческого языка — не такое уж бесполезное дело, — подумал он. — Если бы не интерес к Полибию, я никогда бы не додумался да этого».

Положение должно было измениться очень скоро. Римский центр был непростительно растянут. В самой гуще битвы стоял, словно несокрушимый каменный бастион, легионер Муниций. Шлем его был смят и сбит на сторону, щит почти разломался на куски, но воин все еще удерживал намдалени на расстоянии. Другие римляне, теснимые противником, отошли к нему. Внезапно давление на них ослабло. Это Гай Филипп и его небольшая группа ударили по противнику с фланга. Короткие пила, которые в начале столько хлопот причинили римлянам, теперь превратились в кошмар для их врагов. Намдалени не успели вовремя развернуть свои длинные копья, чтобы встретить легионеров, и строй их был смят. С победным боевым кличем римляне бросились в образовавшиеся бреши, и вскоре прорыв дал возможность остальным римлянам и резерву начать настоящую «бойню». За ними бегали вспотевшие, задыхающиеся судьи, считавшие «потери». В таком бою, когда всякий строй и порядок был уничтожен, Виридовикс был незаменим. Словно дикая машина для разрушения, он проносился сквозь распавшиеся ряды намдалени, разбивая копья и ломая щиты своим могучим мечом. Его длинные рыжие волосы выбивались из-под шлема и развевались на ветру, как огненное знамя.

В то время как ряды намдалени смешались, римляне снова выстроились в прежний порядок и их атаки завершили дело, начатое ударом фланговой колонны. Островитяне уже не могли сопротивляться. Вскоре сражение продолжала лишь горстка уцелевших храбрецов, сжатая римлянами со всех сторон. Среди окруженных был и Сотэрик. Увидев Марка, он с хохотом выкрикнул:

— Подлый враг! Тебе не взять меня живым!

Он бросился к трибуну, подняв меч. Улыбнувшись в ответ, Скаурус подошел ближе. Брат Хелвис оказался быстрым, сильным и очень опытным фехтовальщиком, пожалуй, самым опытным из всех, что встречались Марку в бою. Отражая удары шитом, римлянин делал все возможное, чтобы его не коснулось лезвие меча. Марк тяжело дышал, впрочем, намдалени тоже начал задыхаться. Учебный бой был таким же утомительным, как и настоящий. Легионер бросился на помощь к своему командиру. Отвлеченный новой опасностью, Сотэрик на секунду замешкался, и меч Марка обошел его щит сбоку, ударив в кольчугу. Зеприн Красный свистнул в свисток и указал на намдалени своим жезлом. Сотэрик поднял руки.

— Окруженный врагами, ваш храбрый вождь пал, — крикнул он своим людям. — Пришло время просить пощады.

Он упал на землю, вполне достоверно имитируя собственную гибель. Оставшиеся на ногах солдаты сняли шлемы в знак своего поражения.

— Да здравствуют наши враги в этой битве и наши друзья в следующих боях! — крикнул Марк, и римляне с радостью подхватили это приветствие.

Намдалени ответили криками одобрения. Оба отряда тут же оставили поле боя. Бывшие противники смеялись, хлопали друг друга по плечу и пожимали руки. Марк увидел, как один солдат из Княжества помогает хромающему римлянину добраться до врача, как один из легионеров показывает свой колющий удар двум намдалени, и решил, что сегодняшний день был очень удачным.

Чудом восстав из мертвых, Сотэрик подошел к трибуну.

— Я хочу попросить тебя, чтобы ты отложил пирушку на пару дней. Я был так уверен в нашей победе, что, боюсь, не приготовил никаких припасов для этого пира.

— Мы не торопимся, — ответил Марк. — Твои воины сражались очень хорошо.

Он хотел сказать, что намдалени — не пехотинцы по самой своей природе — сделали все, что от них зависело, и дали римлянам хороший бой.

— Благодаря тебе. Я-то думал, что мы уже пробили ваш центр, а ты ударил фланговым маневром. Удачная мысль. И главное, вовремя ты сообразил.

— Боюсь, это не совсем моя идея. — Он рассказал о том, как позаимствовал тактический ход у Фламинина, оказавшегося в сходной ситуации.

Сотэрик задумчиво покачал головой.

— Интересно, — заметил он. — Ты используешь опыт сражений, о которых здесь никто не знает. Когда-нибудь это может оказаться настоящим кладом.

Такая мысль уже приходила в голову Марку, но, поскольку трибун привык смотреть на дело с двух сторон, он подумал, что и видессианский опыт так же неизвестен римлянам… И какова будет цена, которую ему когда-нибудь придется заплатить за эти знания?

Стояла глубокая ночь. Лампы, факелы и толстые сальные свечи ярко освещали большой двор перед казармой намдалени, заставленный длинными столами и широкими досками, наспех положенными на козлы. Столы ломились от бочонков с вином и блюд с мясом и овощами. За исключением тех невезучих, кто остался на часах, все римляне прибыли на выигранное ими пиршество.

Солдаты, которые сражались друг с другом несколько дней назад, сидели за одним столом, обменивались шутками и с гордостью демонстрировали свои повязки восхищенным товарищам.

Жареная свинина, говядина и козлятина были главными блюдами, оттеснив дичь, рыбу и дары моря. К неудовольствию намдалени, большинство римлян благосклонно отнеслись к рыбке под острым маринадным соусом, которую так любили видессиане. Люди Княжества предпочитали более простую еду своих северных предков. Римлянам же эта острая рыбка напоминала гарум, которым они так охотно лакомились в Риме.

— Может быть, ты и чеснок любишь? — содрогнувшись, спросил Сотэрик.

— Конечно. А ты разве не ешь чеснок? — удивленно ответил Марк, поражаясь тому, что кто-то может не любить его.

Вино, пиво и яблочный сидр лились в глотки, словно вода. Марк начал привыкать к сладким местным винам, постепенно полюбил он и темное густое пиво, которое варили видессиане. Но когда трибун сказал об этом Сотэрику, пришел черед удивляться намдалени.

— Эта дождевая водичка? — воскликнул он. — Ты должен побывать в Княжестве, мой друг! Мы варим такое пиво, что в него можно втыкать вилку.

Виридовикс с большой глиняной кружкой в руке сказал:

— Кому нужно это пойло с вилкой или без вилки? Это выше моего понимания. Ведь существует кровь виноградной лозы. Там, где я родился, пиво было напитком крестьян и простонародья. А вот для вождей существовало вино. Хотя и среди них не всякий мог себе это позволить. Хорошее вино — вот напиток, достойный мужчины, скажу я вам.

Как и большинство римлян, трибун пил вино с детства и принимал его как нечто само собой разумеющееся. Впервые он понял, как драгоценен был этот напиток там, куда он попадал редко, там, где не рос виноград.

Справа от кельта сидел его друг-кочевник с далекого северо-запада. Аршарум назвался своим полным именем — Ариг, сын Аргуна. Несмотря на теплую ночь, он был одет в свою куртку из волчьего меха и мохнатую шапку из рыжей лисы. Суровым худощавым лицом и хищностью движений он напоминал охотящегося орла. Аршарум был слишком занят едой, но разговор о вине и пиве заинтересовал его.

— Пиво, вино, сидр, какая разница? — Он говорил на чистом видессианском языке с легким прищелкивающим акцентом. — Кумыс, сделанный из молока кобылы, — вот мужской напиток. Он любого валит наповал.

«Не слишком приятное пойло», — подумал Марк. Он заметил, что любовь к кумысу не помешала Аригу выпить немало кружек вина и пива.

Еда исчезала со столов с такой скоростью, что было не так уж просто накрывать их снова. Женщины намдалени постоянно ходили в кухню за добавкой и напоминали пожарных, заливающих пламя ведрами воды. Марка удивило, что Хелвис тоже была среди них. Когда он сказал об этом Сотэрику, тот ответил, удивленно пожав плечами:

— Она сказала, что так скорее сможет отвлечься от грустных мыслей. Незачем сидеть в одиночестве и страдать. Что я мог ей возразить?

Местные женщины мало отличались от тех, кого Скаурус встречал в римских провинциях. Их не слишком беспокоила вульгарность и фривольные шутки мужчин. Ласковые щипки солдат и сердитые крики полковых дам вызывали у тех и других только смех. Но никто не решался дотронуться до Хелвис — горе, как невидимый щит, ограждало ее от насмешек. Ее взгляда, полного тихой печали и отрешенности даже в те минуты, когда она наливала вино солдатам, было достаточно, чтобы осадить самого ретивого ловеласа.

Все больше и больше вина прибывало на столы, а еды приносили все меньше и меньше. С самого начала пиршество не было тихим, а под конец гуляки совсем разбушевались. Римляне и намдалени обучали друг друга своим родным ругательствам, пытались научить петь свои песни и неуклюже повторяли незнакомые па чужих танцев. За столом вспыхнуло несколько драк, но соседи быстро погасили их — добрые чувства были слишком сильны в этот день, чтобы начинать ссоры.

Все больше посторонних присоединялось к пирующим. Скаурус увидел за одним из столов Тасо Ванеса — с кружкой в одной руке и куриной ногой в другой. Он махнул послу Катриша, и тот стал протискиваться через толпу.

— Мне приятно, что ты все еще хочешь иметь со мной дела, — сказал Тасо трибуну. — Особенно если вспомнить, что в нашу последнюю встречу я удрал.

Марк уже достаточна выпил, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи.

— Забудь об этом, — сказал он великодушно. — Тогда мы приходили за Авшаром, а не за тобой.

Он тут же вспомнил о неудачной погоне, посуровел и остановился, решив, что сморозил глупость. Ванес, как маленький шустрый воробей, с улыбкой покосился на римлянина.

— Как интересно, — произнес он. — Меньше всего я ожидал увидеть тебя пирующим с намдалени.

— Почему бы тебе не заткнуться, Тасо? — спросил Сотэрик, но по его не слишком сердитому тону было ясно, что он и сам понимал бесполезность просьбы. Он, очевидно, хорошо знал Катриша и, как многие здесь, привык к его замечаниям. — Я думаю, ты болтаешь только для того, чтобы слушать самого себя.

— Разве может быть лучший повод для разговора? — улыбнулся Ванес. Он добавил бы еще что-то, но Марк, любопытство которого было растревожено замечанием посла, перебил его:

— А чем плохи эти ребята? — спросил он, показывая рукой на пирующих. — Мы как будто ладим друг с другом. Разве в этом есть что-то предосудительное?

— Спокойно, спокойно. — Посол предупреждающе коснулся руки Марка, и тот сообразил, что слишком громко говорит. — Почему бы нам не предпринять небольшую вечернюю прогулку? Цветущий жасмин в это время года особенно приятен, не правда ли? — Он повернулся к Сотэрику. — Не волнуйся, мой друг-островитянин. Я не собираюсь очистить его кошелек — ведь именно этим ты думал заняться позднее?

Сотэрик пожал плечами. Он был слишком занят разговором со своим соседом-земляком, который излагал какие-то соображения касательно охотничьих собак.

— Я не люблю собак с кривым косом, — говорил он. — У этой породы слишком маленькая пасть, им трудно удерживать добычу. Кроме того, глаза у них серые, а это признак плохого зрения.

— Не очень-то я тебе верю, — сказал Сотэрик, покачиваясь. Чем больше он пил, тем сильнее становился его акцент. — Я слышал, что у гончих с серыми глазами хороший нюх.

Испытывая весьма слабый интерес к охотничьим собакам, Марк с удовольствием последовал за Тасо Ванесом, и они вышли за пределы освещенного двора, в темноту. Посол без умолку болтал о ночных цветах и прочей чепухе, пока они не добрались до места, где их уже не могли услышать. Как только Ванес убедился в этом, его манеры и голос резко изменились. Внимательно посмотрев на римлянина, он сказал:

— Я должен еще решить, кто ты — умнейший человек или величайший дурак из всех, которых я когда-либо встречал.

— Ты всегда говоришь загадками? — спросил Марк.

— Почти все время — это хорошая практика для дипломата. Забудь обо мне, лучше посмотри на себя. Когда ты встал с мечом против Авшара, я был уверен, что наше знакомство на этом и прекратится. На ты победил, и, кажется, знал, что делал. А теперь — это!

— Что — это? — переспросил трибун в полном недоумении.

— Ты и твои солдаты победили намдалени в учебном бою. Прекрасно. Этим ты польстил Нефону Комносу и сделал приятное Императору. Солдаты Княжества — хорошие воины; Маврикиос будет рад узнать, что теперь у него есть преданные солдаты, которые могут выстоять против них в случае необходимости. — Он поднял палец в предостерегающем жесте и ткнул в грудь Скаурусу. — А предан ли Императору ты? Ты разбил их, что же дальше? Ты хвастался своей победой? Нет. Ты уселся с ними за один стол, ты пьешь их вино, как будто вы с намдалени — лучшие друзья. Ты хочешь заставить Императора волноваться? Или ты думаешь, Сфранцез будет теперь относиться к тебе лучше? После той рыбки, которой он угостил тебя на банкете — сомневаюсь! Да-да, я видел, как ты тогда мялся, а ведь пищеварение, кажется, не доставляет тебе особенных хлопот.

— Какое отношение Сфранцез имеет к… — начал Скаурус и тут же замолчал, не закончив вопроса, потому что уже понял, каким будет ответ. Намдалени были наемниками, и это говорило о многом. Иностранных солдат принимает на службу не Император и не те, кто поддерживает его. Это работа чиновников и высшей столичной знать Они использовали наемников для того, чтобы сдерживать Гавраса и самим управлять Империей. Во главе же этих людей — Варданес Сфранцез.

Он выругался по-видессиански — для Тасо Ванеса, а потом по-латыни, чтобы отвести душу.

— Я вижу, теперь ты меня понял, — сказал Ванес.

— Но ведь это всего лишь пирушка… — запротестовал Скаурус.

Тасо Ванес удивленно поднял брови. Комментариев больше не требовалось. «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты!» — трибун прекрасно помнил эти слова. Сам Цезарь, когда был молодым, попал под подозрение, потому что был знаком с Марием, возглавлявшим побежденную фракцию. А ведь Марк не отрицал своей симпатии к намдалени. Их подход к жизни напоминал тот, что был принят у римлян. Они смотрели на вещи по-деловому, не страдали чувствительной гордостью и не носились с религиозными фантазиями, как видессиане. Не было у них и мрачных мистических воззрений, как у халога. Люди Княжества делали свое дело как можно лучше, а их взгляды хорошо согласовывались с учением стоиков, столь близким Марку. Были и другие причины, которые он держал про себя.

Он ответил:

— Сейчас уже слишком поздно тревожиться, не правда ли? И потом, почему ты предупреждаешь меня? Ведь мы с тобой почти не знакомы.

Ванес громко рассмеялся; как и у Патриарха Бальзамона, смех его был веселым и немного ироничным.

— Я занимаю свой пост в этом городе вот уже восемь лет. Это, конечно, не самый большой срок. Гавтруз, например, здесь на два года дальше. Но я знаю всех, и все знают меня. Мы, послы, давно все постигли: как играть, какими трюками пользоваться, как торговаться, когда уступать, и в большинстве своем мы страшно скучаем. Во всяком случае, я. А с другой стороны, ты и твои римляне (он увидел, как Марк вскинул брови) — новые кости на игральной доске. Тяжелые кости, к тому же.. Многое будет зависеть от того, что вы выбросите: единицы или двойные шестерки. — Он почесал свою куцую бородку. — Пора нам возвращаться. Сотэрик, я полагаю, не может вечно говорить о гончих собаках с кривым носом.

Он пошел к пирующим, оставив за Скаурусом выбор — возвращаться или уйти в свою казарму. И Марк решил возвратиться. Тасо Ванес удовлетворенно хмыкнул, когда они подошли к столам.

— Несколько рано, — сказал он. — Но не слишком. Слишком рано лучше, чем слишком поздно, иначе мы не сможем найти места для игры или же ставки будут уже не по карману.

Наблюдая за сценами, которые предстали их взору, Марк еще раз подумал о характере намдалени. Почему они любили игру — потому что верили в игрока-Фоса, которого придумали их теологи, или просто потому, что родились для азарта? Сейчас он мог держать пари на последнее — и, скорее всего, нашелся бы намдалени, готовый поспорить с ним.

Большая часть столов и скамей исчезла, а вместо них прямо на земле начертили круг для игры в кости, рулетку, расставили мишени для метания ножей, а также кегли. Как и ожидал Скаурус, он увидел здесь Горгидаса. Грек был мастером игры в коттабос, в которой требовались опытность и практика. Марк сунул руку в свой кошелек и посмотрел, много ли при нем денег. Как он и думал — несколько бронзовых монет странной формы, с десяток серебряных и шесть золотых, последние чеканились размером с ноготь большого пальца. Более старые, потертые монеты были сделаны из хорошего чистого золота, а новые — с добавками серебра или меди. Формально курс их был одинаков, но трибун знал, что на рынке старые ценились куда больше.

Видессианские правила игры в кости (как он узнал за долгую зиму в Имбросе) отличались от тех, что были приняты в Риме. Две единицы («солнышки Фоса», как их называли) были самыми высокими номерами в игре. Можно бросать кости, пока не придут противоположные номера («демоны») или двойная шестерка — тогда ты проиграл. Были и маленькие ставки — сколько раз ты сможешь выкинуть кости, какие очки наберешь и так далее, в общем, все, что только сможет изобрести ум игрока.

Первый бросок был удачным. Скаурус бросил кости еще три раза, дважды получив «солнце», пока наконец не выбросил «демонов». Ставка возросла, и он выиграл, правда, почти тут же все спустил — на него с усмешкой глядели две шестерки.

Крики одобрения и хлопки ладоней донеслись из круга, где играли в коттабос. На мгновение Марк оторвался от костей и увидел то, что ожидал увидеть: Горгидас стоял, широко расставив ноги, и готовился швырнуть палку в кегли, выигрывая, наверное, уже в десятый раз, никак не меньше. Если бы он не был сейчас навеселе, половина намдалени ходили бы в его должниках еще до того, как закончится ночь.

Скаурус немного выиграл и немного проиграл. Он полностью сосредоточился на своем круге для игры в кости, на деньгах, лежащих рядом, и на костях, которые бросали мужские руки — руки, берущие фишки или сгребающие выигрыш. Неожиданно в круг потянулась нежная, тонкая в запястье женская рука с крашеными ногтями и изумрудным перстнем на длинном пальце. Ошеломленный Марк поднял глаза и увидел Комитту Рангаве. За спиной ее стоял Туризин Гаврас. Севастократор был одет в простую тунику и штаны и, видимо, находился здесь довольно долго. Комитта истолковала удивление римлян по-своему. Весело улыбаясь, она произнесла:

— Я знаю, это не принято, но я так люблю играть. Вы не возражаете? — Судя по ее тону, лучше было бы не возражать.

Он пожал плечами.

— Разумеется, моя госпожа.

Да и как он мог отказать подруге Севастократора?.. Она выиграла дважды, на третий раз проиграла все, сердито бросила кости и выругалась а необычайной для женщины легкостью. Игроки ухмыльнулись. Кто-то нашел еще пару костяшек, и с этого момента она была безоговорочно принята в компанию игроков.

Имея при себе немало денег, и постоянно повышая ставки, Туризин мог легко вытеснить остальных игроков. Памятуя о том, как он поставил сто золотых в споре с Варданесом Сфранцезом, Марк знал, что Севастократор был не прочь играть очень крупно. Но имея дело с людьми, ограниченными в средствах, он довольствовался тем же, что и они — тут рискнуть золотым; там горстью серебра. Он проигрывал с таким серьезным видом, как будто игра шла по меньшей мере на целые провинции. Все, что делал Туризин, он делал умело. Он был хитрым игроком, и вскоре хорошая кучка золотых выросла перед ним.

— Ты что, приставляешь им меч к горлу, или они нарочно проигрывают тебе? — спросил кто-то.

Марк удивился, увидев нависшего над Севастократором Маврикиоса Гавраса. Император был одет так же просто, как и его брат, и сопровождали его только двое телохранителей-халога.

— Ты никогда не научишься ценить опыт, — возразил Туризин и радостно ухмыльнулся, выиграв еще одну ставку: его соперник намдалени выбросил «демонов».

— Подвинься и дай своему старшему брату показать тебе, как это делается. Я слушал своих счетоводов и сборщиков налогов весь день и сыт по горло их замечаниями. «Прощу прощения, Ваше Величество, но в настоящее время я не могу порекомендовать вам этого». Ба! Иногда я думаю, что дворцовые церемонии — это медленный яд, придуманный бюрократами для того, чтобы доводить императоров до смерти. — Он усмехнулся Марку. — Моя дочь говорит, что это не так, но я ей больше не верю.

Он пробормотал «спасибо, милая» и взял кружку вина из рук прислуживавшей девушки. Девушка чуть не споткнулась, когда увидела, кому она протягивает вино.

Маврикиос мог не доверять намдалени, когда дело касалось интересов Империи, но он совершенно не боялся оставаться среди них.

Гаврасы, разумеется, ставили на разных игроков. Туризин, как и раньше, с легкостью выигрывал.

— Возвращайся к своим чиновникам и чернильным крысам и оставь кости людям, которые знают в них толк, — сказал он. — Ты скорее услышишь, как мертвец пукнет, чем выиграешь у меня медяк.

Маврикиос фыркнул:

— Даже слепая свинья иногда спотыкается о желудь… Ага, ну что я говорил!

Марк, против которого ставил Туризин, выбросил два «солнца». Император протянул брату раскрытую ладонь. Пожав плечами, Туризин отдал ему деньги.

Вскоре Марк пришел к выводу, что этим двоим не стоит играть друг против друга. Они настолько остро переживали свои удачи и неудачи, что принимали выигрыш как личное оскорбление. Их шутки быстро стали злыми. Оба игрока нервно облизывали губы, ожидая броска кубиков; ставки их были намного выше, чем у любого из игравших. Вскоре наступила очередь Туризина лезть в кошель — он проиграл весь свой выигрыш.

Маврикиос ошеломленно уставился на монеты.

— Что это? — спросил он, бросая часть своего выигрыша на землю. — Ты платишь мне деньгами Казда?

Туризин опять пожал плечами.

— Для меня это просто золото, к тому же более чистое, чем наше, если уж на то пошло.

Он подобрал монеты с земли и бросил их в толпу. Судя по радостным крикам, щедрость его не пропала даром. Увидев на лице брата странное выражение, Туризин сказал:

— Если я не имею права оплатить проигрыш, то на что мне тогда деньги?

От раздражения Маврикиос побагровел.

Все, кто стали свидетелями этой стычки между братьями, поспешно сделали вид, что ничего не заметили. Тем не менее дружеские взаимоотношения между игроками рухнули, и Марк не слишком огорчился, когда через несколько минут игра прекратилась. Из ссоры Императора с братом люди сделали не очень веселые выводы, и Маврикиос знал, что скоро их словесный поединок будет преумножен и разукрашен слухами.

Неторопливо поднимаясь по широкой лестнице большого дворца, который был частью дворцового комплекса, Марк с любопытством думал о том, сколько же сплетен разошлось по городу за эти дни. Впереди него быстро шагал худой писец, который принес Скаурусу приглашение явиться сюда — и вот он здесь, в помещении, куда даже и не думал попасть, в кабинете Варданеса Сфранцеза.

— Сюда, пожалуйста, — сказал писец, когда они поднялись наверх. Они прошли мимо нескольких больших комнат, через открытые двери которых Скаурус мог увидеть целые отряды писцов, склонившихся над табличками, пергаментом и дощечками с костяшками, на которых видессиане считали с невероятной быстротой. В казарме он чувствовал себя намного лучше. Сейчас, увидев в этом нервном центре Империи чиновников за работой, трибун не мог не признать его средоточием власти и силы.

У двери, к которой приближался Марк, стояли на часах двое плотных невысоких кочевника из степей Падрайи. Их лица, пустые от скуки, приняли настороженное выражение. Со дня своего прибытия в Видессос Скаурус не хотел иметь с каморами ничего общего. Было очевидно, что они чувствовали себя униженными из-за того, что один из них опозорил себя, став орудием в руках Авшара. Мрачные взгляды, которые кочевники бросали на него, лучше всяких слов сказали Марку о том, что каморы скорее предпочли, чтобы их соотечественник всадил свой дьявольский кинжал с демоном на рукоятке в грудь римлянина.

— Господин хочет видеть этого? — спросил один из них сопровождающего чиновника, нарочито пренебрежительно указав пальцем на Скауруса. — Ты уверен?

— Конечно, уверен, — сердито буркнул чиновник. — А теперь отойдите в сторону, вы, оба! Вмешиваясь в чужие дела, благодарности не заработаешь!

Подчеркнуто медленно каморы отошли от двери. Когда Скаурус проходил мимо них, один из часовых странно булькнул, имитируя хрип умирающего, у которого перерезано горло. Это было настолько жутко и так походило на настоящий хрип, что трибун невольно содрогнулся. Солдат ядовито ухмыльнулся.

Разгневанный тем, что проявил слабость при варваре, Скаурус вошел в кабинет Севастоса, готовый ко всему. Когда чиновник объявил имя трибуна, Марк поклонился так же аккуратно и четко, как поклонился бы Императору — он не хотел, чтобы малейшее нарушение этикета дало Сфранцезу хоть небольшое превосходство.

— Входи, входи, ты всегда желанный гость, — сказал Севастос. Как всегда, его глубокий мягкий голос не выражал ничего, кроме воспитанности и вежливости. Прежде чем Марк успел собраться с мыслями, второй находившийся в кабинете человек неожиданно соскочил со своего кресла и бросился навстречу трибуну.

Он был высок, худощав и неуклюж; на вид ему было не больше двадцати двух — двадцати трех лет. Лицо его обрамляла курчавая бородка. Он крепко сжал ладонь трибуна и дружески потряс ее.

— Великолепный бой, просто великолепный! — вскричал молодой человек и добавил: — Я видел, как ты побил намдалени. Если бы это была настоящая война, а не спортивное состязание, земля превратилась бы в губку, пропитанную их кровью. Великолепно, — повторил он.

— Да, конечно… — пробормотал Скаурус, совершенно растерявшись и не понимал, как этот безнадежно штатский человек может говорить о войне, да еще в таких выражениях.

Варданес Сфранцез сухо кашлянул.

— Одной из причин приглашения, мой чужеземный друг, стало искреннее желание познакомить тебя с моим племянником, спафариосом Ортайясом Сфранцезом. После твоей победы он только и говорит, что об этом, и умолял меня пригласить командира римлян.

В буквальном переводе звание «спафариос» означало «носитель меча», однако на самом деле оно соответствовало секретарской должности. В случае с Ортайясом именно так и было. Казалось, даже просто носить меч — и то представляло для него серьезное испытание. Однако он был возбужден до предела.

— Я был потрясен, увидев, как удачно ты отразил атаки намдалени пешим строем, — заявил он. — В своем «Искусстве ведения войны» Миндес Калокирес рекомендует сперва осыпать их стрелами со значительного расстояния и поясняет, что в рукопашном бою они непобедимы. К величайшему сожалению, вот уже сто лет, как он лежит в могиле. А мне было бы чрезвычайно интересно услышать его замечания по поводу твоего боя!

— Это было бы интересно, ваша светлость, — согласился Скаурус, не уверенный в том, что правильно понял речь Ортайяса. Юный дворянин говорил очень быстро и вдобавок к этому — с сильным акцентом. К тому же он обожал пышные слова, что было серьезным испытанием для не слишком сильного в видессианском языке трибуна.

— Калокирес — наш величайший военный историк, — вежливо пояснил дядя Ортайяса. — Господа, прошу садиться. Скаурус (по-видессиански это имя прозвучало как «Скаврос»), попробуй вина, если хочешь. Это чудесная лоза из западных провинций Рабан, в эти тяжелые времена она попадает к нам очень редко.

Бледно-розовое вино полилось в бокал из изящного алебастрового кувшинчика. Марк глотнул в знак вежливости, затем еще раз — уже с удовольствием, оценив прелесть букета, — это вино было, пожалуй, лучшим из всех, что ему доводилось пробовать в Видессосе.

— Я так и знал, что тебе понравится, — сказал Варданес. — Оно немного пряно для меня, я больше люблю простые вина, но довольно приятно на вкус и для разнообразия неплохо.

Скаурус посмотрел на Севастоса взглядом, в котором смешались недоверие и восхищение. Севастосу было бы нелегко согласиться с трибуном в вопросе о вкусе вина. Очевидно, Сфранцез просто хотел снять напряженность. Но Марк все больше терялся в догадках — чем же вызвана эта неожиданная встреча? Как бы то ни было, Севастос не спешил начинать беседу. Он обаятельно-вежливо поболтал о сплетнях, дошедших до него за несколько последних дней, не пожалев даже своих знакомых-чиновников.

— Есть такие, — заметил он, — кто думает, что отметка о получении денег, проставленная в бухгалтерской книге, сама по себе уже деньги. — Поднеся бокал к губам, он продолжал: — Требуется только один глоток вина, чтобы убедиться, насколько глупы эти люди!

Трибун согласился с ним, но при этом заметил, как властно сжала рука Сфранцеза полированную поверхность бокала.

Кабинет Севастоса был украшен богаче, чем личные покои Маврикиоса Гавраса. Со стен свисал шелк, расшитый золотыми и серебряными нитями, дорогие диваны были обиты красивыми тканями, кресла из черного дерева инкрустированы костью и самоцветами. И все же главным здесь было не стремление к чистой роскоши. Это было жилище человека, который ценил комфорт и удобства, но не стал их рабам.

В Риме Марк знал людей, которые устанавливали на своих виллах рыбные пруды, но он никогда не видел такого интересного аквариума как тот, что стоял на столе Сфранцеза — круглый, с плоским основанием стеклянный шар, в котором вверх-вниз сновали несколько ярких рыбок, терявшихся в зелени водных растений. Глаза трибуна непроизвольно возвращались к стеклянному шару, и Сфранцез с удовольствием наблюдал за своими маленькими рыбками в их невесомом на вид жилище. Он заметил взгляд Скауруса.

— Один из моих слуг занимается только тем, что ловит мух на корм рыбкам. Он уверен, что его хозяин сошел с ума, но я плачу ему достаточно, чтобы он молчал и делал свое дело.

К этому моменту римлянин уже решил, что приглашение Сфранцеза было ничем иным, как обычным официальным визитом. Он уже собирался произнести какое-нибудь вежливое извинение, сопроводив его жалобой на нехватку времени, и откланяться, когда Севастос вдруг заметил:

— Я рад, что после этого боя не начались трения между вами и намдалени.

— О, да! Это очень, очень радует! — с энтузиазмом подхватил Ортайяс. — Их свирепость известна так же хорошо, как их нечувствительность к боли и лишениям. Но когда эти качества соединяются с хорошей выучкой, с вашими знаниями, ринллне…

— Римляне, — поправил его дядя.

— Прощу прощения, — сказал Ортайяс, покраснев. Немного запнувшись, он закончил самой простой фразой, которую Скаурус услышал от него: — Вы будете прекрасно сражаться за нас!

— Я надеюсь на это, ваша светлость, — ответил Марк. Заинтересованный репликой Варданеса касательно островитян, он решил задержаться несколько дольше. Возможно, Севастос в конце концов скажет ему, чего он от него хочет.

— Мой племянник прав, — сказал Сфранцез. — Будет очень печально, если между вами и намдалени начнутся ссоры. Они верно служили нам в прошлом, и того же мы ожидаем от вас. В армии и без того слишком много вражды, слишком много трений между местными солдатами и наемниками. Каждый солдат — это наемник, но для некоторых «Император» и «тот, кто платит» — понятия равноценные.

Трибун сжал пальцы, но ничего не ответил. Последнее замечание Севастоса, как он для себя решил, было чепухой, но чепухой опасной, если уж на то пошло. Кем бы он ни был, Варданес Сфранцез, но только не глупцом. Недоумение вызвали только слова «мы» и «нам». Имел ли Севастос в виду чиновничью фракцию, или он выступал как премьер-министр Империи, или вообще как правитель, говоря о себе во множественном числе?.. Интересно, знал ли сам Сфранцез ответ на этот вопрос?

— Печально, но правда, — продолжал Сфранцез. — Иностранные солдаты не слишком беспокоятся об Империи. Что поделать, их слишком часто используют против местных повстанцев, используют те, кто, даже сидя на троне, выказывают не больше достоинства, чем их предки, сидевшие на соломенных подстилках в воровских трущобах.

В первый раз он чуть-чуть приоткрыл карты.

— Безродные ублюдки! — взорвался Ортайяс. — Никакого благородства! Никакого! Подумай только, прапрадед Маврикиоса Гавраса был пастухом, в то время как мы, Сфранцезы…

Ледяной взгляд Варданеса остановил его на полуслове.

— Опять прошу простить моего племянника, — мягко сказал Севастос. — Он говорит с обычной для его возраста горячностью и немного преувеличивает. Род Его Императорского Величества имеет двухсотлетнюю историю.

Но по иронии, звучавшей в его голосе, было ясно, что этот срок Варданес не считает достаточным. Разговор снова вернулся к пустякам и на этот раз окончательно.

«Странная, полная недоговоренности встреча», — думал Марк, шагая назад в казарму. Он ожидал, что Севастос откроется больше, но, с другой стороны, не было никаких оснований откровенничать с человеком, который, возможно, находится по другую сторону баррикады. Опять же, одной неосторожной фразой Ортайяс сболтнул больше, чем хотел сказать его дядя. И еще кое-что понял трибун. Во-первых, знакомство с Тасо Ванесом было очень удачным. Маленький катриш знал о видессианских делах почти все и этими знаниями делился с трибуном. А во-вторых, он понял, почему так не доверял Варданесу Сфранцезу. В характере Севастоса было наслаждаться созерцанием маленьких беспомощных созданий, запертых в прозрачной, но очень крепкой клетке.

8

Всего несколько недель прошло после громогласного объявления войны Казду, и Видессос наполнили солдаты, прибывшие в столицу для подготовки к кампании. Сады, парки и другие открытые места, которые так украшали город, превратились в военные лагеря. Палатки выросли в изобилии, как грибы после дождя. Не было такой улицы, по которой толпами не ходили бы солдаты, расталкивая прохожих, покупал вино, закусывая, или слоняясь в поисках женщин… или просто глазея в изумлении на чудеса столицы.

Теперь солдаты прибывали каждый день. Император вызывал их из отдаленных округов, которые, как он полагал, находились в безопасности. Сто человек прибыло оттуда, сто — отсюда, четыреста — совсем издалека. Скапти, сын Модольфа, был среди них. Даже мрачные халога признавали, что столица стала менее приятным местом, чем Имброс.

Но не только солдаты Империи переполнили Видессос до предела. Как и было обещано, Маврикиос отправил своим союзникам послание, в котором просил нанять ему солдат для войны против Казда. Это послание было встречено с энтузиазмом. Видессианские корабли отплывали из Присты, сторожевого города-порта на северном побережье Видессианского моря, и возвращались, везя в столицу солдат-каморов и их невысоких степных лошадей. Специальным указом кочевникам было разрешено пересекать реку Астрис. Они прибыли с юга Империи, двигаясь по побережью тем же путем, который проделали римляне, когда шли из Имброса. Их сопровождали видессианские солдаты, которые следили за тем, чтобы кочевники не грабили крестьян.

Катриш, границы которого проходили по восточной окраине Империи, направил в Видессос отряды легкой кавалерии. По вооружению и обличью эти люди казались чем-то средним между имперскими солдатами и простыми кочевниками, с которыми они смешали свою кровь много лет назад. Большинство из них очень тепло отзывались о Тасо Ванесе. Скаурус познакомился с ними на одном из празднеств, которое устроил посол Катриша. Особенно памятной сделал эту ночь Виридовикс, который выкинул одного катриша прямо через толстую дверь винной лавки, забыв ее предварительно открыть. Ванес оплатил разбитую дверь и прочее из своего кармана, объявив:

— Сила, подобная этой, должна быть в почете.

— Фуш! — запротестовал кельт. — Этот парень родился дураком, что доказывает крепость его черепа. Я сделал это только потому, что он упрямый баран. Другой причины не было.

Боевому призыву Империи последовали и намдалени. Хорошо сложенные, крепкие парни из Княжества привели в Видессос два больших отряда, готовых драться с каздами. Но доставить их в столицу оказалось непросто. Намдален и Империя слишком часто оказывались противниками, чтобы полностью доверять друг другу. Маврикиос, хотя и обрадованный дополнительной силой, был не слишком счастлив видеть в своей гавани корабли намдалени, потому что опасался, как бы пиратские наклонности не взяли верх над добрыми намерениями. Поэтому союзники были высажены на острове Ключ, а в столицу они прибыли уже на имперских судах. Тот факт, что они полностью согласились с такой транспортировкой, убедил Марка в том, что опасения Гавраса были обоснованы.

— Верно, — согласился Гай Филипп. — Они даже не пытаются притвориться невинными ребятами. Будь у них хоть малейшая возможность, они скинули бы Маврикиоса, не задумываясь. А он это знает, и им тоже известно, что он это знает. На таких условиях вполне можно сосуществовать.

Для римлян весна и раннее лето стали временем поисков своего места в этом новом для них мире. Их положение в армии никогда не оспаривалось, особенно после победы над намдалени. Марк стал признанным авторитетом в вопросах пехотной тактики. Почти ежедневно высокопоставленные видессиане или офицеры-наемники появлялись на тренировках римлян, наблюдая и задавая вопросы. Это приятно щекотало самолюбие трибуна и несколько льстило ему. Ирония же заключалась в том, что он не был профессиональным военным. Когда Марк отлучался, роль инструктора брал на себя Гай Филипп, который объяснял гостям, что именно сейчас происходит. Старший центурион неплохо ладил с профессионалами в военном деле, но не выносил дураков. После одной из таких встреч он спросил Скауруса:

— Кто этот щупленький, плохо выбритый пацан, который все время крутится под ногами? Ну, этот, с книгой под мышкой.

— Ортайяс Сфранцез? — переспросил Марк, томимый дурным предчувствием.

— Ага Он хотел узнать, как я готовлю солдат перед боем. До того, как я успел открыть рот, он начал речь, которую, скорее всего, сам и написал, глупая кукла. Чтобы выиграть сражение после такой речи, он должен повести за собой как минимум полубогов.

— Я надеюсь, ты ему этого не сказал?

— Я? Я сказал ему, что он должен поберечь эту речь для врага — она утомит его до смерти, измучает скукой, и он победит, не начав сражения. Он сразу же ушел.

В течение нескольких следующих дней трибун ожидал найти в пище для своих легионеров яд или, по крайней мере, получить выговор от дяди Ортайяса. Но ничего не случилось. Или юный Сфранцез не рассказал Севастосу о постигшем его конфузе, или его дядя решил, что Ортайяс слишком часто лезет не в свои дела и чересчур уж любопытен. Скорее всего, последнее — его дядя был слишком умен, чтобы раздувать такие мелочи.

Подобно тому, как римляне оказывали влияние на облик и практику видессианской армии, жизнь в Империи стала изменять их обычаи и нравы. К удивлению трибуна, многие легионеры начали поклоняться Фосу. Правда, Марк ничего не имел против религии Видессоса, но это почему-то его задело. Он боялся, что переход к новому богу станет первой ступенькой на пути к полному забвению Рима. Гай Филипп разделял его опасения.

— Мне тоже не нравится, когда наши парни говорят: «Чтоб тебя Фос испепелил!» — если ты случайно наступил им на ногу. Надо запретить эту чепуху немедленно!

Желая услышать еще чей-нибудь совет, трибун обратился с теми же рассуждениями к Горгидасу. Со странной усмешкой тот отозвался:

— Приказать? Запретить? Не будь дураком. Ты можешь приказать солдату все, что угодно, но даже твой центурион с его железным кулаком не сможет приказать им не думать. А если он попытается это сделать, они тотчас перестанут повиноваться. Но если они откажутся выполнить один приказ, кто поручится, что они не сделают этого снова? Легче всего ехать на лошади в том направлении, куда ее тянет.

Скаурус чувствовал в словах врача здравый смысл. Грек сказал то, о чем Марк и сам догадывался. Но уверенность, прозвучавшая в его последней фразе, перевернула мысли трибуна вверх дном:

— Разумеется, мы забудем и Рим, и Грецию, и Галлию.

— Что? Никогда! — произнес Марк почти яростно.

— Брось, не говори так. В глубине души ты знаешь, что я прав. Спроси у своего сердца, и ты получишь ответ. Я не имею в виду память о том мире, который для нас потерян, это невозможно. Но пройдут годы, и Видессос медленно, незаметно наложит на нас свою руку. И вот придет время, когда ты обнаружишь, что забыл имена твоих друзей и близких… И это не слишком огорчит тебя. — Взгляд Горгидаса блуждал где-то далеко.

Трибун вздрогнул.

— Ты что, умеешь предсказывать будущее?

— А? Да нет, просто хорошо помню о прошлом. Однажды я вырвал свои корни из Эллады: покинул ее и стал врачом в Риме. Поэтому я понимаю то, что еще недоступно для тебя. И кроме того, — продолжал грек, — в наших рядах будет все больше и больше видессиан. Апокавкос уже хорошо вписался в наш строй, а ведь мы не сможем найти новых римлян, чтобы восполнить потери.

Скаурус ничего не ответил. Горгидас обладал даром говорить о вещах, о которых Марк предпочитал даже не думать. Он припомнил все, что случилось за последние шесть месяцев. Холодок безнадежности пробежал по его спине. «Ну что ж, — сказал он сам себе, — делай наилучшим образом все, что от тебя зависит». Это успокоило его. Проигрыш сам по себе не был позором.

Видессианские обычаи начали менять то, что Марк считал фундаментальной частью римского военного мышления, — отношение к женщинам. Армия Рима так часто находилась в походе, что легионерам запрещено было жениться, это расшатывало бы дисциплину. Ни видессиане, ни наемники этому правилу не следовали. Они много времени проводили в гарнизоне, и это давало им возможность заключать долгосрочные романтические союзы. В действующей армии это было бы невозможно. Трибун знал, что не сможет удержать своих людей от свиданий с женщинами Видессоса. Попытайся он сделать это, и его солдаты тотчас взбунтуются: ведь в соседних частях женитьба не возбраняется. Первая, а затем и вторая казарма (из тех четырех, что занимали римляне) были наспех разделены досками на отдельные клетушки. Прошло совсем немного времени — и первый римлянин уже хвастался, что станет отцом чудесного ребенка, который со временем займет его место.

Гай Филипп ворчал по этому поводу больше обычного.

— Я уже сейчас вижу, что с нами будет через год. Под ногами шныряют пацаны, солдаты затевают драки из-за того, что их матроны нынче не в духе. Великий Марс, куда мы катимся?

Чтобы рассеять эти жуткие предчувствия, центурион гонял легионеров больше обычного.

Скаурус тоже сторонился увлечений, однако он заметил: хотя у большинства намдалени были жены и подруги, эти привязанности отнюдь не вредили дисциплине. Он даже видел в этом свои преимущества. Имея за спиной семью, жизнь которой неразрывно связана с жизнью Империи, легионеры будут сражаться за Видессос еще яростнее. И все же он понимал, что эти семьи — еще один шаг к полному растворению в жизни Империи. Каждый раз, когда трибун видел римлянина, прогуливающегося с девушкой, он ощущал неизбежность того, о чем говорил Горгидас. Римляне были каплей чернил в огромном прозрачном озере, и капля эта неизбежно должна бесследно раствориться.

Среди всех новых солдат, прибывающих в столицу, ближе остальных были римлянам намдалени. Это немного смущало Скауруса, который был предан Императору и знал, что люди Княжества при первой возможности с радостью выпотрошили бы Видессос. Но игнорировать эту дружбу было невозможно — римляне и намдалени принимали друг друга, как давно разлученные родственники. Возможно, шутливый бой, который они устроили, сделал их дружбу проще и ближе; возможно, намдалени были более открыты, чем видессиане. Но так или иначе, легионеры всегда оказывались желанными гостями в казармах островитян.

Когда Марк поделился с Гаем Филиппом своими опасениями о том, что дружба с намдалени может поколебать добрые отношения с видессианами, тот положил руку на плечо командира:

— Ты хочешь иметь друзей везде, — сказал он назидательно, как старший брат младшему. — Я полагаю, сказывается твой возраст. Каждый, когда ему тридцать, думает, что друзья необходимы. Как только тебе стукнет сорок, ты убедишься, что они могут спасти тебя не лучше, чем любовницы.

— К воронам тебя! — воскликнул удивленный Марк. — Ты еще хуже, чем Горгидас.

Однажды утром Сотэрик, сын Дости, пришел в римскую казарму, чтобы пригласить офицеров на тренировку намдалени.

— Это правда, вы побили нас пешими, — сказал он. — А теперь вы увидите, каковы мы в нашей лучшей форме.

Марк уже успел оценить грозную кавалерию островитян. Он одобрял их стремление приблизить учения к настоящему бою — точно так же поступали и римляне. Но по кривой усмешке, которую Сотэрик пытался скрыть, Марк догадался, что это приглашение было каким-то особенным.

На краю учебного поля несколько каморов упражнялись в стрельбе. Их короткие двойные луки посылали стрелу за стрелой в набитые соломой круглые мишени. Кроме них и тех римлян, что пришли вместе с Марком, все остальные были намдалени.

На одном краю поля стояли длинные ряды квадратных мишеней, сделанных из жесткой соломы, на другом длинной цепью выстроились всадники. Люди Княжества оделись в полную боевую форму, их лошади, уздечки, попоны и седла были богато украшены золотом и зеленой тканью. Золотые ленты свисали со шлемов, копий и лошадиных попон. Поверх кольчуги каждый надел короткую тунику того же цвета, что и флаг у луки седла каждого всадника. Сотни копий, как одно, взметнулись вверх, приветствуя римлян.

— О, какое внушительное зрелище, — восхищенно произнес Виридовикс.

Скаурус подумал, что галл нашел самое подходящее слово — зрелище, представление, что-то, что было подготовлено заранее специально для них. Он решил подходить ко всему, что увидит, именно с этой точки зрения.

Предводитель намдалени рявкнул команду. Сотни сверкающих наконечников копий, каждое из которых было в два раза длиннее человеческого роста, опустились до уровня соломенных кубов, расставленных за четыреста шагов от всадников. Командир взмахнул рукой. Как снежная лавина, с грохотом срывающаяся с вершины Альп, конница ринулась вперед. Разбег был довольно медленным. Тяжелые кони не могли сразу набрать нужную скорость. Но с каждой минутой они мчались все быстрее и вот уже понеслись вскачь. Земля дрожала под их тяжелыми копытами, как барабан, подковы отбрасывали грязь и траву далеко в сторону. Марк попытался представить себя стоящим на месте соломенных тюков: вот он стоит, смотрит, как, раздувая красные ноздри, несутся кони, как приближается сверкающее железо копий… Кожа его покрылась мурашками при одной только мысли об этом. Интересно, многие ли смогут выдержать подобную атаку?

Когда наездники пробили себе путь через ряд соломенных тюков, мишени просто исчезли. Солома рассыпалась под копытами и летала теперь высоко в воздухе. Намдалени остановили лошадей и принялись вытряхивать ее из волос, смахивать с коней, со своей одежды.

Сотэрик выжидающе взглянул на Скауруса.

— Потрясающе! — сказал трибун вполне искренне. — Великолепное зрелище, замечательная демонстрация боевой силы. Не думаю, чтоб когда-нибудь я видел что-либо подобное.

— Да, вы, намдалени, — жестокие люди, — сказал Виридовикс. — Разметать в клочья бедную солому, которая не сделала вам ничего плохого.

Гай Филипп добавил:

— Если вы хотите вызвать нас на такой учебный бой, то придумайте что-нибудь другое. А я уж лучше посижу на песочке и отдохну, благодарю покорно.

Похвала ветерана вызвала довольную улыбку на лице Сотэрика, который просто расцвел от гордости.

И намдалени, и римляне решили, что день прошел очень удачно. Но в действительности старший центурион не слишком поразился увиденным.

— Не очень-то они дисциплинированны, пойми меня правильно, — сказал он Скаурусу, когда после обеда с островитянами они вернулись к себе. — А вот поступь, мерная, в такт, дает им превосходство. Самое главное — удержать их в самом начале атаки на твой строй.

— Ты так думаешь? — рассеянно спросил Марк. Он пропустил мимо ушей половину сказанного, чего обычно за ним не водилось. Должно быть, это было написано на его лице, потому что Виридовикс взглянул на него с неодобрением.

— Разговаривая с этим парнем о войне, ты теряешь время, — сказал он центуриону. — У него в голове нет ничего, кроме воспоминания о прекрасных голубых глазах. Это я точно тебе говорю. Она редкая красавица, римлянин, и я желаю тебе удачи.

— Хелвис? — спросил Марк, встревоженный тем, что его чувства так бросаются в глаза. И все же он попытался защитить себя. — Почему ты так думаешь? Ее не было сегодня за столом.

— Да, правда. И кого это огорчило? — Виридовикс попытался принять вид мудрого советчика и одновременно выразить на лице сожаление о бесполезности своих сонетов, но единственное, что он смог изобразить, была обычная ироническая ухмылка. — Ты на правильном пути, скажу я тебе. Действуя слишком упорно и слишком торопливо, ты ничего не добьешься, только оттолкнешь ее. Но эти сладкие медовые сливы, подаренные ее сыну… Ты настоящий хитрец! Если малыш полюбит тебя, то как же мать сможет сказать тебе «нет»? То, что ты переслал их через Сотэрика, только улучшит ее отношение к тебе. А это тоже не повредит.

— Не выдумывай ерунды! Если Хелвис не было за столом, то кому еще я мог дать сласти для мальчика, как не ее брату?

Однако цепляясь к мелочам, в глубине души он знал, что кельт был прав. Его неудержимо влекло к Хелвис, и это чувство осложнялось сознанием своей вины, хотя бы и случайной. И все-таки, когда он встретил ее несколько дней назад, она была спокойна и ни в чем его не винила. Сотэрик, разумеется, был бы слепым, если бы не заметил знаков внимания, которые Марк оказывал его сестре, но он ни разу не выразил неудовольствия по этому поводу, — многообещающий знак. А то, что его чувства, возможно (нет, наверняка), уже стали предметом сплетен среди солдат Видессоса, больно уязвило трибуна, который никому, кроме друзей, не раскрывался. Когда Гай Филипп вернулся к прерванному разговору, он вздохнул с облегчением.

— Надо усилить строй копейщиками и дать им хорошие длинные копья. Как только всадники подъедут ближе, твои расчудесные намдалени согреются по-настоящему. Лошади не настолько глупы, чтобы мчаться на острие.

Виридовикс с выражением посмотрел на центуриона.

— Ты — самый занудливый из всех людей, что я видел. Если ты не прекратишь болтать о каких-то жалких копьях, чтоб их взяла Эпона, мы утопим тебя в бочке с пивом.

— Когда-нибудь я утоплю тебяв бочонке с пивом, — сказал Гай Филипп, глядя ему прямо в глаза. — И тогда ты увидишь, хорошо ли я умею менять тему разговора.

Маврикиос готовился покончить с Каздом раз и навсегда, но западный противник Империи тоже не сидел сложа руки. Как обычно, орды диких кочевников передвигались по степи и через реку Егирд в северо-западную части страны — той, что когда-то была Макураном. Эту территорию Казд занял около ста пятидесяти лет назад. Каган Вулгхаш отнюдь не был дураком. Вместо того чтобы дать поселенцам осесть и начать нормальную жизнь, что могло помешать Казду, он постоянно изматывал их рейдами, обещая кочевникам добычу, славные битвы и помощь армии Казда. Кочевники, более подвижные, чем их противники, просачивались через горы Васпуракана, спускались в плодородные долины и внезапно нападали на крестьян, грабили, насиловали, убивали. Конница, словно поток воды, просачивалась в любые щели обороны и умела отступать там, где все пути к отступлению были отрезаны. И, к сожалению, это происходило слишком часто…

Во главе их стоял Авшар.

Марк ругался, а Нефон Комнос уверял, что первые донесения о нем были ложью. Но очень скоро им пришлось убедиться в том, что это правда. Слишком много беженцев, прибывших в Видессос, имея с собой только то, что они смогли унести на плечах, рассказывали о том, что с ними произошло, и это уже не оставляло места для сомнений. Князь-колдун даже не пытался скрыть свое присутствие. Наоборот, он выставлял себя напоказ, чтобы запугать своих врагов. В белых одеждах он ехал ка черном скакуне, который был в два раза больше обычных степных лошадей его солдат-кочевников. Меч его приносил гибель каждому, кто осмеливался сразиться с ним, а его большой лук посылал стрелы дальше, чем любой другой. Говорили, что тот, кого коснулись эти стрелы, умирал, даже если рана была совсем незначительна. Говорили также, что ни одно копье, ни одна стрела не могут коснуться его тела и один только вид колдуна повергает в ужас любых храбрецов. Марк вполне верил этому. Он помнил заклинания, разрушенные его мечом.

Лето вступило в свои права. Вожди на западе вели боевые действия против Казда, не получая поддержки из столицы. Никто из римлян не мог понять, почему Маврикиос, человек дела, ничего не предпринимает. Когда Скаурус заговорил об этом с Нэйлосом Зимискесом, тот ответил:

— Слишком скоро — хуже, чем слишком поздно. Шесть недель назад, даже три недели назад, я согласился бы с тобой. Но если все не уладится, то боюсь, не будет уже Империи и нечего будет спасать. Поверь мне, мой друг, все не так просто, как кажется.

Но когда Марк захотел узнать поближе о том, что происходит, Нэйлос ответил ему туманными заверениями, что все будет хорошо и уладится как надо. Римлянин понял одно: Нэйлос знает больше, чем собирается ему рассказать.

На следующий день Скаурус сообразил: нужно поговорить с Фостисом Апокавкосом. Он даже хлопнул себя по лбу. По правде говоря, бывший крестьянин так основательно влился в ряды римлян, что трибун часто забывал о том, что он не был с легионерами в лесах Галлии. Новое «подданство» — служба в римском легионе — сделало его более разговорчивым, чем Зимискеса.

— Знаю ли я, почему мы еще не выступили в поход? А ты хочешь сказать, что не знаешь этого? — Апокавкос уставился на трибуна. Он пощипал подбородок, как будто хотел дернуть себя за бороду и усмехнулся сам над собой. — Все еще не могу привыкнуть к этому бритью. Ответ на твой вопрос очень прост: Маврикиос не уйдет из города, пока не убедится в том, что останется Императором, когда придет пора возвращаться домой.

— Чума на эту политическую борьбу! Вся Империя в опасности, а они разбираются, кто должен сидеть на троне!

— Ты бы думал иначе, если бы сам сидел на троне!

На это Скаурус пытался возражать, но вовремя вспомнил историю последних десятилетий Рима. Слишком часто такое случалось и у него на родине. Войны против понтийского царя Митридата продолжались гораздо дольше, чем необходимо, только потому что легионы, сражавшиеся с ним, поддерживали партию Суллы или партию Мария. Но не только отсутствие общих вождей разобщало солдат, легионы часто возвращались из Малой Азии в Италию, чтобы принять участие в очередной вспышке гражданской войны. Видессиане были такими же людьми, как и все. И, видимо, не следовало требовать от них слишком многого. Они не могли не быть такими же глупцами, что и остальные.

— Похоже, ты понимаешь, что происходит, — сказал Апокавкос, видя, что Марк, скрепя сердце, вынужден был согласиться с ним. — Кроме того, если ты все еще сомневаешься в моих словах, то как ты объяснишь, почему Маврикиос оставался в городе весь год и не отправился воевать с Каздом? Тогда все было намного опаснее — он просто не осмеливался уехать.

Это многое объяснило римлянину. Неудивительно, что Маврикиос выглядел так мрачно, когда говорил, что раньше не мог напасть на Казд! В прошлом году сила Империи возросла, а перед лицом опасности со стороны Казда возросло и ее единство. Трибун понимал теперь, почему у Маврикиоса такие усталые, налитые кровью глаза — было странно, что он вообще мог спать.

Но власть и единство в Видессосе отнюдь не шли рука об руку. Марк еще раз убедился в этом через несколько дней. Трибун просил Апокавкоса время от времени узнавать, что делается на улицах города. Марк видел, как намдалени оставались в неведении относительно того, что происходит в городе вокруг них, как они питались неверными слухами. Он не хотел, чтобы с римлянами происходило то же самое. Донесение Фостиса заставило его благословить богов за свою предусмотрительность.

— Если бы это не касалось нас, то я, наверное, не стал бы говорить тебе все, — пробормотал Апокавкос. — Но я думаю, что в течение следующих нескольких дней нам лучше без особой нужды не показываться в городе. Поднимается недовольство против проклятых островитян, а слишком многие здесь считают, что римляне и намдалени идут в одной упряжке.

— Недовольство против намдалени? — спросил Марк. Фостис кивнул. — Но почему? Они иногда вздорили с Империей, это правда, но сейчас они пришли в город для того, чтобы воевать с Каздом.

— Их слишком много, и они слишком задирают нос, эти наглые варвары. — То, что Фостис так привязался к римлянам и перенял их обычаи, еще не говорило о том, что его симпатии распространяются на людей Княжества. — Но мало того, они заняли дюжину храмов для своих служб, проклятые еретики. Не успеешь оглянуться, как они начнут обращать добрых людей в свою веру. Так дело не пойдет.

Марк сжал зубы, чтобы не закричать. Неужели никто в этом фанатичном мире не может хотя бы ненадолго забыть о религии ради дела? Если Фос и в самом деле одержит победу над дьявольским наваждением, которому поклонялись намдалени, над Фосом-игроком, то эта победа в конце концов достанется Скотту. Когда римлянин сказал об этом Апокавкосу, тот ответил:

— Я ничего не знаю, но я скорее соглашусь, чтобы Вулгххаш завладел Видессосом, чем отдал бы столицу князю Томонду из Намдалена.

Разговор был бесполезен. Марк махнул рукой и ушел, чтобы предупредить Сотэрика. Но в казарме его не оказалось.

— Он у своей сестры, — сказал один из солдат, койка которого была рядом с койкой Сотэрика.

— Спасибо, — поблагодарил трибун и пошел вверх по лестнице. Как обычно, возможность увидеть Хелвис заставила его радоваться и волноваться. Он уже несколько раз находил предлог встретиться с Сотэриком только для того, чтобы увидеть и Хелвис, если она окажется неподалеку. «Но на этот раз, — напомнил он себе, — встреча с намдалени действительно была очень срочной. И очень важной».

— Клянусь Богом-Игроком! — воскликнул Сотэрик, когда увидел, кто постучался в дверь Хелвис. — А мы только что говорили о тебе.

Это походило на вежливое приглашение, и Марк не знал, что об этом думать.

— Ты не возражаешь против глотка вина? — спросила Хелвис. — Может быть, хлеба с сыром?

Она уже не была той ослепительной женщиной, которую Марк встретил несколько недель назад, но время, как это всегда бывает, оказало свое целительное воздействие. Выражение боли и печали на ее лице почти исчезло. Изредка ее прекрасные черты даже оживляла улыбка.

Из спальни в гостиную вбежал мальчик. В руках он сжимал маленький деревянный меч.

— Убей казда! — произнес он сурово и взмахнул мечом.

Хелвис схватила его и подбросила в воздух. Он взвизгнул от удовольствия и выронил свой меч.

— Еще! — крикнул мальчик. — Еще!

Но мать вместо этого сжала его в своих объятиях — он опять напомнил ей Хемонда.

— Иди погуляй, малыш, — сказал Сотэрик, когда племянник встал на ноги. Схватив меч, мальчуган умчался с такой же скоростью, с какой только что ворвался в комнату.

Вспомнив своих сестер, Скаурус подумал, что все дети этого возраста или крепко спят, или носятся как угорелые — середины не бывает.

Когда Мальрик ушел, Скаурус рассказал Сотэрику то, что он узнал от Фостиса Апокавкоса. Первой реакцией островитянина была не тревога, как ожидал трибун, а, скорее, глухая злоба.

— Пусть они приходят, эти дурни! — сказал он в возбуждении, ударяя кулаком по колену. — Мы очистим город от этих ублюдков и получим возможность воевать с Империей. Тогда Намдален, наконец, получит мантию Видессоса — почему бы и нет?

Скаурус поперхнулся, ошеломленно уставившись на него. Он знал, что люди Княжества недолюбливали Видессос, да и всю Империю, но себялюбие и чувство превосходства, прозвучавшие в голосе Сотэрика, были совершенно ненормальными.

Хелвис тоже в недоумении смотрела на брата.

Как можно мягче Марк пытался возвратить его к реальности.

— Ты хочешь захватить и удержать город, имея шесть тысяч солдат? — спросил он вежливо.

— Восемь тысяч! И некоторые из каморов присоединятся к нам, я уверен. Они любят пограбить.

— В этом я не сомневаюсь. И когда вы избавитесь от остальных кочевников, от императорских гвардейцев-халога, от сорока тысяч видессианских солдат, размещенных в городе, то все, что вам нужно будет сделать — это держать в узде целый город. Они возненавидят вас вдвойне — как еретиков и как завоевателей. Желаю тебе удачи: она тебе очень пригодится.

Офицер-намдалени вдруг стал похож на Мальрика с его деревянным мечом.

— Значит, ты пришел сюда не для того, чтобы предложить свою помощь в этом деле?

— Союзники? — В той битве, о которой грезил Сотэрик, Скаурус надеялся видеть римлян на другой стороне. Если бы Сотэрик это услышал, он разъярился бы еще больше. Трибун с усмешкой подумал о том, какие чувства обуревают сейчас намдалени. В латинском языке даже не было такого слова. Он нашел его в греческом — хабрис. «Как там писал поэт-трагик? Боги лишают разума тех, кого хотят уничтожить. Горгидас процитировал бы точнее», — подумал он.

Жестокий блеск в глазах Сотэрика немного потускнел, когда он увидел, что Марк не разделяет его радости. Он посмотрел на сестру, желая найти поддержку у нее, но Хелвис не глядела на него. Она была предана Намдалени не меньше, чем ее брат, но слишком хорошо видела реальное положение дел — слишком сложное, не оставляющее камня на камне от радужных надежд на завоевание города.

— Я пришел остановить мятеж, а не начать войну, — произнес Марк в полной тишине. Он искал хоть какую-нибудь причину, которая бы позволила Сотэрику достойно отказаться от своего безумного замысла. — Перед нами во всеоружии стоит Казд. В этой ситуации ни Намдален, ни Империя не могут позволить себе роскоши завести внутренние распри и биться на два фронта.

В его словах было достаточна горькой правды, и Сотэрик, усмехнувшись, задумался. Но его задумчивость не имела ничего общего с замешательством, а усмешка его больше напоминала рычание.

— Ну и что мы должны делать, по-твоему? Скрывать наши убеждения, нашу веру? Убегать от толпы, как последние трусы, — это вместо того чтобы как следует дать им по зубам? Видессиане не стыдятся тыкать нам в нос своими религиозными догмами. Я скорее буду драться, чем поклонюсь грязной толпе, и к черту все, что случится потом!

Гордость в его голосе смешивалась с отчаянием — в этой схватке поражение было неизбежным.

Марк попытался взывать к его здравому смыслу.

— Никто не требует от тебя, чтобы ты вставал на колени, — сказал он. — Прояви немного сдержанности, это убережет нас от больших неприятностей в будущем.

— Пусть проклятые индюки будут сдержанными, — злобно буркнул Сотэрик. «Индюками» в Княжестве называли фанатичных видессиан.

Горячность намдалени начала выводить из себя Марка.

— Это как раз то, о чем я тебе говорил, — сказал он. — Называй их «индюками» почаще, и у тебя появится повод для драки.

До этого момента Хелвис слушала спор брата с римлянином, не принимая ничьей стороны. Но теперь она сказала:

— Мне кажется, что вы оба видите только одну сторону вопроса. Городские жители, возможно, относились бы к нам лучше, если бы мы не тыкали им в лицо своей религией, до которой им нет дела. Но всему же есть предел!.. Если Император хочет, чтобы мы служили ему, то пусть он публично засвидетельствует свое расположение к нам. Тогда никто не посмеет нас оскорблять!

— Должен, должен, должен, — насмешливо повторил Сотэрик. — Он и пальцем не шевельнет ради каких-то наемников!

Нет, у Сотэрика на этот счет имелось другое мнение. Маврикиос или Туризин без колебания пожертвуют воинами Княжества, если намдалени помешают им воевать против Казда. Нефон Комнос тоже, не моргнув глазом, пожертвует ими: ведь они не видессиане. Намдалени были частью той силы, которую Варданес Сфранцез хотел использовать против Гаврасов, что правда, то правда, но популярность Севастоса была в городе слишком низкой, чтобы его желания могли что-то значить.

Но Хелвис нашла ответ, причем, такой умный, что Марк почувствовал себя дураком: и как он сам не додумался до этого!

— А как насчет Бальзамона? — спросила она. — Мне кажется, он честный человек, к тому же это один из тех, к кому прислушиваются видессиане.

— Индюшачий Патриарх, — презрительно сплюнул Сотэрик. — Любой жрец лучше пошлет нас сразу в ад, чем станет помогать нам.

— Когда речь идет о других жрецах — да. Но ведь Бальзамон не похож на других жрецов. Он никогда не преследовал нас, и ты знаешь это, — сказала Хелвис.

— Я думаю, что твоя сестра права, — поддержал ее Марк и рассказал об удивительной терпимости Патриарха Видессоса, в которой убедился во время их встречи в личных покоях Императора.

— Хм-м, — протянул Сотэрик. — Нетрудно быть терпимым за закрытыми дверями. Но сделает ли он такой шаг в открытую — вот в чем вопрос. — И он поднялся из-за стола. — Что ж, тогда нам следует поскорее найти Бальзамона. Я поверю вам только тогда, когда сам смогу убедиться в его терпимости.

Энергия, которую Сотэрик хотел выплеснуть на Видессос, теперь обратилась на его сестру и трибуна.

Хелвис задержалась лишь для того, чтобы позвать сына.

— Пойдем, Мальрик, нам нужно кое с кем встретиться.

Но и это было недостаточно быстро для Сотэрика, который продолжал с ворчанием выталкивать их из казармы.

Он шел так быстро, что вскоре их уже окружала городская суматоха. Резиденция Патриарха помещалась в северной части Видессоса, на территории Великого Храма Фоса. Римлянин, не будучи верующим, не сумел там побывать, но некоторые из легионеров, которые стали поклоняться Фосу, восхищались великолепием этого святилища. Шпили Великого Храма, завершенные золотыми шарами, были видны из любой точки города, но дорога к нему вела через немыслимый лабиринт узеньких улиц. Сотэрик уверенно показывал путь.

Марк видел, что жители города стали относиться к чужеземцам гораздо враждебнее. Ему показалось даже, что горожане демонстративно игнорируют их. Ни один торговец не вышел из лавки навстречу наемникам, бродячие разносчики еды и питья обходили их стороной, даже мальчишки не предлагали им остановиться в харчевне родителей. Трибун с улыбкой вспомнил, как его раздражало назойливое внимание людей после схватки с Авшаром. Теперь он получил то, о чем мечтал тогда, и это ему совсем не нравилось.

Мальрик был возбужден красками, звуками, запахами большого города, так не похожего на унылую казарму. Он старался идти в ногу со взрослыми, но очень уставал, поэтому они по очереди несли его на плечах. Он постоянно повторял: «Подсади меня! Спусти меня на землю! А это что такое?»

Все вокруг было для него интересно: серая в яблоках лошадь, прилавок, маляры, уличная девка в цветастых одеждах.

— А это что такое?

— Хороший вопрос, — хмыкнул Сотэрик, скользнув глазами по девушке, проходивший мимо. Племянник не слушал — маленький черный щенок с большими ушами уже завладел его вниманием.

Великий Храм Фоса стоял в гордом одиночестве посреди большой площади. Как и амфитеатр в дворцовом комплексе, эта площадь была главным местом собраний. Когда возникала необходимость, жрецы менее высокого ранга могли говорить с народом перед стенами храма, в то время как Патриарх обращал свою речь к немногочисленной группе избранных в самом храме.

Резиденция патриархов Видессоса находилась прямо у храма. Это было на удивление скромное здание. Зажиточные купцы возводили себе куда более просторные виллы. Но оно производило впечатление стабильности, уверенности, чего не скажешь о других постройках. Даже ели, посаженные полукругом перед резиденцией, высились внушительно и непреклонно и, несмотря на свой почтенный возраст, все еще зеленели и давали побеги. Прибыв из юного, всего лишь трехвекового Рима, Марк так и не смог побороть восхищения, которое вызывал в нем древний Видессос. Для него эти старые, но крепкие деревья были олицетворением всей Империи. Когда он высказал свои мысли вслух, Сотэрик безжалостно рассмеялся.

— Так оно и есть, но мне сдается, что первый же ураган вырвет их с корнем.

— Они выдержали немало штормов, — заметил Марк.

Сотэрик только отмахнулся от него.

Дверь перед ними открылась, и важный жрец подвел к выходу знатного видессианина, одетого в льняные штаны и тунику из зеленого шелка.

— Я надеюсь, Его Преосвященство сможет помочь вам, господин Драгацез? — вежливо спросил жрец.

— Надеюсь, — ответил тот, но его лицо, темное, с густыми бровями, осталось суровым и озабоченным. Драгацез быстро прошел мимо Марка, Хелвис и Сотэрика, даже не заметив их. Жрец долго и задумчиво смотрел вслед высокому гостю, и лишь спустя какое-то время его рассеянный взгляд случайно коснулся новых посетителей.

— Могу ли я чем-нибудь быть вам полезен? — спросил он, но в голосе его слышалось сомнение: Хелвис и ее брат были, несомненно, намдалени, да и Марк больше походил на людей Княжества, чем на видессианина. Для жреца было очевидно, что у этих людей не могло быть веской причины нанести визит главе церкви, религии которой они не разделяли. Даже когда Марк спросил, может ли он поговорить с Бальзамоном, жрец не шевельнулся.

— Вы, наверно, знаете, что Его Преосвященство очень занят. Возможно, завтра, или еще лучше послезавтра…

«Уходите и не возвращайтесь, вот что он хотел сказать», — понял Марк.

— Кто это, Геннадиос? — послышался голос Патриарха, и через минуту он заявился перед ними в сопровождении еще одного жреца. Вместо своих обычных пышных одеяний Патриарх сегодня надел не слишком чистый голубой плащ простого монаха. Увидев, кто стоит перед дверью, он хмыкнул.

— Так, так, кого же нам бог послал? Атеист и двое еретиков пришли навестить меня? Польщен, очень польщен. Входите же, прошу вас.

Он оттолкнул в сторону недовольного Геннадиоса и взмахом руки пригласил их войти.

— Ваше Преосвященство! Через пятнадцать минут вы должны встретиться с… — запротестовал Геннадиос, но Патриарх оборвал его:

— Кто бы это ни был, пусть обождет. Я нашел интересную головоломку. Как ты считаешь, Геннадиос? Почему они явились ко мне? Возможно, они хотят принять нашу веру. Это будет большой победой истинного Фоса, не так ли? Или, возможно, они хотят обратить в свою ересь меня— вот будет скандал, а?

Геннадиос кисло взглянул на высшего жреца; шутка показалась ему весьма сомнительной. Сотэрик, не веря своим ушам, ошеломленно уставился на Патриарха. Хелвис весело улыбнулась. Марк тоже улыбнулся, вспомнив последнюю встречу с Бальзамоном — он знал, какое наслаждение доставляет Патриарху шокировать людей своим невероятным поведением. Мальрик оставался на руках у матери. Когда она приблизилась к Патриарху, ее сын внезапно потянулся к Бальзамону и дотронулся ручонкой до его бороды. Хелвис тут же остановилась, боясь, что это могло оскорбить первосвященника. Должно быть, ее испуг был слишком заметен, потому что Патриарх весело засмеялся.

— Вы знаете, моя дорогая, я ведь не ем детей — по крайней мере, в последнее время. — Он нежно отвел руки мальчика от своей бороды. — Ты, наверное, решил, что видишь старого козла, да? — спросил он, потрепав ребенка по щеке. — Не так ли?

Мальчик кивнул, смеясь от удовольствия.

— Как тебя зовут, сынок? — спросил Патриарх.

— Мальрик, сын Хемонда, — четко ответил Мальрик.

— Сын Хемонда? — Улыбка исчезла с лица Бальзамона. — Да, печальная история, очень печальная. А вы, вероятно, Хелвис? — обратился он к матери Мальрика.

Вдова кивнула, а Марк был поражен — уже в который раз — осведомленностью и памятью Патриарха. Бальзамон повернулся к ее брату.

— Мне кажется, я не знаю вас.

— Вам нет причины знать меня, — согласился офицер. — Я Сотэрик, сын Дости. Хелвис — моя сестра.

— Очень хорошо, — кивнул Бальзамон. — Идите за мной. Геннадиос, скажи моему следующему посетителю, что я немного задержусь, хорошо?

— Но… — Поняв, что спорить бесполезно, Геннадиос удрученно кивнул.

— Моя цепная собака и мой надсмотрщик, — вздохнул Бальзамон по пути в покои. — Стробилос посадил мне его на шею много лет назад, чтобы он присматривал за мной. Я думаю, что Маврикиос мог бы избавить меня от него, стоит только попросить, но пока Геннадиос не слишком меня беспокоит.

— И кроме того, вас, наверно, забавляет этот дурак с плохим чувством юмора, которого можно дразнить, — предположил Сотэрик.

Марк тоже подумал об этом, но сказать вслух не решился. Хелвис коснулась руки брата, но Бальзамона шутка не обидела.

— Что поделаешь, он прав, — вздохнул Патриарх и, посмотрев на Сотэрика, пробормотал: — Такой красивый парень и такие острые зубы.

Сотэрик покраснел, а Марк еще раз понял, что в словесной перепалке Патриарх может прекрасно постоять за себя.

Приемная Бальзамона была забита книгами еще больше, чем комната Апсимара в Имбросе, но лежали они в куда меньшем порядке. Тома здесь валялись даже на стульях — старых и обшарпанных, словно подобранных на помойке. Груды книг лежали на полках, столах и даже диванах, не оставляя ни дюйма чтобы сесть. На одном углу стола, который чудом остался свободен от книг и пергаментов, кучкой лежали фигурки из слоновой кости, одни размером с ноготь, другие — величиной с мужскую руку. Это были забавные, шутливые, изящные, гневные лица во всех проявлениях человеческого характера. Все они были выполнены с большим изяществом и в весьма прихотливой, даже вычурной манере, совершенно чуждой видессианскому искусству, насколько до сих пор мог судить Скаурус.

— А, вы заметили мою коллекцию! — воскликнул Бальзамон, перехватив взгляд Скауруса, который не мог оторвать глаз от фигурок. — Это, кстати, еще одна причина моей нелюбви к Казду. Фигурки эти — работа мастеров королевства Макуран, которое давно исчезло с лица земли, выжженное Каздом. Под властью Казда искусство не процветает. Осталась только ненависть. Но ты собирался говорить со мной не о слоновой кости, — добавил Патриарх, очистив от книг часть дивана. — А если бы ты пришел сюда из-за моей коллекции, то, боюсь, азарт собирателя превратит меня в игрока, и из благодарности к людям, сумевшим оценить мои сокровища, я и впрямь приму вашу ересь.

Как обычно, слово, которое было бы оскорбительно услышать от другого человека, в устах Патриарха звучало свободно и не причиняло обиды. Бальзамон развел руками:

— Итак, чем я могу быть полезен вам, друзья мои?

Хелвис, Сотэрик и Марк переглянулись, не зная, с чего начать. После некоторого молчания Сотэрик заговорил — как всегда просто и грубовато.

— У нас есть сведения, что жители Видессоса помышляют наказать нас за нашу веру. — Он указал на голубую рясу Патриарха, что измятая висела на спинке стула.

— Это было бы очень печально, особенно для вас, — согласился Бальзамон. — Но что я могу сделать? И если уж на то пошло, то почему вы обратились ко мне? С какой стати я должен вам помогать? Я, в конце концов, не разделяю вашей веры.

Сотэрик шумно вздохнул и приготовился разразиться проклятиями в адрес первосвященника, оказавшегося таким же упрямым глупцом и фанатиком, как и прочие жрецы, но Хелвис заметила, как на лице Бальзамона мелькнула улыбка — брат ее этого не видел. Она тоже указала на грязную, заношенную рясу.

— Вы, я вижу, так благочестивы, так уважаете свой сан… — сладко пропела она.

Бальзамон откинул голову назад и захохотал так, что слезы выступили у него на глазах.

— Да, легко смеяться над другими, а каково самому быть осмеянным!.. — заметил он, все еще с веселыми искорками в глазах. — Что ж… Я могу вылить ушат холодной воды на слишком горячие головы, я пущусь в такие логические разъяснения по части религии, что они поперхнутся. Кстати, вы вполне заслужили такую помощь. У нас есть враги гораздо более серьезные, чем нынешние союзники. — Патриарх обратил свой острый взор на Марка. — Ну, а что думаешь ты, мой молчаливый друг?

— С вашего позволения, я пока помолчу. — В отличие от обоих намдалени, у Скауруса не было никакого желания вступать в словесную дуэль, исход которой он знал заранее. Хелвис подумала, что он молчит из скромности, и пришла ему на помощь.

— Марк пришел к нам с вестью о том, что эта беда близка, — сказала она.

— А у тебя хорошие источники информации, мой молчаливый друг, — сказал Бальзамон римлянину. — Но это все было мне уже известно. Слишком часто островитяне-намдалени чуют запах бунта. Ты знаешь, я уже дня два как готовлю проповедь на эту тему.

— Что?! — Марк не удержался от удивленного возгласа. А ведь он собирался держаться спокойно. Сотэрик и Хелвис раскрыли рты. Мальрик, который уже почти заснул на руках у матери, проснулся от громких голосов и начал плакать. Хелвис машинально успокаивала ребенка, но все ее внимание было обращено на Бальзамона.

— Имейте же хоть какое-то уважение к моему рассудку. — Патриарх улыбнулся. — Грош цена тому жрецу, друзья мои, который не знает, о чем думает его народ. Многие считают меня весьма дурным жрецом, но ведь это только их мнение. — Он встал и повел своих ошеломленных гостей к другой двери, не той, через которую они вошли. — Геннадиос был прав, что, к сожалению, случается слишком часто. Ко мне пришел еще один гость, который ахнет, если увидит, с кем я беседую.

Дверные петли заскрипели. Марк мельком взглянул в глазок и увидел Геннадиоса, кланяющегося Туризину Гаврасу. Бальзамон был прав — Севастократору было бы очень неприятно увидеть трибуна с двумя намдалени.

— Прав? — воскликнул Сотэрик, когда Марк сказал ему об этом. Он все еще качал головой в изумлении. — А разве он бывает когда-нибудь неправ?

Работая локтями, трибун пробивался сквозь плотную толпу, окружившую Великий Храм Фоса. В руке он держал кусочек пергамента, благодаря которому имел право войти в специальную ложу в Храме, чтобы послушать речь Бальзамона.

Один из жрецов доставил этот пропуск в римскую казарму два дня назад. Конверт был запечатан голубым воском и личной печатью Патриарха.

Марк в своей чужеземной одежде и вооружении привлекал неприязненные взоры видессиан. Большинство из них были городскими бандитами — вроде тех, которых Скаурус видел в тот день, когда встретил Апокавкоса. Они не слишком-то жаловали чужеземцев и в лучшие времена, однако вид пропуска с голубой печатью был для них достаточным знаком того, что Марк пользовался большим уважением их любимого жреца и что он не собирается устраивать бунт.

Видессианские солдаты у подножия храма удерживали толпу, которая рвалась туда и могла занять места, предназначенные для знати и для тех, кто был специально приглашен на проповедь. Они пришли в полное недоумение, увидев капитана наемников с пропуском в руке, но молча уступили ему дорогу. На вершине лестницы жрец забрал у него пропуск и сверил имя с листом приглашенных.

— Пусть слова нашего Патриарха просветят тебя, — сказал он.

— Они просвещают меня каждый раз, когда я их слышу, — ответил Марк.

Жрец бросил на него острый взгляд, подозревая, что в реплике этого язычника кроется двойной смысл, но трибун имел в виду именно то, что говорил. Увидев это, жрец вежливо кивнул и пропустил его в храм.

Снаружи, подумал Марк, храм был довольно уродливым, и зрителей впечатляли разве что его размеры. Он привык к чистой, воздушной архитектуре, которую римляне заимствовали у Греции, и нашел, что храм был весьма крепким, но неуклюжим строением, тесным и напыщенным. Но внутри его встретили такие чудеса, что трибун остановился, завороженный, подумав, не попал ли он в рай, о котором говорили последователи религии Фоса. В центре размещалась круглая площадка для молящихся, над ней невесомо парил купол, а вокруг, как в амфитеатре, стояли скамьи. По сравнению с этой жемчужиной архитектуры святыня Имброса казалась работой не слишком одаренного ученика. Во-первых, и это сразу бросалось в глаза, мастера имперской столицы обладали куда большими возможностями, чтобы украсить свое творение. Скамьи Великого Храма делались не из прочного, но скромного орехового дерева, а из светлого дуба. Навощенные и отполированные до блеска, они были инкрустированы черным деревом, слоновой костью, сандалом, самоцветами и жемчугом. Позолота и серебро отражались в полированном дереве и металле, отблески драгоценностей мелькали в самых дальних уголках Храма. Перед центральным алтарем стоял трон Патриарха, и один только этот трон мог говорить обо всем великолепии Великого Храма. Его невысокая спинка была сделана из искусно вырезанных целых панелей слоновой кости. Скаурус находился слишком далеко, чтобы разглядеть детали чудесного рельефа, но он понимал, что здесь могла работать только рука настоящего мастера.

Он попытался прикинуть, какие суммы были затрачены на всю эту роскошь, но его разум, потрясенный нагромождением чудес, не смог сделать этого даже приблизительно, и Марк просто продолжал наслаждаться чудом, которое предстало его глазам.

Десятки колонн, облицованных полированным малахитом, поддерживали четыре громадных крыла Храма. Их верхушки с завитыми ободками были самыми великолепными капителями, которые когда-либо видел Марк. Стены покрывали натуральный белый мрамор и темный гранит, а с западной и восточной сторон сверкала инкрустация из бледнорозового кварца и оранжево-красного сардоникса, повторяющая цвета восходящего на небо Фоса. На полпути к восточной стене находилась большая ниша — ложа, куда имела доступ только императорская семья. Чудесный занавес из ткани, похожей на газ и расшитой тонким бисером, позволял Императору и его окружению видеть все, оставаясь невидимыми для посторонних.

Несмотря на обилие сокровищ, собранных в храме, главным его чудом все-таки оставалось умелое архитектурное решение. Колонны, стены, арки, малые купола — все это вело взгляд к одному — к великому куполу, который сам по себе казался чем-то волшебным. Казалось, он лежит лишь на ярких столбах солнечного света, струившегося из больших окон храма. Такой неуклюжий снаружи, храм был настолько светлым, изящным и пропорциональным внутри, что выглядел почти невесомым. Он поражал воображение. С трудом верилось и в то, что великолепный купол имеет невероятный вес; его легче было бы представлять в виде некоего большого мыльного пузыря, так деликатно соединенного с храмом, что легкий ветерок мог унести его и оставить святыню Фоса открытой. Игра света в куполе создавалась мириадами покрытых золотом стекол. Это был символ Фоса в его полной силе, солнца, достигшего зенита.

Видессиане имели много имен для своего бога — Добрый Создатель, Побеждающий Тьму, Мудрая Юность или как, например, здесь, — Суровый и Всемогущий Судия. Этот Фос смотрел на своих подданных, спокойный и величественный, и его всевидящие глаза, казалось, наблюдали и за Скаурусом. Бог Видессоса поднял правую руку для благословения, а в левой держал раскрытую книгу, где было записано все доброе и все дьявольское. Справедливость, безусловно, читалась на его лице, — но милосердие?.. Трибун не видел его в этих необыкновенных глазах.

Потрясенный, римлянин сел на скамью. Он не мог не смотреть на жесткие, всезнающие глаза бога и заметил, что и знать, которая, вероятно, видела это изображение Фоса сотни раз, тоже не отрывалась от них. Это воплощенное величие гипнотизировало и притягивало к себе молящихся.

Храм постепенно наполнялся, опоздавшие переговаривались, занимая места, удаленные от центрального алтаря. Пол храма незаметно понижался к центру, так что алтарь был хорошо виден с любой точки зала.

Гордо шагая мимо видессиан, по залу шел Сотэрик. На нем была все та же волчья куртка и плотные брюки, что сразу выдавало в нем намдалени. Заметив Скауруса, он отдал ему честь. Но даже невозмутимость еретика-островитянина слегка дрогнула, когда он взглянул на бога под куполом. Под тяжестью этого огненного взора его гордые плечи опустились и он сел с явным облегчением. Марк не подумал, что его высокомерный друг был сломлен — просто было выше человеческих сил оставаться невозмутимым, увидев этого Всемогущего, с усмешкой взирающего на суетящихся людей.

Легкий шепот в храме утих, как только хор одетых в голубое монахов появился у алтаря. Звеня колокольчиками, они пели гимн Фосу, подхваченный присутствующими. Марк слушал внимательно, хотя слов не понимал — гимн был таким древним, что из всего текста он мог разобрать только пять-шесть фраз. Потом ему стало немного скучно, и он обернулся, чтобы лучше слышать звонарей. Они были необычайно талантливы, их музыкой — такой чистой и простой — мог наслаждаться даже трибун. Толстые стены Великого Храма приглушали гул толпы, собравшейся снаружи. По мере того как последние слова гимна угасали, гул усиливался, подобно реву прибоя.

Бальзамон, сопровождаемый двумя служками, вошел в храм. Его светлая улыбка разбросала по лицу лучики тонких морщин. При появлении Патриарха все встали. Краем глаза Марк уловил движение в императорской нише — даже Император отдал дань уважения наместнику Фоса. Трибун готов был поклясться, что Бальзамон подмигнул ему, когда проходил мимо. Но, возможно, это только показалось Марку. С каждым шагом к престолу Патриарх как бы отдалялся от людей и, казалось, вырастал прямо на глазах. Это не противоречило тому облику, который люди видели, встречаясь с ним в личных покоях. Бальзамон обладал куда более сложным характером, чем могло показаться на первый взгляд. Он опустился на престол с молчаливым вздохом. Марк снова напомнил себе о том, что Патриарх отнюдь не молод. Разум и дух Бальзамона были настолько сильны, что иногда забывалось о том, что тело не всегда им послушно.

Через минуту Бальзамон поднялся с трона, и одновременно поднялись все присутствующие. Он поднял руки к всемогущему богу над своей головой и начал молитву, которую повторяли все вокруг. Марк впервые слышал ее несколько месяцев назад, недалеко от Имброса, когда ее читал Нэйлос Зимискес, хотя тогда римлянин не мог понять ни слова.

— Мы благодарим тебя, Фос, Повелитель Правды и Добра, наш великий защитник и покровитель, простирающий свою длань над головами людей и глядящий на них с милосердием. Ты следишь за тем, чтобы Добро всегда побеждало. Пусть же вечно будет длиться твое могущество.

Сквозь многократно повторенное «аминь» Скаурус услышал, как Сотэрик твердо добавил:

— …и за это мы заложим наши собственные души.

Гневные взгляды со всех сторон, точно бичами, хлестали намдалени, но он ответил не менее суровым взглядом. То, что люди Империи веруют неправильно, еще не означает, что и он должен следовать их примеру.

Бальзамон опустил руки, и люди снова сели. Многие все еще неприязненно смотрели на еретика. Ситуация была такова, что от Патриарха требовалась какая-то реакция. И она последовала, но совсем не такая, как ожидал римлянин.

Бальзамон взглянул на намдалени почти с благодарностью.

— За это мы заложим наши души, — повторил он спокойно и внимательно оглядел свою паству, задерживая глаза на тех, кто особенно гневно глядел на Сотэрика. — А ведь он, пожалуй, прав. Мы так и делаем.

Патриарх мягко постучал пальцами по спинке трона, на его губах мелькнула ироническая улыбка.

— Нет, братья, я не впадаю в ересь. В самом буквальном смысле, добавления, которые намдалени внесли в нашу молитву, — правда. Мы все заложили наши души за то, что в конце концов Добро победит Зло. Если бы это было не так, мы бы ничем не отличались от каздов, и наш храм превратился бы из спокойного места молитвы в скотобойню, где кровь течет, как простое вино, а вместо благовоний к небесам поднимается запах горелого мяса. — Он внимательно оглядел людей, готовый поставить на место любого, кто осмелился бы возражать ему. Некоторые из слушателей нахмурились, но никто не произнес ни слова. — Я знаю, о чем вы думаете, я знаю, о чем вы молчите! — продолжал Патриарх и заговорил жестким баритоном, передразнивая офицеров Видессоса: — Это совсем не то, что имеет в виду проклятый варвар! — Бальзамон усмехнулся. — Вот что вы подумали о моих словах. Что ж, вы опять правы. Но вот что я спрошу у вас. Когда мы и люди Княжества разжигаем теологические перепалки, когда мы перебрасываемся анафемами и проклинаем друг друга, кто выигрывает от этого? Фос, которого мы призываем в свидетели? Или, может быть, Скотос, там, внизу, в своем ледяном аду? А мне кажется, что Отец Зла смеется, наблюдая, как лупят друг друга его враги! Я вам скажу больше! Самое печальное в этих стычках то, что учения наши не больше отличаются друг от друга, чем две женщины, случайно встреченные на улице. И если ортодакси— это моя дакси,то хетеро-дакси— это даксимоего соседа? [непереводимая игра слов: ортодакси — ортодоксальное учение, не признающее отклонений; хетеродакси — отклонение от ортодоксии, ересь; дакси — женщина легкого поведения]

Слушатели Бальзамона широко раскрыли рты — кто от ужаса, кто от восхищения.

Патриарх же снова стал серьезен.

— Я не поклоняюсь Богу-Игроку, как это делают намдалени, и все вы — даже те, кто не слишком меня жалует — прекрасно знаете это. Я нахожу их учение детским и грубым. Но разве намдалени не похожи, по нашим понятиям, на мальчишек-забияк? Стоит ли удивляться тому, что эта вера так подходит к их характеру? Я нахожу, что они заблуждаются, но это не значит, что я должен также считать их виновными в каких-то непростительных преступлениях.

При последних словах Бальзамон обвел взглядом своих слушателей, и голос его дрогнул. Гул снаружи храма умолк. Марк услышал, как жрец громко пересказывает толпе, собравшейся у храма, речь Патриарха.

— Если у людей Княжества существует вера, основанная на их глубоком убеждении (а в этом ни один умный человек не может сомневаться), если они не мешают нашим обычаям и традициям, то какие еще могут найтись причины для беспокойства? Разве вы станете спорить со своим братом, когда у вашей двери стоит бандит, а брат ваш пришел, чтобы отогнать бандита? Скотос будет рад любому, кто ответит на этот вопрос «да». Ведь и мы, видессиане, не без греха в этой бессмысленной ссоре. Века культуры, к сожалению, прошли для нас почти бесследно. Мы неотразимы в логике, мы отлично видим чужие ошибки, мы умеем обвинять, но мы сильны, только критикуя наших соседей. Не дай им бог возвратить удар! Мы друзья, мы братья, дети мои. Протянем же руки друг другу! Ведь мягкость сердечная не повредила бы даже сборщику налогов… — Несмотря на серьезность момента, Бальзамон нашел место и для шутки, и внезапный смех донесся до посетителей храма с улицы, когда жрец передал толпе слова Патриарха.

— И тогда мы сможем забыть о раздорах и заключить мир. Семена дружбы уже брошены: ведь люди Княжества приплыли сюда из-за моря, ведь они горят желанием помочь нам. И они заслуживают лишь горячей благодарности, но никак не погрома.

Патриарх еще раз оглядел всех присутствующих, словно умоляя их подняться над предрассудками.

Наступила мертвая тишина. Потом раздались первые аплодисменты. Но это было совсем не то, чего хотели услышать Марк и Бальзамон. То тут, то там раздавались хлопки, но аплодирующие выглядели довольно кисло. Речь Патриарха приветствовали более чем сдержанно, скорее из уважения к личности Патриарха, но не более того. Это относилось к большинству присутствующих, но только не к Маврикиосу. Он поднялся с кресла, отодвинул занавес и аплодировал громко, во всеуслышание. Так же поступила и его дочь Алипия. Туризина Гавраса в ложе не было, Марк подумал, что Севастократор выбрал неподходящее время для отлучки. Он не помнил, чтобы братья встречались после той ссоры за игрой в кости. Еще одна причина для волнений, как будто их мало у Императора. Не вовремя Маврикиос поссорился со своим горячим братом.

Но даже открытое одобрение Императора не могло вызвать оживление знати, собравшейся в храме. На улице тоже не слышалось бурного одобрения. Марк вспомнил слова Горгидаса о том, что даже Патриарху трудно свернуть город с пути, который он выбрал.

Но частичную победу первосвященник все же одержал. Когда Сотэрик выходил из храма, никто не осмелился косо смотреть на него. Некоторые люди всей душой приняли слова Бальзамона и кричали: «Смерть Казду!», обращаясь к наемнику за поддержкой. Сотэрик криво усмехался и воздевал свой меч, чем вызывал еще большую волну одобрения.

Однако жалкая победа оставила его разочарованным. Он повернулся к Скаурусу, ворча:

— Я думал, что, когда Патриарх окончит речь, все поступят по его совету. И по какому это праву он называет намдалени «мальчишками»? В один прекрасный день мы покажем ему мальчишек.

Марк, как умел, успокоил Сотэрика. Зная, что ситуация почти не улучшилась, трибун был доволен и тем, что имел.

Возвратясь вечером в казарму, Скаурус долго думал о Сотэрике. Все действия намдалени вызывали тревогу. Он был еще вспыльчивей, чем Туризин Гаврас, а это уже говорило о многом. Хуже того, он был лишен того легкого обаяния, которым так щедро наделила природа Севастократора. Сотэрик всегда балансировал на острие бритвы, он вечно чувствовал себя дерущимся не на жизнь, а на смерть, постоянно отстаивал что-либо буквально «до последней капли крови». Марк, однако, не мог отказать ему в смелости, энергии, военном опыте и даже в уме. Трибун вздохнул. Люди здесь были такими же, какими они были и в Риме. И отнюдь не такими, какими он хотел бы их видеть. Глупо ждать иного. Особенно тому, кто считал себя стоиком.

Он вспомнил старую пословицу, которая пришла ему на ум, когда намдалени предложил захватить Видессос. Марк позвал Горгидаса:

— Кто это сказал, — спросил он грека, — «кого боги хотят уничтожить, того они лишают разума»? Софокл?

— Милосердный Зевс, нет! — воскликнул Горгидас. — Это мог сказать только Эврипид, хотя я и забыл, в какой трагедии. Когда Софокл говорит о человеческой душе, ты можешь только молить богов, чтобы его слова оказались правдой. А когда эту правду находит Эврипид, тебе страстно хотелось бы, чтобы он все-таки ошибался.

Трибун поневоле задумался над тем, кто же автор пьесы, что давали сегодня днем.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОДАРОК АВШАРА

9

Веротерпимость и дружба — идеи, которые так страстно проповедовал Патриарх, были опрокинуты под яростным натиском его же монахов. Слишком немногие из них имели тягу к образованию, большинство же были весьма самонадеянны в своем невежестве. Из многочисленных монастырей, подобно рою злых пчел, высыпали толпы жрецов и начали страстно опровергать призыв Бальзамона к спокойствию. В который раз переполняемый ненавистью Видессос поднимался на грабеж и насилие.

Марк вел несколько манипул с тренировочного поля в казарму, когда увидел, что путь его перегорожен большой толпой, жадно внимающей возбужденному монаху. Высокий худой человек со следами оспы на лице и горящими глазами стоял на перевернутой телеге перед лавкой бакалейщика и выкрикивал, обращаясь ко всем, кто его слышал, речь, полную ненависти к еретикам.

— Любой, изменяющий догматам веры, есть пособник — нет, жалкий раб! — ледяной адской нечисти! Единственные и неизменные слова Фоса проклятые чужеземцы извращают своими баснями о ставках и азартной игре. Они хотят соблазнить нас, сманить с истинного пути и бросить в холодные объятия Скотоса, а наш великий Патриарх, — в ярости он почти выплюнул это слово, — поощряет их и помогает Отцу Зла войти в наш дом. Воистину, говорю я вам, друзья мои, не должно свершиться этой сделке с силами Тьмы. Отступившие от истинной веры сами идут к пропасти и увлекают за собой других, подобно тому, как один испорченный персик заражает гниением всю корзину. Бальзамон призывает нас к терпимости. Что ж, сегодня мы терпим ересь намдалени, а завтра нам придется терпеть и храм Скотоса? — Монах произнес слово «терпимость» как грязное ругательство. Его голос зазвучал еще пронзительнее. — Если восточные варвары не признают правоту нашей веры, гоните их из города, говорю я вам! Они так же страшны, как и Казд, и даже еще больше, потому что еретики носят маску святош, скрывая свое неверие!

Толпа, внимавшая ему, гудела в одобрении. Люди потрясали кулаками, раздавались вопли: «Грязные варвары!», «Чтоб чума взяла намдалени!»

— Придется разбить несколько пустых голов. Сейчас этот дурак подольет в огонь еще немного масла, и наше дело плохо, — сказал Виридовикс Марку.

— Но тогда вспыхнет весь город, — ответил трибун. Он видел, что его солдаты уже положили руки на рукояти мечей и приготовились пустить в ход длинные палки, которые они использовали на тренировках вместо копий.

Как раз в этот момент монах поднял голову и увидел римлян — людей в незнакомой одежде. Он, вероятно, понял, что это не намдалени, но в своей ярости был готов броситься на любого чужеземца. Оратор вытянул свой длинный костлявый палец и крикнул, указывая на легионеров:

— Видите? Это люди Княжества пришли, чтобы зарубить меня раньше, чем я успею поведать вам слова правды!

— Ложь! — закричал римлянин, чувствуя, что толпа уже готова растерзать легионеров. За своей спиной он услышал, как Гай Филипп предупреждает: «Хотят они нас бить или не хотят, но кто без команды двинется, получит по лбу!»

— Ложь?! — с раздражением спросил монах. — Так скажи правду!

Толпа медленно растекалась вокруг легионеров, окружая их.

— Разве ты не видишь? Мы поисковая группа. Ищем храм Скотоса, о котором ты говорил. Кстати, ты не подскажешь, как туда добраться?

Монах в изумлении вытаращил глаза, живо напомнив Марку только что выловленного карпа. Толпа замерла, пораженная наглостью чужеземца. Скаурус внимательно наблюдал за людьми — примут ли они шутку или растерзают римлян за богохульство? Сначала один, потом другой, затем еще трое человек в толпе разразились грубым хохотом. Через миг вся толпа уже хохотала. Видессиане стояли лицом к лицу с легионерами, но не нападали на римлян, а хвалили находчивость их командира. Монах, внезапно покинутый своими слушателями, бросил последний, горящий ненавистью взгляд на Скауруса, слез со своего импровизированного подиума и исчез — ушел разжигать ненависть в другом месте. (В этом Марк был уверен.)

В толпе раздалось ворчание. Монах развлекал людей, но он ушел, и теперь они ожидали того же от Скауруса Тишина становилась слишком долгой. Трибун больше не мог придумать ничего забавного. И тут загремел могучий голос Виридовикса, затянувшего песню приграничных районов, повествующую о битвах с конокрадами из Казда. Только полное равнодушие к музыке объясняло неведение Марка относительно того, какой прекрасный голос был у Виридовикса. Его галльский акцент придавал песне особое обаяние. У кого-то в толпе нашлась волынка, и вскоре кельт, видессиане и те из римлян, которые знали песню, уже распевали ее во все горло. Когда они закончили, кто-то из горожан начал другую, довольно простую и грубую, в городе ее хорошо знали. Большинство легионеров тоже успели с ней познакомиться. Марк провел в тавернах достаточно времени, чтобы выучить ее припев: «А мы пьяней, пьяней вина!»

После двух — трех песен римляне и видессиане казались вечными друзьями. Они перемигивались, обменивались репликами, знакомились. Марк мог свободно продолжать путь. Десяток горожан продолжал следовать за ним, через каждые несколько кварталов кто-нибудь затягивал что-то новенькое. Когда они дошли до казармы, у четырех легионеров оказались срезаны кошельки. Но даже Гай Филипп, который в любом другом случае бросился бы в город, чтобы наказать воров, отнесся к потере с философским спокойствием:

— Невысока плата за предотвращение бунта, — сказал он.

— Для тебя, может быть, и невысока, — пробормотал один из ограбленных легионеров, но так тихо, что центурион не понял, кто именно это сказал. Гай Филипп фыркнул и грозно поглядел на солдат.

— Я полностью согласен со старым волком, — сказал Виридовикс Марку. — Ты быстро принял правильное решение и остановил драку, пока она еще не началась. Но разве ты не боялся, что твои слова только подольют масла в огонь?

— Да, — признался Марк. — Но я думал, что хуже все равно не будет. Для объяснений времени не было, а договориться с этим фанатиком, который их заводил, я не надеялся. Я и подумал, что их нужно чем-нибудь ошеломить или насмешить — к счастью, мне удалось сделать и то, и другое. Ты тоже помог, ведь ты здорово поешь.

— Неплохо, — согласился довольный кельт. — Нет ничего лучше, чем хорошая песня, если надо забыть свою злость. У видессиан есть неплохие песенки. Та, с которой я начал, напомнила мне одну нашу, кельтскую. Конокрадство — для нас игра, она тешит мужскую гордость, и мы любим петь про это. Вернее, любили, — добавил он печально. Это был один из тех редких случаев, когда галл позволял Марку увидеть свое тщательно скрываемое одиночество.

Взволнованный, трибун сжал плечо кельта.

— Мы все здесь твои друзья, ты знаешь, — сказал он. Это было правдой — не нашлось бы ни одного римлянина, который не любил бы их бывшего врага.

Виридовикс тоже это знал.

— Ну да, — сказал он, дергая себя за длинный ус. — И я рад этому. Но иногда этого недостаточно. — Он произнес что-то на родном языке, затем покачал головой. — Даже мне самому кельтская речь начинает казаться странной.

На следующий день начались бунты против Намдалена, и зачинщиками их, как и опасался Марк, оказались монахи. Это был день, священный для Фоса. Процессии верующих потянулись по улицам, распевая гимны, неся факелы, позолоченные сферы и деревянные диски. Трибун узнал об этом позже. Одна из таких процессий двигалась по главной торговой улице Видессоса, которую называли Серединной. По пути ей встретился один из маленьких храмов, где намдалени справляли праздник согласно своим обычаям. Увидев группу островитян, входящих в еретический собор, разъяренные монахи возглавили толпу.

— Выкорчевать ересь! — кричали они.

На этот раз ни у кого не нашлось мягкой шутки, чтобы остановить дикую толпу. Факелы Фоса подожгли храм Фоса, верующий убивал верующего, полагая, что этим он прославляет себя. И когда намдалени из дымящегося храма храбро бросились на дикарей, кровь видессиан окрасила булыжную мостовую Серединной улицы. Толпа, смелая от своей многочисленности, озверела, увидев, что несколько человек погибли. «Месть!» — завопили фанатики, забывая о том, что первые пролили кровь, и бросились по городу, разыскивая намдалени, чтобы утолить свою ярость.

Как это обычно бывает, бунт скоро забыл о своей причине. Поджоги, грабежи и насилия были слишком редким «развлечением», чтобы оставить их только для намдалени. Очень скоро бурлящая толпа перестала щадить и своих соотечественников. Тем не менее люди Княжества оставались главной мишенью для фанатиков.

Отдаленный рев озлобленной толпы и черные столбы дыма, поднимающиеся в небо, принесли новость о бунте и римляне Скаурус мог только благодарить город за то, что он не взорвался до полудня — самого святого времени Фоса. Римляне, которые вставали рано, уже закончили свои утренние тренировки и возвратились в казармы до начала бунта. Им пришлось бы несладко, окажись они в лабиринтах улиц, которые были так хорошо знакомы бунтовщикам.

Сначала Скаурус решил, что это небольшая вспышка, вроде той, что возникла после того, как они столь неудачно преследовали Авшара. Тогда несколько видессианских батальонов легко подавили мятеж. Трибун увидел солдат, хватающих колотушки и тупые колья и бегущих в сторону районов, откуда доносился шум. Через два часа они вернулись в полном беспорядке, неся убитых и раненых. На их покрытых копотью лицах было написано изумление.

Кварталы за дворцовым комплексом были уже в руках фанатичной толпы. Появление слабого и плохо вооруженного отряда только распалило бунтовщиков. Воющая стая, возбужденная легкой победой, стала еще наглее. Марк поднялся на крышу, чтобы посмотреть, что делается в городе. К своей тревоге, он обнаружил маленькие группы плохо вооруженных людей, которые пробирались через императорский квартал и сады, окружавшие его, в поисках добычи. С большого расстояния, но очень отчетливо донесся боевой клич толпы: «Выкопаем кости намдалени!» Это было выражение видессианских грабителей: когда они бывали чем-то недовольны, они желали своим врагам разоренной могилы. Если римляне еще не знали, где находится эпицентр взрыва, то после этого дикого крика все стало ясно. Скаурус приказал одной из манипул приготовиться к бою и встать цепью вокруг казармы. Он не знал, подействовала ли угроза острых легионерских копий или же видессиане просто ничего не имели против римлян, но никто из мятежников не решился проверить их на прочность.

Закат был сумрачен — казалось, это очень соответствовало образу теперешнего Фоса. Кровавый шар солнца медленно катился вниз, исчезая в клубах дыма. Пламя драконьими языками лизало темное ночное небо. На своем островке спокойствия римляне ожидали приближения ночи, держа оружие наготове. Марк не думал, что его солдат направят против мятежников — в прошлом их никогда не использовали для этой цели — но он не был уверен и в том, что его легионеры так уж неприкосновенны для бунтовщиков. Трибун провел на ногах почти всю ночь. Было далеко за полночь, когда он решил, что нападения на римскую казарму не предвидится. Он улегся на кровать и забылся на несколько часов беспокойным сном.

Один из солдат разбудил Марка задолго до восхода.

— Что случилось? — спросил все еще полусонный трибун. Затем он внезапно очнулся и вскочил. — Нас атакуют!

— Нет, командир. Вокруг почти спокойно. Нефон Комнос говорит, что ему нужно встретиться с тобой. Центурион считает, что это очень важно, поэтому я тебя и разбудил. Если хочешь, я отошлю его назад.

— Кто дежурит? Глабрио?

— Да.

Марк решил довериться спокойному молодому центуриону и его оценке событий.

— Я поговорю с Комносом, но, если можешь, задержи его на пару минут, чтобы я мог собраться с мыслями.

— Сделаю, как надо, командир, — обещал легионер и поспешил назад.

Скаурус плеснул водой себе в лицо, привел в порядок растрепавшиеся во сне волосы и пригладил мятую одежду. Он мог, собственно, и не делать этого. Когда караульный привел Нефона Комноса в казарму, одного беглого взгляда было достаточно, чтобы увидеть, что видессианский офицер был на последней грани изнеможения. Куда делась его обычная твердая походка? Он шатался, как пьяный, и, похоже, удерживал глаза открытыми только сильным напряжением воли. С шумным вздохом он рухнул на стул, который предложил ему римлянин.

— Нет, нет, вина не надо, спасибо. Если я выпью хоть глоток, я тут же засну, а я не могу себе этого позволить. — Он громко зевнул и потер красные, воспаленные глаза. — Фос, какая ужасная ночь, — прошептал он.

Он сидел без движения и молчал. Марк слегка подтолкнул его вопросом:

— Как там дела?

— А как ты думаешь? Плохо, очень плохо. Я предпочел бы оказаться голым в лесу среди волков, чем быть честным человеком на улице в эту ночь. Если тебя просто ограбят, считай, что тебе здорово повезло.

Гай Филипп подошел к ним как раз вовремя. Как всегда, он спросил напрямик:

— Чего вы ждете? Это просто дикая толпа, это же не армия. У вас достаточно солдат, чтобы раздавить их в течение одного часа.

Комнос сдавил руками свою кольчугу, как бы сгибаясь под ее тяжестью.

— Если бы все было так просто…

— Мне лучше отвернуться, — заявил Гай Филипп. — Потому что ты начинаешь действовать мне на нервы.

— Сейчас я не смог бы одолеть самую красивую шлюху в городе, не говоря уже о такой старой безобразной обезьяне, как ты, — буркнул Комнос, заставив старшего центуриона засмеяться. — Я не могу послать армию в город. Во-первых, слишком многие из наших солдат даже пальцем не шевельнут, чтобы спасти намдалени от ярости толпы — они и сами-то не слишком их жалуют.

— Плохи ваши дела, если одна часть вашей доблестной армии не хочет помочь другой, — заметил Гай Филипп.

— К сожалению, это правда. Более того, недоверие взаимно: люди Княжества не доверяют видессианским солдатам даже больше, чем горожанам.

Скаурус почувствовал внезапный поворот разговора, понял намек, и он ему совсем не понравился. Следующие же слова имперского офицера подтвердили справедливость опасений трибуна.

— Во всей столице только два отряда, которые пользуются уважением и горожан, и намдалени — халога и твои солдаты. Я хочу использовать вас, чтобы разделить намдалени и толпу, пока видессианские солдаты наводят в городе порядок. Если вы и халога сможете удержать эту заразу от распространения, мятеж быстро потеряет силу.

Трибун был отнюдь не в восторге от перспективы послать своих солдат в уличные драки, которые кипели в Видессосе. Он уже затвердил первую заповедь командира наемников: его солдаты были капиталом, который не стоит разбрасывать как попало. Но, к сожалению, предложение Комноса имело смысл. Не подогреваемый охотой на еретиков, бунт быстро бы угас.

— Ты приказываешь? — требовательно спросил он. Если бы Нефон Комнос без колебаний ответил «да», он, вероятно, сразу отказался бы. Но видессианин был старым солдатом, и обычаи наемников были известны ему лучше, чем самому Скаурусу. К тому же он успел изучить характер трибуна.

— Приказывать тебе? — сказал он. — Нет. Если бы я хотел это сделать, я мог бы послать распоряжение через спафариоса. Я пришел просить об одолжении во имя Империи. Бальзамон сказал лучше, чем я: война с Каздом отодвигает все остальное на второй план. Неважно, что там кричат идиоты-монахи, слова Патриарха правдивы. Война не может начаться, если здесь не будет мира. Поможешь ли ты укрепить этот мир?

— Будь ты проклят, — сказал Скаурус устало. Комнос умело коснулся его слабой струны — чувства долга.

Он подумал о том, каким числом своих ограниченных ресурсов он мог бы рискнуть.

— Четыреста человек, — решил он. — Двадцать взводов по двадцать человек в каждом. Я не могу дробить отряд мельче, если только мои офицеры не сочтут это нужным, иначе бандиты разобьют моих солдат поодиночке.

— Договорились, — тут же сказал Комнос. — И спасибо тебе.

— Если бы я сказал «не стоит благодарности», я бы солгал.

Затем Скаурус повернулся к Гаю Филиппу и добавил по-латыни:

— Помоги мне отобрать лучших солдат. Держи все в полном порядке, пока нас не будет. И во имя всех богов, никого не бросай в погоню, если наш рейд будет неудачным. Даже если мы не вернемся, у тебя все же останется больше когорты, достаточно серьезная сила для того, чтобы вас уважали в этом мире, где пехота так беспомощна.

— Эй, постой-ка. Что за чепуху ты несешь о том, что ты можешь не вернуться? Я иду с тобой, и все тут.

Марк покачал головой.

— Только не сейчас, дружище. Я должен идти. Мы отправляемся в город по моему приказу, и я не пошлю солдат в этот кипящий котел, не разделив с ними опасности. Кто-то должен поддерживать порядок, если не все из нас вернутся. Боюсь, что это должен быть ты. Проклятье, не осложняй дело еще больше: я не могу рисковать нами обоими одновременно.

Эмоции старшего центуриона боролись с привычкой к дисциплине.

— Да, — сказал он наконец, но его ничего не выражающий голос не скрыл, а еще больше подчеркнул боль. — Пойдем отбирать людей.

Разговор между Комносом, трибуном и Гаем Филиппом был негромким, но как только люди для отряда были отобраны, все надежды на соблюдение тишины исчезли. Как и опасался Скаурус, от шума проснулся Виридовикс, который тут же воспылал желанием идти в город и там подраться. Трибуну пришлось отказать ему.

— Они хотят, чтобы мы остановили бунт, а не подогревали его. Ты же знаешь себя, Виридовикс. Скажи мне по правде, ведь ты хочешь помахать кулаками?

Марк оценил всю сдержанность галла, который, прежде чем ответить, долго молчал, кусая усы.

— Чума на тебя. И за то, что ты такой жестокий человек, и за то, что ты прав, Марк Амелий Скаурус. Что за холодный мир, где горячему человеку нельзя доверить серьезного дела!

— Ты можешь подраться со мной, — предложил Гай Филипп. — Я тоже никуда не иду.

— Что? И ты тоже? — Виридовикс уставился на него. — Зря, дружок, для тебя это было бы отличное занятие. Хоть ты и неплохой солдат, но самый редкостный тупица из всех, кого я когда-либо встречал в жизни.

— Сын козла! — взревел центурион, и их вечная перепалка возобновилась.

Скаурус внутренне усмехнулся, когда услышал, в каких выражениях оба спорщика выплескивают друг на друга свое разочарование.

Когда отбор солдат был закончен и легионеры уже собрались выступать, трибун спросил Комноса:

— Куда ты собираешься нас направить?

Видессианский офицер немного подумал:

— В порту очень много только что прибывших намдалени. Особенно у того маленького залива, ты его знаешь, он называется Контоскалион. У меня есть сведения, что особенно яростные стычки происходят именно там. Горожане убивают людей Княжества, намдалени в ответ убивают горожан… Эту язву необходимо закрыть.

— Для этого ты и посылаешь нас туда, не так ли? — спросил Марк. Он даже не пытался притворяться, будто кипит энтузиазмом. — Маленький залив, говоришь? На юго-востоке от нас, верно?

— Совершенно верно, — ответил Комнос. Он хотел еще что-то добавить, но трибун перебил его.

— Довольно разговоров. Все, чего я хочу, — покончить с этим бесполезным делом, и чем раньше, тем лучше. Идем.

И он вышел из казармы, освещенный мерцающим светом факелов. Легионеры замерли, готовые слушать командира. Марк медленно пошел вдоль строя. Он чувствовал, что прежде, чем начать операцию, ему нужно поговорить с ними.

— Помните, мы здесь для того, чтобы остановить беспорядки, а не участвовать в бою. Надеюсь, так и будет. Старайтесь применять оружие как можно реже, иначе мятежники обратят свою ярость против нас. Не швыряйте дротик в того, кто бросит в вас гнилой капустой. Это с одной стороны. А с другой — если вам угрожает смерть, не рискуйте без нужды, остановите безумца мечом, не колеблясь. Помните, мы единственные римляне здесь, подкреплений нам ждать неоткуда. Выполняйте свой долг и не теряйте головы.

Он знал, что такой совет был противоречивым, но это отражало его собственное смятение.

Когда красное солнце медленно поднялось над облаками дыма, он сказал: «Вперед», и они вышли из казармы, двигаясь к самому сердцу мятежного города.

Обычно Марк любил раннее утро в Видессосе. Но только не сегодня. Дым ел глаза, сжимал горло. Вместо пения птиц и крика чаек над городом разносились вопли грабителей, звон бьющегося стекла, треск ломающихся дверей в домах и лавках, куда рвались бандиты. Изредка слышался жуткий треск рухнувшего дома.

Легионеры плотным строем шли к заливу Кентоскалион. Скаурус не собирался рисковать своими людьми без необходимости и решил, что вида четырех сотен вооруженных, прикрывшихся щитами солдат, будет достаточно, чтобы толпа дважды подумала, прежде чем напасть на них. Так и произошло. За исключением проклятий и нескольких брошенных в них камней, помех во время марша не было.

Но они оказались крошечным островком порядка в море разнузданного хаоса. Казалось, закон в Видессосе исчез совершенно, а вместо него из тьмы веков всплыло первобытное правило: побеждает самый сильный, самый ловкий, самый жестокий. Там, где не было намдалени, за которыми в основном охотились банды, бунт немного стихал и превращался в какой-то странный праздник Три парня вытащили из лавки кучу красных подушек и бросили их в руки вопящей от радости толпы. Марк увидел толстяка и женщину, которые тащили тяжелый диван, к себе домой, вероятно. Молодая пара устроилась на развалинах дома, постелив тюфяк, и занялась любовью на глазах прохожих. Толпа подбадривала их веселыми криками. Римляне остановились, и солдаты принялись стучать щитами в знак шутливого одобрения. Молодые убежали, оставив одежду на руинах.

Посреди этого сумасшествия изредка попадались островки покоя. Марк купил пирожок с сосиской у уличного разносчика, который, как обычно, предлагал свой товар.

— Разве ты не боишься выходить в такой день на улицу? — спросил он торговца, протягивая ему медную монету.

— Почему я должен бояться? Меня здесь каждый мальчишка знает. Самое трудное дело сегодня — найти сдачу, мне все время платят золотыми. Время от времени такие мятежи очень полезны для города, скажу я вам — это возбуждает людей, как хорошее вино.

И он пошел дальше, предлагая на ходу свой товар.

Через два квартала к югу римляне наткнулись на кучу трупов, лежащих на мостовой. Судя по лицам, одни из них были горожане, другие — намдалени. Мертвые тела с ног до головы были покрыты запекшейся кровью и почти все — наги. Ночные воры сорвали одежду с мертвецов — как со своих, так и с чужих.

Вскоре до римлян донесся шум боя. «Бегом!» — приказал Скаурус. Солдаты бросились вперед. Обогнув угол, они увидели четырех намдалени, из которых только двое были вооружены ножами. Нападавших было в три раза больше. Один из островитян уже лежал на камнях мертвый, два бедно одетых видессианина валялись рядом. Потери, понесенные бандитами, явно остудили их пыл. В то время, как сзади кричали: «Вперед!», передние уже пятились назад.

Внезапно бунтовщики увидели перед собой солдат в полном вооружении. Заметив, что римляне сжимают кольцо, видессиане в ужасе завопили и бросились врассыпную, теряя на бегу оружие. Солдаты Княжества радостно приветствовали своих неожиданных спасителей. Их командир представился как Аптранд, сын Дагобера. Марк не встречал его раньше и подумал, что это, вероятно, один из вновь прибывших наемников. Его островной акцент был таким сильным, что напоминал выговор халога. Однако если трибун и упустил какие-то детали его речи, главное он понял сразу же.

— Разве вы не будете преследовать этих дьяволов? — резко спросил Аптранд. — Трое моих парней уже убиты. К несчастью, нас настигли возле Великого Храма, и нам пришлось пробиваться сюда по этим вонючим улочкам. А теперь в погоню!

Остальные намдалени гневно кричали. После всего, что Марк видел в мятежном Видессосе, его так и подмывало бросить своих солдат на бандитов, как на стаю волков. По крайней мере, он был бы удовлетворен, хотя до добра бы все это не довело. За прошедшие сутки он растерял большую часть уважения к Видессосу. Марк видел и то, что легионеры дрожат от нетерпения, что они ждут только его разрешения.

Он с сожалением, но твердо покачал головой.

— Нас послали сюда, чтобы мы улучшили, а не ухудшили положение. Мы должны встать между вами и видессианами и таким образом погасить вспышку бунта. Так уж получилось, — сказал он, используя тот аргумент, который однажды убедил Сотэрика. — Если имперская армия бросится на нас, вы погибли. Неужели ты хочешь, чтобы и мы подогревали мятеж?

Аптранд смерил его взглядом.

— Не хотел бы я ненавидеть человека с ясной головой. Черт бы тебя побрал за то, что ты прав. У меня желудок сводит, как от незрелых яблок, когда я об этом думаю, но ты прав.

Он отдал приказ, и его солдаты подняли погибшего товарища, прихватив и кинжал, которым тот защищался. Марк подумал о мече убитого — куда он исчез?

Трое намдалени пошли к своему лагерю: Четвертый, Гразульф, сын Гизульфа, остался с римлянами, чтобы показать им места, где можно было поставить заслон и преградить доступ из города в Контоскалион. Трибун послал туда два взвода.

В основном позиции эти были расположены вдоль главных улиц, ведущих на север и юг. У Скауруса не было причин жаловаться на выбор, сделанный намдалени, — Гразульф, как видно, отличался хорошим глазом. Как и предполагал трибун, отряд пришлось разделить на две части, так они могли защищать большее пространство.

— Не разбивайтесь на группы меньше десяти человек, — предупредил он легионеров. — И если вам все же придется разделиться, старайтесь быть на расстоянии пятнадцати — двадцати шагов друг от друга, чтобы собраться вместе в случае необходимости.

Римляне быстрым шагом шли к порту. Они миновали квартал мелких лавочек, таверн, старых, запущенных зданий и вышли в район, населенный торговцами, нажившими состояние в портах Видессоса. Их великолепные дома были со всех сторон укрыты густыми садами, и, помимо ограды с воротами, их окружал густой колючий терновник. Но это не всегда спасало хозяев от ярости толпы. Некоторые из особняков уже превратились в дымящиеся руины, другие, хоть и держались, но зато не имели в окнах ни одного целого стекла. Почти все они были оставлены своими хозяевами, это сразу бросалось в глаза. Торговцы, зная, как легко ярость мятежников может переметнуться с чужеземцев на богачей, решили не испытывать судьбу и укрыться в пригородах или на западном берегу Бычьего Брода.

Когда этот район города остался позади, с Марком осталось лишь несколько взводов. Он разместил их между храмом Фоса и зданием, построенным из толстых каменных блоков, похожим на форт. Оно было окружено высоким забором. Вместе с Гразульфом и своими двадцатью солдатами он принялся разыскивать удобную позицию. Подходящее место для обороны нашлось само. Прошлой ночью бунтовщики обрушили стену богатого дома, чтобы ограбить его. Колючий терновник, окружавший развалины с восточной и южной сторон, все еще стоял нетронутый.

— Здесь мы можем построить баррикаду, — сказал трибун, — и удержать за собой все улицы, идущие к порту.

Солдаты взялись за работу с обычным для римлян упорством и аккуратностью. Вскоре дорогу пересекла насыпь, сделанная из битого стекла, кирпича и камня. Марк осмотрел ее с нескрываемой гордостью. «За такой стеной, — подумал он, — будет легко отбить атаку толпы, превосходящей легионеров во много раз».

Эта мысль породила другую. Позиция, которую занимали теперь римляне, была настолько сильной, что им не требовалось и взвода, чтобы защищать ее. Теперь он мог оставить половину солдат у баррикады и отправиться с остальными в сторону моря. Марк решил, что опасности в этом не будет. В этой части города, в отличие от бурлящего мятежом центра, который они прошли раньше, было относительно спокойно, и казалось, что они находятся на ничейной земле. Большинство домовладельцев уже сбежало, и, после того как грабеж закончился, на улицах не было видно ни намдалени, ни видессиан. Взвесив все «за» и «против», Марк разделил отряд на две части.

— Я покажу дорогу, — сказал Гразульф.

Он повел римлян к перекрестку, где стояли четыре больших особняка. У каждого из них были мощные стены, выходящие на улицу. Море было совсем близко. Трибун различал вечный плеск волн о стены, скрип снастей, хлопанье парусов. Город был все еще неспокоен. Новые клубы дыма поднимались в голубое небо, а издалека был слышен шум битвы. Скаурус не знал, с кем дрались неугомонные видессиане на этот раз — с намдалени, имперской армией или друг с другом? Он думал и о том, сколько времени потребуется на то, чтобы Нефон Комнос (или, вернее, сам Император) решился дать взбунтовавшейся черни урок, который она запомнила бы надолго. Плеск волн успокаивал раздраженные нервы, и было бы так хорошо забыть обо всем, что происходит…

Римляне стояли здесь вот уже два часа, но ничего особенного не случилось. Лишь бродячая собака перебежала дорогу да оборванный нищий с котомкой за спиной исчез в переулке. Трибун позволил себе слегка расслабиться. Оставив троих солдат на часах, он вместе с остальными уселся в тени развалин. Они поделились едой и вином с Гразульфом. Намдалени сморщился от вина, хотя на вкус Марка оно было слишком сладкое.

Тени начали удлиняться, когда отдаленный шум в городе внезапно приблизился. По звуку Марк понял, что бунт движется с востока на запад. Солдаты поднялись, ворча. Никому не хотелось выходить из тени на палящее солнце. Как любые хорошие солдаты, они быстро проверили свои доспехи, копья, посмотрели, легко ли выходят их короткие мечи из ножен, крепки ли ремни у щитов.

Узкие кривые улицы Видессоса отражали странное эхо. Рев толпы был слышен совсем рядом, но, пока они не столкнулись лицом к лицу, Скаурус не был уверен, что видессиане идут именно по этой улице. Он был уже готов отправить гонца к группе римлян, оставшейся позади, когда появились первые мятежники из-за угла, в двадцати шагах от них. Увидев маленький отряд, преградивший им путь, они остановились в замешательстве. В отличие от монаха, с которым Скаурус столкнулся несколько дней назад, эти люди знали, что перед ними не намдалени, и теперь им предстояло решить, враги ли это. На стороне римлян было преимущество неожиданности. Марк решил им воспользоваться.

— Идите по домам! — крикнул он. — Мы не причиним вам вреда, если вы уйдете с миром.

Он знал, что страшно блефует, но другого выхода не было. На секунду показалось, что ему удалось обмануть их. Несколько человек в колонне, пухлые лица и потертая одежда которых выглядели так, будто они попали сюда по ошибке (похожи на купцов или булочников, подумал Марк), робко оглянулись в поисках отступления. Но затем грязный, покрытый сальными пятнами человечек увидел намдалени. Он ткнул пальцем в Гразульфа и яростно крикнул:

— Островитянин! Они хотят украсть его у нас!

Толпа бросилась вперед, грозно размахивая самым разнообразным оружием — длинными ножами, копьями; у некоторых были и мечи.

— О, дьявол, — пробормотал один из легионеров за спиной Марка и выхватил из ножен свой меч. Трибун почувствовал холодок под ребрами. Все больше и больше видессиан огибали этот проклятый угол. Римляне были профессионалами, что верно, то верно, но даже такой опытный солдат, как Скаурус, не решился бы по своей воле вступить в бой с семикратно превосходящим его противником.

— Сюда! Ко мне! — закричал он, хотя был уверен, что римский патруль не услышит его, а если и услышит, то вряд ли успеет прийти на помощь.

Гразульф коснулся его локтя.

— Принеси мой меч домой, если сможешь, — сказал он и с диким боевым кличем бросился на толпу. Его меч описал в воздухе два сверкнувших полукруга; две головы соскочили с плеч и запрыгали по мостовой. Если бы он продолжал биться, то, возможно, один обратил бы в бегство своих врагов Но тот самый воришка с крысиным лицом, что заметил намдалени в самом начале, ударил его ножом в спину, исподтишка. Клинок вошел прямо под лопатку, и Гразульф упал. Дикий торжествующий вой пронесся над толпой. Бандиты сомкнулись над телом погибшего и бросились на римлян.

Легионеры были хорошо обучены и тяжело вооружены. На каждом была кольчуга и панцирь, и каждый держал высокий полуцилиндрический щит. Но противник обладал таким численным перевесом, что римский строй, который обычно идет как минимум на три человека в глубину, сломался почти сразу же. И тогда битва распалась на множество жестоких поединков, в каждом из которых один или двое римлян были окружены толпой врагов.

Впереди своих легионеров стоял Марк с длинным мечом. Три бандита атаковали его одновременно. Один из них упал, и трибун повернул меч в его животе, чтобы он никогда больше не вставал. Но ярость этой атаки заставила трибуна пошатнуться. Двое оставшихся в живых набросились на Скауруса и повалили его на землю. Он закрылся щитом, когда толпа сомкнулась над ним. К счастью, Марк отделался ушибами: нападавшие в большинстве своем были вооружены только дубинками. Размахивая мечом, он умудрился вскочить на ноги почти через минуту после падения и обнаружил себя стоящим в самой гуще толпы. Он пробил себе кровавую дорогу к стене, которая могла бы прикрыть его со спины. Услышав, как Скаурус отбивается от нападающих, еще один легионер повторил маневр трибуна.

Видессианин, вооруженный коротким охотничьим дротиком, бросился на Марка. Сила удара швырнула его прямо на римский щит. Марк оттолкнул врага. Потеряв равновесие, смутьян опрокинулся на спину, повалил другого нападающего, а меч Скауруса заставил обоих заплатить кровью за неловкость одного.

Не все мятежники, к счастью, остались сражаться с римлянами. Некоторые из них ушли дальше, на запад, в поисках намдалени, так что вскоре только хвост толпы продолжал наседать на легионеров.

По мере того, как давление на трибуна ослабевало, у него появлялась надежда уцелеть. Сквозь шум боя он слышал крики и топот приближающегося римского патруля, который спешил на помощь окруженным товарищам. Мятежники, не обладающие выучкой и дисциплиной настоящих воинов, не устояли бы против их атаки. Марк стал звать своих солдат на помощь, но в этот момент камень ударил его по шлему, наполнив голову серебряными искрами. Он покачнулся, и меч выпал из его рука Вор наклонился, схватил меч и побежал в переулок; с него было достаточно битв на сегодня. Марка охватила паника. Если бы это был обычный короткий меч, он был бы только рад, что отделался от жулика так просто. Но это был тот самый меч, колдовство которого принесло его в этот мир, лезвие которого выстояло против чар Авшара, меч, принесший ему славу. Он отбросил в сторону щит, вытащил длинный кинжал и бросился в погоню. Он благодарил богов, что бой не смог остановить его. Острый кинжал швырнул на землю одного видессианина, и глубокая рана на руке заставила отскочить в сторону другого. После этого Скаурус был свободен и с топотом понесся за похитителем. Кровь стучала в его ушах, он с радостью избавился бы от своих доспехов и тяжелых сапог. Но тренировки не пропали даром — расстояние между ними постепенно сокращалось.

Человек, бегущий впереди, был низеньким толстым мужчиной, хорошо одетым и не похожим на обычного грабителя. Услышав шум погони, он бросал взгляд через плечо и чуть не врезался на полном ходу в стену. В последний момент он успел резко свернуть в сторону, и помчался вниз по узкой улице. Марк был уже всего в десяти шагах. Как ни старался Скаурус, ближе подбежать он не мог, но и его противник не мог оторваться от погони. Вор знал улицы города так же плохо, как и Марк. Он пробежал половину маленькой аллеи и вдруг сообразил, что она ведет в тупик. Секунда колебания — и Марк уже в нескольких шагах от него. Вытирая пот, толстый вор поднял украденный меч и занял боевую позицию. Неуклюжесть его движений и неловкие взмахи мечом без слов говорили трибуну о том, что он имеет дело с новичком. Тем не менее Скаурус очень осторожно приблизился к нему. В конце концов, противник держал в руке меч, который был в три раза длиннее его кинжала, и этим окупал свою неопытность.

Трибун сделал еще один шаг вперед и сказал:

— Я не хочу биться с тобой. Отдай мне мой меч, и ты свободен.

Скаурус так никогда и не узнал, решил ли вор, что римлянин струсил, или он просто побоялся остаться безоружным. Похититель бросился на трибуна, нанося неловкий удар. Тренированная рука Марка сработала автоматически. Он склонил голову и по рукоять вонзил нож в живот врага. Рот вора широко раскрылся, но он не произнес ни слова. Выронив меч, он схватился обеими руками за живот, пытаясь зажать рану. Глаза его расширились, затем помутнели, и толстяк осел на землю. Марк наклонился над телом и поднял свой меч. Он не мог гордиться такой победой. Скорее, он испытывал отвращение к самому себе. С сожалением смотрел он на труп, скорчившийся у его ног. Почему этот толстый дурень не остался дома за плотно закрытой дверью, вместо того чтобы играть в игру, в которой ровным счетом ничего не смыслил? Трибун тяжело вздохнул. Пора было возвращаться назад, к солдатам и мятежникам.

Но найти дорогу назад было не так-то просто. Извилистые улицы вели его совсем не туда, куда он хотел попасть, и Марк совсем заблудился. Дома, мимо которых он проходил, как две капли воды были похожи на другие, и только старожил смог бы найти здесь дорогу. Он прошел мимо очередного здания, как вдруг услышал возню по ту сторону стены. Драк и шума сегодня было более, чем достаточно, и Скаурус уже решил не обращать на это внимания, когда неожиданно раздался пронзительный женский крик. Звук пощечины прервал его.

— Заткнись, сука! — взревел грубый мужской голос.

— Пусть воет, — с насмешкой произнес другой голос. — Кто ее здесь услышит?

Стена была слишком высока, чтобы можно было увидеть, что происходит за ней. Да и забраться на нее в доспехах было непросто. Глаза Марка остановились на воротах. Он подбежал к ним и ударил крепкими кулаками по створкам. Ворота широко распахнулись, и трибун, никак не ожидавший этого, влетел внутрь, едва устояв на ногах.

Двое мужчин стояли на коленях и крепко держали молодую женщину. В изумлении они подняли глаза на наглеца, который осмелился прервать их развлечение. Один из них схватил жертву за обнаженные плечи. Другой раздвинул белые ноги и задрал тяжелую юбку до пояса. Рядом лежала разорванная туника.

Первый насильник умер сразу, как только попытался вскочить на ноги. Марк перерезал ему горло. На мгновение трибун пожалел о том, что это животное погибло так легко и быстро, но приятель убитого оказался более крепким орешком. Хотя он и выглядел как обычный уличный разбойник, в руках его сверкал не кинжал, а короткий меч, и с первого же удара бандит дал понять, что владеть оружием он умеет. Противник римлянина занял чисто оборонительную позицию и, казалось, только ждал момента, чтобы удрать. Но когда он попытался это сделать, женщина дернула его за ногу, и насильник упал. Меч Скауруса поразил его еще до того, как он успел коснуться травы. И если об убийстве толстого вора, утащившего его меч, Скаурус сожалел, то сейчас он не чувствовал ничего, кроме удовлетворения.

Он наклонился, вытер меч о рубашку убитого, затем повернулся к женщине:

— Спасибо, девочка. Этот ублюдок мог бы удрать, если бы не твоя…

И в изумлении замолчал. Перед ним была Хелвис. Она смотрела на него, в первый раз увидев лицо своего спасителя.

— Марк? — сказала она, все еще сомневаясь. Затем, всхлипнув, она бросилась ему на шею. Руки Марка сами собой крепко прижали ее к груди. Нежная кожа на ее спине была шелковистой и все еще хранила холод травы, на которую ее швырнули. Хелвис дрожала в его руках.

— Спасибо, о, спасибо, — все время повторяла она, уткнувшись лицом в его плечо. Через секунду она добавила: — Ты в доспехах, ты меня совсем раздавил.

Скаурус смутился и ослабил объятие. Но она не отодвинулась, она продолжала прижиматься к Марку.

— Во имя твоего Фоса, что ты здесь делаешь? — требовательно и резко спросил трибун. — Я думал, что ты в безопасности, в казарме намдалени в дворцовом комплексе.

Но именно из-за Фоса она и находилась здесь. Она решила отметить праздник… Неужели это было только вчера? Марк подумал, что с тех пор прошла целая вечность. Она выбрала для этой цели не тот храм, что был возле казармы, а другой, находившийся в южной части Видессоса. Это была святыня, очень памятная для Намдалена, поскольку она посвящалась святому, который жил на острове Намдален примерно триста лет назад, до того как северяне захватили его родную землю.

Хелвис продолжала:

— Когда начался мятеж и толпы вопили: «Выкопаем кости Игроков!», я потеряла надежду возвратиться домой целой и невредимой. Я знала, что мои земляки разбили лагерь у залива и решила пробиться к ним. Прошлую ночь я провела в заброшенном доме. Когда вопли толпы раздались рядом, я снова решила спрятаться. Ворота были настежь открыты… — сказала она, горько усмехнувшись. — К сожалению, я не сразу поняла почему. Эти… — Она не вымолвила этого слова и только вздрогнула при мысли о пережитом ужасе. — Эти грабили виллу, и я оказалась еще одной добычей для них…

— Все уже кончено, — сказал Скаурус, приглаживая ее растрепанные волосы так нежно и мягко, как он гладил гривы испуганных жеребят.

Она вздохнула и придвинулась ближе. Только сейчас он вдруг увидел, что она полураздета и что их объятие становится чем-то большим, чем просто дружеский жест. Он склонил голову и поцеловал ее волосы. Она крепко прижимала ладони к его шее. Тогда он поцеловал ее губы, кончики ушей, затем скользнул по шее и коснулся обнаженной груди. Зашуршала и упала в траву юбка. Снять доспехи было намного труднее, но и от них они избавились довольно быстро. На мгновение он подумал о своих сражающихся солдатах, но в эту минуту воинская дисциплина всего мира не могла остановить его, и Марк упал в траву к женщине, которая его ждала.

Им казалось, что их любовь возрастет многократно, когда они ближе узнают друг друга. И сейчас они чувствовали некоторую неловкость, словно каждый из них не был уверен, что сможет понравиться другому. Несмотря на все колебания, для трибуна это была самая сладкая близость, которую он когда-либо испытывал. Он чувствовал себя таким счастливым и даже не заметил, что имя, которое выкрикнула Хелвис, не было его именем.

Больше он не хотел ничего, только быть рядом с ней, вечно лежать в этой траве, слушать эту глубокую тишину. Но угрызения совести становились все сильнее и отделаться от них он не мог. Марк остро чувствовал вину за то, что проводит время в наслаждениях, когда его солдаты приняли бой. Он попытался забыть о них в очередном поцелуе, но легче ему не становилось.

Доспехи никогда не казались ему тяжелее, чем в эту минуту. Он снял с убитого рубашку и отдал ее Хелвис, затем, подумав, дал ей и меч убитого.

— Жди меня здесь, моя любовь. Я думаю, что даже одна здесь ты будешь в большей безопасности, чем на улице. Я скоро вернусь, обещаю тебе.

Другая женщина, наверно, запротестовала бы, но Хелвис видела, что такое бой, и знала, что это опасно. Она поднялась и провела пальцем по его щеке до уголка рта.

— Да, — сказала она. — О да, возвращайся за мной скорей.

Словно оправляясь от горячки, Видессос медленно приходил в себя. Как и предсказывал Комнос, бунт постепенно угас; римляне и халога сумели разделить горожан и намдалени. К концу недели город снова стал прежним, и только обгорелые руины напоминали о мятеже. Развалины все еще дымились, но опасность большого пожара была устранена. Город успокоился, все вернулось в свою колею, зато жизнь Марка резко изменилась.

Сперва он отвел Хелвис к намдалени, которые стояли лагерем у залива Контоскалион, а затем, когда Видессос перестал бурлить, она смогла вернуться в казарму островитян в дворцовом комплексе. Но там она оставалась недолго.

После первого неожиданного порыва их союз не распался, наоборот, он стал крепче. Прошло всего несколько дней, и она с Мальриком переселилась к Марку в римскую казарму, часть которой была отведена для семейных пар. Хотя он больше, чем когда-либо, мечтал быть с ней вместе, кое-что тревожило его. Первая и самая главная мысль, не дававшая ему покоя: как посмотрит на эту связь Сотэрик? Трибун не раз видел, как взрывался брат Хелвис, когда полагал, что честь его задета. Как он отнесется к тому, что Марк забирает его сестру к себе? Когда он спросил об этом саму Хелвис, она ответила с женской практичностью:

— Не ломай себе голову. Если и потребуется что-либо сказать, оставь это мне. Я позабочусь обо всем. Ты ведь не соблазнил невинную девушку, знаешь ли. Если бы ты вовремя не пришел на помощь, эти мерзавцы, скорее всего, перерезали бы мне горло. Милый, ты меня спас, для Сотэрика это имеет значение большее, чем что-либо иное.

— Но…

Хелвис остановила его протест поцелуем, однако полностью успокоить так и не смогла. И все же последующие события доказали, что она была права. Сотэрик стал относиться к Марку как к члену семьи, и его пример распространился на других намдалени. Они знали, чем обязаны римлянам, и когда командир легионеров влюбился в одну из их женщин, это только послужило лишним поводом относиться к чужеземным солдатам как к своим братьям.

Когда эта проблема разрешилась, Марк стал ждать реакции своих солдат. Сперва легионеры начали ворчать: им было известно, как относится трибун к женатым солдатам, а теперь он сам нарушил свое же правило…

— Не обращай на них внимания, — сказал Гай Филипп. — Никому нет дела до того, с кем ты спишь — с женщиной, с мальчиком или с синим бараном. Главное — что ты думаешь головой, а не тем, что между ног.

После этого грубого, но толкового совета центурион ушел, чтобы устроить кому-то очередной разнос.

Однако такой совет было легче дать, чем выполнить. Раньше Скаурус был всегда терпим к Венере — в исчезнувшем Медиолане, в армии Цезаря и с того момента, как появился в Видессосе. Когда возникало желание, он платил за него и не стремился встретиться с одной женщиной дважды. Но теперь, когда появилась Хелвис, он обнаружил, что хочет наверстать упущенное за годы походной жизни, что после каждой ночи он становится все более ненасытным. Хотя, овдовев, Хелвис не обращала внимания на мужчин, тело ее стремилось к близости, и теперь всю его страсть она отдавала Марку. Трибун вдруг заметил, что спит крепче, чем в те годы, когда был ребенком. Однажды он подумал: какое счастье, что, когда камор, посыльный Авшара, приходил в казарму, здесь не было Хелвис — теперь Марк никогда бы не проснулся при приближении кочевника.

Скаурус думал и о том, как воспримет эту перемену Мальрик, но сын Хелвис был еще очень маленьким, чтобы привыкнуть ко всему на свете. Вскоре он уже называл трибуна отцом чаще, чем по имени, и это вызывало у римлянина смешанное чувство гордости и грусти. Мальчишка сразу же стал любимцем легионеров. В казарме было совсем немного детей, и солдаты всех их баловали. Мальрик схватывал латынь на лету, восприимчивый к новому, как все дети. Бывали дни, когда трибун вообще забывал о том, что идет подготовка к войне. Он только хотел, чтобы таких дней было больше — это было самое счастливое время в его жизни.

10

Когда они получили приказ явиться на имперский военный совет, Гай Филипп проворчал:

— Черт побери, давно уже пора. Кампания должна была начаться еще два месяца назад, если не раньше.

— Политические игры, — ответил Марк и добавил: — Мятеж тоже не слишком помог. Но ты прав, они могли выступить и раньше.

С легкой иронией он прислушался к своей попытке оправдать задержку, на которую сам еще не так давно жаловался. Он не очень рвался в поход и хорошо знал причину этому.

Трибун не появлялся в Палате Девятнадцати Диванов со времени своей дуэли с Авшаром. Как и всегда, диванов здесь не было. Вместо них стояло несколько столов, сдвинутых вместе и заваленных оперативными картами. Стрелки на картах указывали направления предполагаемых ударов. Над ними склонились командиры главных военных сил Империи — видессиане, катриши, вожди каморов-кочевников, офицеры намдалени, а теперь и римляне.

Маврикиос Гаврас, как и полагалось по его сану, сидел во главе за особым столиком. Марк был рад увидеть Туризина, сидевшего по правую руку от Императора. Он надеялся, что ссора их закончилась миром. Потом он взглянул на того, кто сидел слева от Императора и от изумления раскрыл рот. Ортайяс Сфранцез собственной персоной. Юный аристократ прочел немало книг о войне, но не обладал ни знаниями, ни мужеством, и будь он даже другом Императора, а не племянником его злейшего противника, и тогда его присутствие на совете вряд ли было бы оправдано. И все же он был здесь и водил концом своего изящного кинжала по карте, выясняя, куда течет какая-то река. Заметив входивших в зал римлян, Ортайяс кивнул и приветственно махнул рукой. Марк кивнул ему в ответ, а Гай Филипп проворчал что-то не слишком любезное и сделал вид, будто вообще не заметил Ортайяса.

Дочь Императора сидела между отцом и Нефоном Комносом. Алипия была единственной женщиной на совете. Она, как обычно, больше слушала, чем говорила. Когда входили римляне, девушка что-то писала на клочке пергамента и не видела их, пока слуга не проводил наемников к специально отведенному месту за столом. Это было почетное место рядом с Императором. Ее мимолетный взгляд, скользнувший по трибуну, был холодным, оценивающим и менее дружелюбным, чем он ожидал. Он вдруг задумался о том, знает ли она о его связи с Хелвис. Лицо ее было непроницаемо, как маска.

Марк с облегчением сел и склонился над картой. Если он правильно понимал видессианский язык, карта показывала горы Васпуракана, пограничные земли — заманчивый путь в Казд. Как и карта Апсимара, она выглядела исключительно точной. Пики, реки, озера, города — все было изображено здесь с удивительной точностью. Однако Скаурус знал, что даже самые аккуратные и толковые люди могут делать ошибки. В своей третьей книге истории Полибий рассказывал о том, что река Родан течет с востока на запад, потом сворачивает на юг Нарбоннской Галлии и после этого впадает в Средиземное море. Когда же дошло до дела, римским войскам пришлось немало проплутать, прежде чем установили, что на самом деле река текла в другую сторону.

С момента прибытия римлян прошел час когда Маврикиос наконец начал совет. Он прервал свою тихую беседу с братом и повысил голос, чтобы все в комнате услышали его.

— Благодарю вас за то, что вы пришли сюда сегодня, — сказал он.

Легкий гул и разговоры за столами умолкли. Император подождал, пока установится полная тишина, и продолжил:

— Для тех из нас, кто уже сражался в западных провинциях, многое из того, что я сообщу, давно известно. Но за последнее время у нас появилось столько новых солдат, что я подумал: стоило открыть этот совет хотя бы ради них.

— Здесь гораздо меньше новичков, чем могло бы быть. Спасибо проклятым монахам, — произнес кто-то, и Марк узнал голос Аптранда, сына Дагобера. Лицо намдалени несло печать той же холодной ярости, что и в первую их встречу, когда трибун спас его солдат от бандитов. Этого человека было совсем непросто смутить или сбить с толку. Гул одобрения донесся с той стороны, где сидели намдалени. Скаурус заметил Сотэрика, кивающего в знак согласия.

Ортайяс Сфранцез и Туризин Гаврас, похоже, были оскорблены грубой прямотой Аптранда. Но причины их гнева оказались совершенно различны.

— Не обвиняй наших святых отцов в вашей ереси! — воскликнул Ортайяс.

В то время как Севастократор буркнул:

— Уважай Его Императорское Величество, ты!

Видессиане согласно зашумели, одобряя его слова или соглашаясь с мнением Ортайяса. Но намдалени выдержал резкий взгляд Туризина.

— Сильно ли уважали нас, когда ваши святые отцы решили всех нас прикончить? — требовательно спросил Аптранд, отвечая одновременно обоим.

Температура в Палате Девятнадцати Диванов дошла до точки кипения. Как шакалы, ожидающие драки, каморы приподнялись в своих креслах, готовые броситься на того, кто окажется слабее. Марк снова почувствовал, как в нем растет отчаяние — в Видессосе это бывало с ним не раз. И по характеру своему, и благодаря постоянной тренировке воли, он умел сохранять невозмутимость и находил все эти ссоры и драки горячих, легко возбуждающихся людей настоящей болезнью, которая поразила Империю и ее соседей.

Маврикиос, похоже, был вылеплен из того же теста, что и его подданные. Он положил руки на плечи Сфранцеза и Туризина. Оба утихли, хотя Туризин непроизвольно дернулся в упрямом порыве. Сверху вниз Император посмотрел на Аптранда, и его карие глаза встретились с волчьими серыми глазами намдалени.

— Вас здесь гораздо меньше, чем должно было быть, — признал он. — И в этом нет вашей вины.

Теперь пришла очередь Сфранцеза вздрогнуть. Император не обратил на него внимания. Он был занят наемником.

— Ты помнишь, зачем вы вообще пришли сюда? — спросил он. В его голосе слышалась та же значительность, какая звучала в голосе Бальзамона, когда он говорил о единстве Видессоса. Марк вторично увидел, как встречает Аптранд правду, когда она очевидна. Намдалени подумал с секунду, а затем нехотя кивнул.

— Вы правы, — сказал он.

Для намдалени этого было достаточно, чтобы уладить дело. Он подался вперед, снова готовый к тому, чтобы принимать участие в совете. Когда несколько горячих голов из намдалени хотели продолжить спор, холод его глаз остановил их лучше, чем это сделали бы слова видессиан.

— Вот это я называю крепким орешком, — в восхищении прошептал Гай Филипп. — Отличный парень, правда?

— Я тоже так думал, когда встретил его во время мятежа, — сказал Марк.

— А, так это тот солдат, о котором ты говорил? Я понимаю, что ты имел в виду… — Центурион прервал себя на середине фразы, так как Император начал говорить.

Спокойный, как будто ничего не произошло, Маврикиос сказал, обращаясь к Ортайясу:

— Подними пожалуйста карту западных территорий, будь любезен.

Спафариос послушно поднял пергамент, чтобы все могли его увидеть. Обозначенные на карте западные видессианские провинции растянулись до имперской столицы длинной кривой полосой, разделявшей Видессианское море и море Моряков. Император подождал, пока некоторые близорукие офицеры подойдут поближе к карте, и начал говорить.

— Я хочу выступить на этой неделе. Подготовьте своих солдат к переправе через Бычий Брод. Все, кто не успеет, останутся в хвосте. — Он вдруг недобро усмехнулся. — Тот, кто скажет мне, что не готов, получит назначение в самый жаркий и забытый Фосом гарнизон, где война с Каздом покажется ему недостижимым счастьем. Это я могу обещать.

Император дал улечься возбужденному гулу, который пронесся по рядам. Марк чувствовал то же долгожданное возбуждение, что и все офицеры, — день выхода в поход объявлен и это уже совсем скоро! Трибун подумал о том, что угроза оставить опоздавших позади, в сущности, лишняя.

— Для тех из вас, кому это неизвестно, — продолжал император, — скажу наша западная граница с Каздом находится в восьмистах километрах от города. С такой большой армией, как наша, мы должны пройти через Васпуракан и войти в Казд примерно через сорок дней.

Скаурус подумал, что его римляне могли без особого труда пройти это расстояние за двадцать дней, но, вероятно, Император был прав. В любой армии есть солдаты, которые идут медленнее, а когда имеешь дело с армией такой величины, доставка припасов еще больше замедлит ее продвижение.

Гаврас на секунду замолчал, и, взяв деревянную указку, провел линию юго-западнее Видессоса, к точке, где соединялись две реки.

— Мы разобьем поход на четыре этапа, — сказал он. — Первый будет легкий и короткий, отсюда и до Гарсавры, где Эриза впадает в Арандос. Там мы встретим Баанеса Ономагулоса, он будет ждать нас со своими воинами с южных гор. Он мог бы привести и больше людей, но проклятые чиновники превратили в крепостных слишком многих крестьян.

Карта, которую держал Ортайяс, закрывала его лицо, и Марк пожалел об этом: он хотел бы видеть, как отреагировал юный Сфранцез на этот выпад в адрес политики, проводимой его семейством. Карта начала легонько подрагивать: Ортайяс, от природы не слишком выносливый, начал уставать, держа пергамент на весу обеими руками. Гаврас умел поставить юного Сфранцеза на место. Император меж тем продолжал:

— Из Гарсавры мы направимся прямо на запад, вдоль Арандоса в Аморион и дойдем до большого плато. Этот этап будет длиннее, чем первый, но ненамного труднее.

Марк увидел, что Алипия в удивлении приподняла брови, но возражать отцу она не стала, лишь сделала еще одну запись.

— По пути мы заберем припасы из складов, заготовленных для нас. Я вовсе не хочу, чтобы вы грабили крестьян от голода или для развлечения. — Он обвел глазами офицеров, сидящих перед ним, и остановил взгляд на вождях каморов, только что прибывших из своих степей. Никто из них не говорил по-видессиански. Те, кто знали язык, переводили слова Императора своим соплеменникам.

Один из пардрайских кочевников вопросительно взглянул на Маврикиоса. Император заметил его и кивнул.

— В чем дело?

— Меня зовут Фирцоси, сын Лошадьика, — сказал вождь на сносном видессианском. — Я и мои воины приняли твое золото, чтобы воевать, а не разбойничать. Резать крестьян — женское занятие. Разве мы не мужчины? Пусть же нам и доверяют как мужчинам!

Другие каморы опустили головы в знак согласия и по обычаю коснулись бородами своей груди.

— Хорошо сказано, — объявил Император.

Марк подумал, что, не имея за спиной надежных солдат, он вряд ли решился бы довериться этим степнякам… Скаурус был уверен, что и сам Маврикиос думал так же. Но сейчас не время заводить ссору.

— Разумеется, то, что сказал мой брат, относится не только к нашим северным союзникам. Все иностранные наемники должны это помнить, — лениво заметил Туризин Гаврас и взглянул не на каморов, а на намдалени.

Они ответили ледяным молчанием. Маврикиос побледнел от гнева, но вспомнил о важности момента и сдержал себя. Опять, как и во время игры в кости, все присутствующие попытались отвести глаза, скрывая свое замешательство. Только Алипия казалась равнодушной. Она наблюдала за своим отцом и дядей с любопытством и насмешкой.

Сделав над собой видимое усилие, Маврикиос снова сосредоточился на карте, которую все еще держал Ортайяс. Глубоко вздохнув, Император продолжал:

— В Аморионе с нами соединится еще одно подразделение. Им командует Гагик Багратони. Оттуда мы двинемся на северо-восток, до Соли на реке Рамнос, к востоку от горной области Васпуракан, Земли Принцев, как они сами ее называют, — тут он усмехнулся и продолжил: — Этот марш будет голодным. Там хозяйничают казды, и мне не нужно вам рассказывать, что они делают с нашими крестьянами и их полями, пусть Фос испепелит их за это.

Марк увидел, как двое кочевников обменялись кривыми усмешками. Они владели огромными отарами овец, стадами коров, и им не нужно было обрабатывать поля. Как и их двоюродные братья-казды, они враждебно относились к крестьянам. Фирдоси уже упомянул об этом — для кочевников крестьяне не были достойны ни малейшего уважения и даже убивать их считалось слишком легким для мужчин делом.

— После Соли мы вступим в Васпуракан, — сказал Император. — Каздов будет легче атаковать на горных тропах, чем на равнине, а награбленная добыча еще больше замедлит их продвижение. Васпуракане помогут нам — принцы не слишком жалуют Империю, но в отличие от Казда мы их не трогаем. И одна — две победы над летучими отрядами Авшара заставят самого Вулгхаша выйти из Машиза со своей армией. — Лицо Императора просияло при мысли о победе. — Мы разобьем его, и вот уже Казд лежит перед нами. И мы его раздавим в лепешку. Века прошли с тех пор, как Видессос в последний раз посылал туда такую армию, какую мы собрали сегодня. Как может какой-то бандитский царь, раб Скотоса, устоять перед нами?

На этот раз ему удалось зажечь офицеров. Люди словно воочию увидели Казд, простертый у их ног. Эта картина не могла не радовать их — какой бы ни была причина: карьера, религиозное очищение от скверны или просто предвкушение битвы и добычи.

Когда Ортайяс Сфранцез понял, что Император наконец завершил свою речь, он с облегчением положил карту на стол. Марк разделял энтузиазм офицеров. План Маврикиоса отличался как раз тем, чего и ждал Марк — грандиозностью, но и продуманностью. Кроме того, как и прежде, когда Скаурус служил в армии Цезаря, у него не было выбора. Дело оставалось за малым: претворить этот план в жизнь.

Как это было заведено в Империи, приготовления армии к походу сопровождались пышными церемониями. Народ Видессоса, который еще совсем недавно делал все, чтобы разорвать эту армию в клочья, теперь с воодушевлением возглашал благодарственные молитвы за успех операции. В последний день перед походом в Великом Храме была назначена литургия. Скаурус как командир римлян получил длинный пергаментный свиток с печатью — официальное приглашение на литургию. Пропуск давался на два лица.

— Кому отдать второй билет? — спросил он Хелвис. — У тебя есть друзья?

— Марк, ты шутишь? — удивилась она. — Разумеется, мы отправимся туда вдвоем. Я, конечно, не разделяю веру видессиан, но нельзя начинать такое важное дело, не испросив благословения Фоса.

Марк вздохнул. Когда он предложил Хелвис разделить с ним жизнь, он никак не думал, что она попытается втиснуть его в удобные для него рамки. Он не возражал против Фоса, но когда его толкали в храм силой, он начинал инстинктивно сопротивляться. Марк не привык жить с оглядкой на чье-то мнение. С того момента, как он достиг совершеннолетия, Марк всегда шел только своим путем и не обращал внимания на советы, которые были ему не по душе. Но Хелвис заставляла считаться со своим мнением. Скаурус помнил, как она сердилась, когда он долго сидел в полном молчании после того, как военный совет принял решение о начале похода. «Что ж, — сказал он самому себе, вздохнув, — все далеко не так просто, как казалось вначале».

Впрочем, он упорствовал в своем нежелании посетить службу в Великом Храме лишь до того, как увидел ужас на лице Нэйлоса Зимискеса, которому он предложил свой пропуск.

— Благодарю тебя за эту честь, — скороговоркой произнес он, — но будет очень некрасиво, если ты не появишься там. В Храме соберутся все командиры, даже каморы, хотя они не имеют ни малейшего понятия о Фосе.

— Пожалуй, ты прав, — пробурчал Скаурус.

Но после этого объяснения он увидел предстоящую литургию в другом свете — для единства Видессоса она имела не меньшее значение, чем месса Бальзамона. А если так, то стоит посетить Храм, тем более, что это было даже кстати: подготовка к походу совершенно вымотала его, и в конце дня он все чаще срывался.

Римская дисциплина была, как всегда, на высоте, и подготовить легионеров к походу оказалось довольно просто. Они могли выступить маршем на следующий день после военного совета или даже накануне. Но видессианские армии привыкли к большей роскоши, чем мог бы допустить Цезарь. Как и в известных Риму восточных царствах, солдат сопровождали многочисленные толпы, в которых было немало женщин. И чтобы заставить всю эту пеструю колонну выступить в более или менее сносном порядке, приходилось изрядно потрудиться. Теперь Марк понимал, что такое сизифов труд.

В день литургии трибуну уже очень хотелось попасть в Великий Храм, и ему было любопытно, чем на этот раз поразит своих слушателей Бальзамон.

Когда он вошел в Великий Храм с Хелвис, которая гордо сжала его руку, он понял, что и она, и Зимискес были правы — он просто не имел права пропустить эту литургию. Храм был забит до отказа высшими офицерами и знатью союзников. Многие пришли с женами. Трудно было решить, кто великолепней — мужчины в стали, бронзе, волчьих шкурах или женщины в прекрасных, богато расшитых золотом платьях из тонкого шелка и хлопка.

Когда Патриарх Видессоса прошествовал к своему трону из слоновой кости, все присутствующие поднялись с мест. И на этот раз, после того как он со своими жрецами закончил главную молитву, многие намдалени добавили: «И мы поставим на свои души». Хелвис поступила так же. В ее голосе звучала непреклонная вера. Она сурово огляделась, как бы вызывая на бой любого, кто посмеет возражать. Но в этот вечер очень немногие видессиане чувствовали себя оскорбленными. В эту минуту, окруженные таким количеством всевозможных еретиков и неверных, они были готовы закрыть глаза на самые варварские обычаи.

После окончания службы Бальзамон начал свою собственную молитву за успех предстоящего похода. Он долго говорил о важности этой битвы, о необходимости сосредоточиться на главной цели. Все его слова были правильны и необходимы, но Марк все-таки чувствовал себя разочарованным. Он не видел в этой речи ни силы воли, ни юмора, присущих Бальзамону. Патриарх выглядел очень усталым. Скаурус терялся в догадках — что же произошло? Его это очень беспокоило. Но вот Бальзамон немного оживился, его речь стала горячее и закончилась сильной фразой:

— Единственный проводник человека — его совесть. В правом деле она защитит его, подобно доспехам, в неправом — ранит, подобно клинку. Возьмите же щит правды и отразите меч зла, но не склоняйтесь перед дьявольской волей, и тогда этот меч не сможет причинить вам вреда!

Его слушатели громко зааплодировали, крики: «Хорошо сказано!» понеслись по храму, и своды его огласились пением хора — триумфальным гимном Фоса. С голосами сливалась музыка колоколов, которая так заинтересовала Скауруса прежде. Сейчас он сидел достаточно близко от звонарей, и его восхищение ими значительно превзошло впечатление от последней фразы Бальзамона.

За длинным, покрытым бархатом столом стояли два ряда музыкантов. Перед каждым из них висело полдюжины отполированных колокольчиков различных размеров и форм. Звонари были одеты в чистые голубые плащи и перчатки, чтобы не пачкать белый металл колокольчиков. Они играли с безукоризненной точностью и быстротой, в унисон меняя тональность. Марк подумал, что их отточенные движения доставляют ему столько же удовольствия, сколько и сама музыка. Дирижер — колокольный мастер — сам по себе уже был зрелищем. Низенький, щуплый человечек, он немного театральным жестом взмахивал своей палочкой, тело его раскачивалось в такт ритму. Лицо дирижера было отрешенным, закрытые глаза так ни разу не открылись. Прошло несколько минут, прежде чем Скаурус сообразил, что колокольный мастер слеп. Похоже, это совсем не мешало ему — чуткий слух ловил гораздо больше, чем слух обыкновенного человека.

Если на трибуна, не отличавшегося страстной любовью к музыке, колокольчики произвели неизгладимое впечатление, то для Хелвис это было настоящим наслаждением.

— Я слышала, что музыка звонарей Великого Храма что-то совершенно невероятное, но у меня не было возможности услышать их раньше. Это одна из причин того, почему я так хотела прийти сюда. — Она взглянула на Марка с легким удивлением. — Если бы я знала, что ты так любишь эту музыку, я могла бы использовать это как довод, чтобы заставить тебя прийти сюда.

Марк улыбнулся.

— Может быть, к лучшему, что ты этого не сделала.

Ему трудно было представить себе, чтобы кто-то мог уговорить его пойти куда-либо из-за музыки. И все же, без сомнения, музыканты сделали вечер гораздо более приятным. Без колокольчиков это был бы просто один из дней, не больше.

Маврикиос приказал глашатаям кричать на всех улицах, что в этот день видессианам запрещается выходить из домов. Площади и рынки заполнили солдаты в полном вооружении. Нервно ржали лошади, брыкались мулы. Крытые телеги перевозили солдатские семьи, разнообразный домашний скарб, оружие, доспехи. Длинные ряды солдат, конница и обозы продвигались к пристаням, где, покачиваясь, стояли транспортные корабли, готовые перевезти их через Бычий Брод в западные провинции Империи.

Римлянам, как части императорской гвардии, не пришлось долго ждать своей очереди. Все шло благополучно, пострадал один Виридовикс. Бедняга кельт все полчаса плавания висел, перегнувшись через борт корабля.

— Каждый раз, когда я сажусь в лодку, со мной это случается, — простонал он, с трудом отыскав время для слов. Обычно загорелое, его лицо было сейчас смертельно бледным.

— Поешь хорошо пропеченный хлеб, вымоченный в вине, — порекомендовал ему Горгидас. — Или, если хочешь, я дам тебе настойку опиума, которая тоже хорошо поможет.

— Еда… — Одного этого слова было достаточно, чтобы галл снова перегнулся через канаты. Потом он повернулся к Горгидасу — Благодарю вашу милость за совет, но боюсь, что сейчас уже поздно. Сухая пыль под ногами, благодарение богам, поможет мне куда лучше, чем все твои дурацкие микстуры.

Новая волна усилила его мучения.

Маленькие пригородные порты на западном берегу Бычьего Брода не могли и надеяться принять такую армаду кораблей. Столица была крупнейшим портом Империи и весьма ревниво следила за тем, чтобы близлежащие города не переманили корабли в свои порты. Тем не менее остроносые узкие галеры, баржи, рыбачьи боты, торговые суда и многочисленные лодки не могли вечно ожидать разгрузки. Видессианские корабли, подобно римским судам, были небольших размеров и могли стоять у песчаных пляжей, не подвергаясь опасности разбиться. Растянувшись на несколько километров вдоль побережья, они подошли к берегу достаточно близко, чтобы солдаты и животные могли высадиться. Разгружая трюмы, утомленные моряки ругались. Но разгрузка дала кораблям возможность подойти к берегу еще ближе. Виридовикс так рвался на сушу, что прыгнул за борт еще до того, как корабль вошел в мелководье. Раздался громкий всплеск, и галл оказался по горло в соленой воде. Ругаясь во всю глотку, он кое-как добрался до песчаного берега и растянулся на песке, обхватив землю руками, словно свою возлюбленную. Менее измученные и потому более терпеливые римляне последовали за ним.

Императорская галера подошла к берегу совсем близко. Первыми на берег сошли стражники-халога. Как и римляне, они пользовались веревочными лестницами и сходнями. Едва встав на землю, телохранители поспешили занять позиции на случай неожиданного нападения. Но Императору Видессоса не пристало карабкаться по веревочной лестнице. Как только его стража оказалась на суше, длинная широкая доска из позолоченного дерева была спущена с корабля на берег. Когда Император уже собирался ступить ногой на песок, он оступился, зацепившись сапогом за край длинного пурпурного плаща, и упал. Римляне, халога и видессиане ошеломленно уставились на него. Не могло быть худшего предвестника беды, чем падение вождя перед началом кампании. Но Маврикиос остался верен себе. Встав на колени, он взял две горсти песка и громко сказал:

— Видессос, я крепко держусь за тебя!

Затем он невозмутимо встал и пошел по берегу, как будто ничего не случилось. Через одну-две минуты все уже забыли об этом. Император сумел превратить дурной знак в хороший. Обсуждая события этого дня, Гай Филипп дал Маврикиосу самую высокую оценку.

— Цезарь, — провозгласил он, — не смог бы поступить лучше!

Как множество ручейков, сходящихся в одну полноводную реку, видессианская армия собралась на западном берегу Бычьего Брода. Переправа из столицы оказалась делом гораздо более простым, чем ожидал Марк. В конце концов, приверженность бюрократов Империи к мелочам иногда идет на пользу, подумал он.

Хорошая организация проявилась еще раз, когда начался марш на Гарсавру. Скаурус сомневался в том, что Рим смог бы обеспечить продовольствием и фуражом такую большую армию, и солдатам пришлось бы грабить окрестные фермы и поля. Но в этом случае все было предусмотрено заранее. Ни один казд не забирался так далеко на восток, и для местных губернаторов не представляло труда отдать в распоряжение армии (и всех, кто шел за ней) целые рынки продовольствия. Зерно привозили на быках и на маленьких судах сплавляли вниз по реке. Вместе с зерном корабли доставили множество скота — баранов, коров. Охотники добавили к этому мясо диких оленей и кабанов. Впрочем, Скаурус сомневался в том, что кабаны были дикими. Свиньи в Видессосе имели густую щетину, сходную комплекцию, цвет шкуры и дикий нрав. Украв поросенка, охотник получал столько же удовольствия, сколько после охоты на дикого кабана. Трибун наслаждался вкусным мясом, обгладывая его до костей, и не слишком беспокоился о том, откуда оно взялось.

В первый день марша солдаты, привыкшие к мягким тюфякам, встряхнулись, пришли в себя и начали понимать, что им придется отрабатывать свою плату. Несмотря на все тренировки, через которые прогонял их Гай Филипп, они уже не были теми закаленными и голодными бойцами, которые воевали в Галлии. Они слишком хорошо питались, привыкли к комфорту, но главное — отвыкли маршировать целыми днями, даже так медленно. В конце каждого дня легионеры радостно валились на землю. Горгидас постоянно перевязывал сбитые ноги и обильно смазывал мозоли смолой и жиром. Повязки делались из мягкой ворсистой шерсти, пропитанной маслом и вином. Солдаты ругались, когда лекарство жгло их сбитые ноги, но помогало оно хорошо. Марк весьма равнодушно смотрел на эти беды, обычные для начала похода. Но он не ожидал, что римляне будут недовольны его приказом разбить перед сном походный лагерь, что обычно они делали после каждого марша. Копать земляные насыпи — это занятие отнюдь не прельщало солдат, особенно после удобной казармы в столице. В первые три ночи на марше Гай Филипп сумел устрашить легионеров, но полного повиновения он не добился. На третью ночь центурион был утомлен и разгневан, к тому же впал в отчаяние.

Наутро к Скаурусу явилась с жалобами делегация легионеров. Если бы это были лентяи или просто недобросовестные солдаты, он и отнесся бы к ним соответствующе, наказав их, даже не слушая. Но среди девяти взвинченных солдат (по одному из каждой манипулы) были его лучшие люди, включая здоровяка Муниция. Он решил выслушать их.

— Во-первых, — сказали они, — никто в видессианской армии не устраивает такого лагеря, как легионеры. На территории Видессоса легион в безопасности. Все вокруг ставят палатки там, где офицерам приходит в голову разбить лагерь, причем в полном беспорядке. И хуже всего: в римском лагере не предусмотрено места для женщин, а многие легионеры хотели бы провести ночь с подругами.

Первую часть их требований трибун выслушал без особого сочувствия.

— То, что делается в других частях армии, нас не касается. Пока дела идут хорошо, очень легко расслабиться, но потом к порядку вернуться трудно, и это обойдется нам очень дорого. Большинство из вас служит давно, вы знаете, что я прав.

Они вынуждены были согласиться. Муниций нерешительно произнес, стараясь, чтобы его бас звучал не так гулко:

— Ну… Тут дело не в работе. Мы ее не боимся. Просто… Ну, когда лагерь построен, это уже как тюрьма без выхода. Моя жена ждет ребенка, и я беспокоюсь за нее.

Его товарищи пробормотали что-то в знак согласия. Оглядев их, Марк увидел, что почти все парламентеры были семейными. Он и сам уже несколько ночей не находил себе места, зная, что Хелвис близко, но не желая подавать своим людям пример нарушения дисциплины. Марк немного подумал. Женщин имело менее трети римлян. Если каждую ночь отпускать сто человек, то каждый солдат увидит свою любимую два раза в неделю. Если не ослабить удила, они могут лопнуть. Он сказал легионерам о своем решении и добавил:

— Увольнительную, разумеется, выдадут только после того, как все наряды будут выполнены.

— Да, трибун! Спасибо, трибун! — сказали они, улыбаясь, — довольные, что он не приказал заковать их в железо.

Однако Марк знал, что они должны думать, будто отныне могут нарушать субординацию, как им вздумается. Скаурус сухо кашлянул и увидел, что их улыбки исчезли.

— За то, что вы пришли к командиру с жалобами без соответствующего разрешения, вас на две недели лишат жалования, — сказал он. — И проследите, чтобы этого не повторялось.

Они приняли это без ворчания, потому что все еще боялись, что он накажет их строже. По закону он мог распорядиться конфисковать их имущество, высечь или приговорить к фустуариуму — приказать избить палками, после чего их собственные товарищи добьют провинившихся камнями. И когда он рявкнул: «А теперь убирайтесь», они чуть не сбили друг друга с ног, выскакивая из его палатки.

Иногда римская дисциплина еще брала свое.

Его приказ скоро стал известен солдатам, и недовольство исчезло, превратившись в обычное брюзжание, сопровождающее любую армию с незапамятных времен.

— Я полагаю, что ты вынужден был это сделать, — сказал Гай Филипп, — но мне все-таки не нравится твое решение. Сегодня ты выиграл, но в будущем это может очень навредить. Все, что ведет к ослаблению дисциплины, — плохо.

— Я думал об этом, — признался Скаурус. — Но есть дисциплина — и дисциплина. Чтобы сохранить главное, иногда приходится жертвовать второстепенным. Солдаты должны думать о себе как о римлянах. Они должны хотетьтак думать, иначе мы проиграли. Если они вздумают стать крестьянами и работать в деревне, что мы сможем с ними сделать? Где мы найдем легионы, Сенат, чтобы удержать их? Или ты думаешь, что видессианам так нужны наши обычаи? Я не могу заставить их чувствовать, это должно идти изнутри.

Гай Филипп смотрел на него, как видессианин, столкнувшийся с ересью. Центурион старательно игнорировал тот факт, что Рим потерян для них навсегда. Мир Гая Филиппа покачнулся, когда Скаурус открыто сказал ему о том, о чем он пытался даже же думать. Помотав головой, он вышел из палатки трибуна. Через несколько минут Марк услышал, как центурион грозным голосом распекает какого-то несчастного солдата, обнаружив на его доспехах пятнышко ржавчины. Скаурус криво усмехнулся. Если бы он только мог избавиться от своих забот так же просто!

Возможность уходить из лагеря на ночь дала римлянам преимущество, о котором трибун еще не думал. Теперь Марк был в курсе всех сплетен и слухов, которые циркулировали в армии так же, как и в столице. Женщины знали обо всем, и вскоре до Скауруса донесли, что Ортайяс Сфранцез все еще был с армией. Трибун нашел это почти невозможным, и долго не мог поверить в истинность сообщения, зная, что трения между Гаврасами и Сфранцезами были чересчур сильными. Но вскоре, навестив Хелвис, он убедился в том, что это правда. По дороге в лагерь он столкнулся со спафариосом.

— О, прощу прощения, — произнес юный Сфранцез, уступая ему дорогу.

По своему обыкновению Ортайяс держал под мышкой толстую книгу.

— Да, это снова книга Калокиреса о том, как командовать армией. Я должен столькому научиться, и у меня так мало времени для этого.

Мысли о том, что Сфранцез может стать военачальником, было достаточно для того, чтобы трибун онемел. Брови его полезли вверх, и Ортайяс заметил это.

— Единственное, о чем я сожалею, мой римский (на этот раз он произнес слово отчетливо) друг, так это о том, что у меня нет вашей великолепной пехоты.

— Что? О чем вы говорите? — спросил Марк, думая, что Маврикиос дал юнцу несколько сотен каморов для игры в солдатики. Но он получил ответ, который ужаснул его.

— Я возглавляю все левое крыло, — гордо ответил Сфранцез. — Император командует центром, а его брат — на правом фланге. Мы изрубим врага в фарш! Фарш! Прошу прощения, я должен изучить способы правильного маневрирования тяжелой кавалерией перед атакой.

И свежеиспеченный стратег исчез в темноте, на ходу читая военные мемуары.

В эту ночь Хелвис пожаловалась, что Скаурус витает в облаках и не очень внимателен к ней.

На следующий день трибун сообщил Гаю Филиппу жуткие новости. Старший центурион сжал голову ладонями.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты только что испортил мне завтрак.

— Во всяком случае, он очень старателен, — сказал Марк, пытаясь отыскать хоть одно светлое пятно.

— Как доктор, который лечит заболевшего чумой. Бедняга все равно помрет, независимо от того, как за ним ухаживать.

— Не очень хорошее сравнение, — запротестовал Горгидас. — Это верно, не в моих силах спасти от чумы, но я, по крайней мере, знаю свое дело. Если бы я прочел одну-единственную книгу по медицине, то не решился бы лечить и простую изжогу.

— И никто другой бы этого не сделал, если бы думал головой,— кивнул Гай Филипп. — Но о Маврикиосе я был лучшего мнения. Дать этому щенку треть армии!.. — Он отодвинул тарелку с перловой кашей и вновь заговорил с греком. — Спаси меня от изжоги. Боги знают, как мне нужна твоя помощь.

Однако Горгидас был настроен серьезно.

— Перловка, после того как ты привык к пшенице, вполне может расстроить желудок, так, во всяком случае, говорит Гиппократ.

— Раньше мой желудок никогда не болел, — заявил Гай Филипп. — Просто мне все это отвратительно. Вот и все! Этот тонконогий идиот!..

Сам же «идиот» после встречи с Марком вспомнил о существовании римлян и не замедлил появиться в лагере. Сфранцез был совсем недурен, когда на пятнистом жеребце хорошей породы объезжал идущих маршем легионеров. Панцирь и шлем на нем были позолочены в знак его высокого звания, а голубой плащ развевался за плечами. Единственным, что портило его воинственный облик, была книга, которую он все еще держал под мышкой. Сфранцез заставил лошадь идти в ногу с колонной римлян. Он постоянно оглядывался на солдат, словно изучая их. Настороженное любопытство Гая Филиппа вскоре взяло верх над неприязнью.

— Чем могу быть полезен? — заговорил он, и его тон невольно выдал истинное отношение старого вояки к Сфранцезу.

Ортайяс вздрогнул.

— А? Ах, да. Скажи мне, если можешь, то, что вы несете, — это что, служит вам вместо знамен? — Он указал на девять высоких сигна, которые несли знаменосцы. Каждая была увенчана открытой ладонью, окруженной венком, обозначавшей преданность службе.

— Да. Ну и что из того? — коротко ответил центурион.

Марк понял, почему предмет беспокоит Сфранцеза, и объяснил ему:

— Мы были только частью более крупного подразделения, знаком которого был орел. У нас нет сейчас орла, и солдатам его очень не хватает.

Это было преуменьшением, но ни один видессианин и не надеялся, что поймет это чувство римлян преданности легиона своему орлу, священному символу самого существования легиона. Когда они зимовали в Имбросе, разговор о том, чтобы сделать нового орла, заходил, но сердца солдат не лежали к этому. Их аквила осталась в Галлии и была навсегда для них потеряна; но другой они не хотели.

— Очень интересно, — заметил Ортайяс, и снова спросил: — Собирать под каждым значком одинаковое количество солдат — это тоже ваш обычай?

— Конечно, — ответил Скаурус, недоумевая.

— А почему бы и нет? — добавил центурион.

— Извините, это займет всего минуту, — сказал Сфранцез. Он отъехал в сторону от колонны и стал рыться в толстом томе военной тактики. Отыскав нужное место, он снова приблизился к римлянами. — Я цитирую из Калокиреса, — сказал он. — Книга первая, глава четвертая, часть шестая: «Необходимо собрать все отряды в количестве, которое будет различным в каждом отряде, иначе враг, подсчитав знамена, сможет узнать точное число сражающихся. К примеру, отряды не должны насчитывать более четырехсот и менее двухсот человек». Разумеется, ваши подразделения меньше, чем те, о которых говорит Калокирес, но принцип, я думаю, остается неизменным. До свидания, господа. — С этим словами он ускакал вперед, оставив обоих римлян безмолвными.

— А знаешь что… это совсем неплохая идея, — сказал наконец Гай Филипп.

— Ты прав, совсем неплохая, — сказал Марк. — Честно говоря, мы можем ее использовать. Каким это образом Ортайяс Сфранцез додумался до такого?

— Ну ведь он, в конце концов, не сам это изобрел, — пытаясь скрыть свое замешательство, сказал центурион. — Этот Кало… как его там? Должно быть, был неглупый малый.

Несмотря на эту утешительную мысль, он все же выглядел растерянным.

Виридовикс наблюдал за этой сценой с торжествующей усмешкой.

— Ага, вот он и попался! Человек, который всосал солдатскую науку с молоком матери (а мать его тоже была центурионом, я в этом не сомневаюсь), — и так посрамлен, так втоптан в грязь самым глупым, самым желторотым птенцом, который когда-либо вылуплялся из яйца. Все это только лишний раз доказывает, что кельтский обычай воевать — самый лучший. Надо идти прямо в бой и просто сражаться. Чем больше ты думаешь, тем хуже для тебя.

Гай Филипп был настолько растерян, что даже не стал огрызаться.

— Да заткнись ты! — пробормотал он. — Где этот Горгидас? У меня опять живот болит.

Равнина между Видессосом и Гарсаврой, была самой плодородной из всех земель, встречавшихся римлянам. Жирный чернозем легко крошился в руках, и от земли поднимался густой пар, обещал хороший урожай. Десятки рек и ручьев несли свои бурные воды с плато на равнину. Теплый дождь, приносимый ветром с моря Моряков, орошал те земли, где не было рек.

Мрачные предсказания Виридовикса о плохой погоде, которые он высказывал несколько месяцев назад, сбылись в полной мере. Было так жарко и влажно, что земля парила. Бледные халога, привыкшие к прохладному пасмурному лету севера, страдали больше всех: почти каждый день кто-нибудь из них терял сознание от жары и приходилось оживлять несчастного, окатив его ведром холодной воды.

— Красный, как вареный рак, — сказал Виридовикс об одном северянине.

Горгидас взглянул на него.

— Ты тоже не слишком хорошо выглядишь, — заметил он. — Попробуй носить на марше вместо шлема мягкую шапку.

— Иди отсюда, — огрызнулся кельт. — Меня нескольким солнечным лучикам не уложить.

Однако Скаурус заметил, что совету врача он все-таки последовал.

Обилие солнца, воды, плодородная почва — неудивительно, что именно здесь находилась «хлебная корзина» Империи. Вокруг зеленела трава, росли кусты, деревья. Поля гречихи, ржи, пшеницы и хлопка тянулись на десятки километров. На некоторых полях выращивали странные растения, которые Горгидас упорно именовал «растительной шерстью». Немало было и плантаций фиговых, персиковых, сливовых деревьев, экзотических цитрусовых. Поскольку эти плоды не были известны в Западном Средиземноморье, Скаурус не мог отличить один сорт от другого — до того момента, пока не откусил кусок лимона, полагая, что это апельсин. После этого он быстро научился разбираться в них.

Виноградники им почти не встречались — почва была слишком плодородная, и воды здесь хватало в изобилии. Не много видел Скаурус и оливковых деревьев — до того дня, когда они начали подниматься по дороге к плато. До Гарсавры тогда оставалось всего два дня пути.

Облик и характер крестьян, которые обрабатывали эти поля, для трибуна были таким же откровением, как и земля, на которой они трудились. Это были спокойные, крепкие и умелые люди, самые умелые из всех, каких ему доводилось встречать. Он привык к бурному, легко вспыхивающему народу столицы, к шумному и нервному ритму их жизни, к их непомерному себялюбию и чувству превосходства над всеми остальными, к внезапным сменам настроения, которым подвержены видессиане. Он удивился тому, что Империи удавалось процветать столько веков при том, что построена она была на таком зыбком фундаменте.

Горгидас засмеялся, когда как-то под вечер Марк поделился с ним этими мыслями. Греческий врач всегда находился в эпицентре нескончаемых бесед у ночных костров римлян. Когда сгущались сумерки, он редко уходил из лагеря. Скаурус знал, что у Горгидаса не было девушки. Чтобы не поддаваться одиночеству, он часто беседовал с солдатами и друзьями. Что же касается замечания Марка, то он прокомментировал его таким образом:

— Ты с тем же успехом можешь судить об Италии по тому, что происходит в судебных палатах Рима. В течение всего того времени, что Видессос был Империей, императоры баловали население столицы, чтобы завоевать его доверие. Ты не можешь осуждать их за это — вспомни недавний мятеж! Император может потерять свою голову, если не угодит горожанам! Не забудь, Империи уже много веков; столица привыкла считать роскошь своим законным правом.

Трибун вспомнил, как сто лет тому назад, в Риме, Катон сурово осуждал подобные нравы: красивый мальчик может стоить больше, чем кусок земли, а кувшин благовоний дороже пахаря. Как там шутили насчет Цезаря? Что он был мужем каждой жены и женой каждого мужа. Скаурус в недоумении покачал головой. Интересно, во что превратилась бы его родная столица после нескольких веков имперского существования?

Армия вошла в Гарсавру на девятый день похода. Этот город был даже меньше, чем Имброс. Располагаясь у слияния двух рек, он служил торговым центром для большей части западных территорий. Тем не менее, когда экспедиционный корпус разбил здесь лагерь, это почти удвоило население Гарсавры. Что-то странное было в обличье этого города, но Марк никак не мог понять — что. Гай Филипп заметил это сразу.

— Будь я проклят! — в изумлении воскликнул он. — Этот дурацкий город не имеет крепостной стены!

Дома, лавки, административные здания Гарсавры были открыты со всех стороны и совершенно не защищены от нападения врагов. Теперь Марк более, чем когда-либо, оценил преимущества столицы. Ведь Гарсавра, сама по себе небольшая столица, должна была бы защищаться от варваров с севера, но здесь так долго царил мир, что люди даже забыли, как строить фортификационные сооружения.

Наделенный чутьем хищника, Виридовикс увидел и другую сторону медали.

— Да, Казд сможет отлично провести здесь время, бросившись на этот обнаженный город. Спины лошадей треснут под тяжестью награбленного.

При мысли о том, что волки Авшара могут выжечь эту мирную плодородную равнину, комок подкатил к горлу Скауруса. Как пьяница в лавке гончара, они в несколько минут разрушат то, что создавалось годами.

— Поэтому нам и платят, — сказал Гай Филипп, — чтобы мы умирали, а они спокойно нагуливали жирок.

Марк подумал, что это все же лучше, чем картина, нарисованная Виридовиксом. К тому же замечание центуриона было не совсем точным — видессиане составляли большую часть армии Маврикиоса, и около трех тысяч местных солдат уже ждали их прибытия в Гарсавре. Но все же в циничных словах центуриона скрывалось и зерно правды.

Люди, которых собрал Баанес Ономагулос, были скорее крестьянами, чем солдатами. Они привели с собой целую коллекцию кляч, их вооружение и доспехи устарели и прохудились, дисциплина и военный опыт вообще отсутствовали.

Командир их, однако, резко отличался от своих солдат. Это был военачальник той школы, из которой вышел и Маврикиос Гаврас. Скаурус внимательно изучал его на приеме, который устроил в честь Баанеса Император. Направляясь к Маврикиосу, Ономагулос проехал мимо рядов римлян. Время от времени он вонзал шпоры в бока лошади, поднимая ее на дыбы. Он не был великаном, но его уверенная посадка и твердый взгляд говорили о том, что он опытный воин. Ему было далеко за сорок, на макушке у него светилась лысина, волосы и густые усы серебрились сединой.

По этикету он должен был подъехать к Императору, сойти с коня и простереться перед ним. Вместо этого он заорал:

— Гаврас, старый ублюдок, как дела?!

Марк ожидал, что сейчас поднимется буря и телохранители-халога разорвут Ономагулоса на куски. Некоторые из молодых стражников уже взялись за мечи, но Зеприн Красный внимательно следил за Маврикиосом. Видя, что Император не сердится, офицер подал сигнал, и его люди остановились.

Гаврас улыбнулся.

— Я занят только тем, что придумываю — чем бы мне заняться? Может быть, эта работа подошла бы лучше тебе.

Он подъехал совсем близко и хлопнул его по спине. Ономагулос повторил этот жест, и Император покачнулся. Улыбка его стала еще шире.

Неожиданно трибуну стало ясно очень многое. Для Баанеса Ономагулоса Маврикиос был не далеким, всевидящим божеством и повелителем, а просто более удачливым соперником. Он думал о том, давно ли эти два вождя знакомы друг с другом и через какие испытания прошли вместе, если их дружбе не помешал даже высокий ранг Маврикиоса.

Баанес взглянул на Туризина.

— А как дела у тебя, малыш?

— Не смею пожаловаться, — ответил Севастократор. Его тон не был таким теплым, как у брата. Марк заметил также, что он не присоединился к Маврикиосу и Баанесу.

— «Малыш», а? — прошептал Виридовикс на ухо Марку. — Да, редкой прямоты человек. Называть Туризина «малышом» с такой легкостью!

— Ономагулос, вероятно, знает его с того дня, как он начал ходить, — прошептал в ответ Марк.

— Ну что ж, у него есть причины называть Туризина «малышом» и даже сейчас. А у тебя нет старших братьев?

— Нет, — признался Скаурус.

— Нет ничего хуже, чем друзья твоего старшего брата. Сначала они знают тебя маленьким карапузом, а потом уже никогда этого не забывают. Для них ты останешься пацаном, даже если обгонишь их всех в росте.

В голосе кельта звучала нервозность, чего с ним почти никогда не бывало, и когда он отвернулся, на лице его появилось мрачное выражение, как будто вспомнил что-то очень обидное и неприятное.

Река Арандос гулким водопадом обрушивалась с плато на равнину. Армия шла мимо больших каскадов воды, двигаясь на запад. Струи сверкающей голубой влаги были неиссякаемым источником животворящей силы. Арандос, сорвавшись с уступа, направлял свое течение по равнине. Днем и ночью в воздухе висели мириады водяных брызг, и над водопадом, как мост, сияли две большие радуги. Водяные капли, попадавшие на лица солдат, были единственным, что облегчало их страдания от палящего зноя. Холмистая местность, по которой они сейчас шли, совсем не напоминала покрытую зеленью равнину побережья. Земля здесь была твердая, растрескавшаяся, коричневая от пыли, иссыхающая за девять месяцев безводья, а после сильных гроз превращающаяся в непролазную грязь. Пшеница росла и здесь, но по сравнению с тем изобилием, которое они видели на востоке, неохотно. Длинные полосы земли были слишком бедны, и их покрывал лишь тонкий налет травы, чертополох и колючие кустарники. Пастухи перегоняли большие стада овец, коров и коз. По образу жизни они больше походили на кочевников-каморов, чем на жителей Видессоса.

В первый раз дали знать трудности с продовольствием, которых так боялся Марк. Хлеб с равнины все еще продолжал поступать по Арандосу на баржах. Это помогало, поскольку местные пекарни были малы и немногочисленны. Но мяса не хватало, и римляне понемногу начали жаловаться. Впрочем, в походах они предпочитали растительную пищу, чувствуя, что обилие мяса сделает их тяжелыми, медлительными, к тому же это усилит вероятность солнечного удара. Большинство видессиан привыкли к климату, напоминающему климат Италии, и довольствовались тем же, что и легионеры. Но халога и их родичи намдалени набивали себе животы говядиной, жареной козлятиной и, как всегда, страдали от жары больше, чем остальные. Каморы же ели все, что было съедобно, и не жаловались.

Марк все больше и больше проникался благодарностью к Арандосу. С каждым днем он все больше убеждался в мудрости императора, ведущего их этим путем. Без Арандоса и его редких притоков плато было бы мертвой пустыней, где ничто живое не смогло бы существовать. Вода реки была теплой, иногда мутной, но все же пригодной для питья. Трибун не знал большего наслаждения, чем набрать в шлем воды под палящим солнцем и окатить себя с ног до головы. Воздух был таким сухим, что через полчаса ему приходилось повторять эту процедуру снова.

К середине третьей недели марша армия стала наконец походить на регулярное боевое подразделение, а не на ту пеструю орду, которая выступила из Видессоса. Маврикиос ускорил этот процесс целой серией маневров, затевая учебные бои, перебрасывая отряды с одного фланга на другой. На такой жаре маневры были утомительны, но зато солдаты стали ближе друг другу и уже знали, чего могут ожидать во время боя от своих товарищей — железной стойкости халога, твердости и аккуратности римлян, неодолимой конной атаки намдалени, дерзких налетов легкой кавалерии катришей, скорости и ярости орд каморов и убежденности в победе, свойственной большинству видессиан. Видессиане не проявили специальных тактических успехов в чем-то одном, как это умели делать их союзники, но могли принять участие в любом виде боя.

Левое крыло отнюдь не уступало центру и правому крылу, когда речь шла о маневренности и быстром развертывании сил. Марк начинал думать, что, возможно, был несправедлив к Ортайясу Сфранцезу. Но однажды он услышал мощный голос Нефона Комноса, который кричал, перекрывая слабый голосок Ортайяса, впрочем, неизменно выступая от его имени:

— Вперед, ленивцы, вперед! Слышали, что сказал командир? А теперь… — И он добавлял то, что было необходимо.

Гай Филипп заметил:

— По крайней мере, теперь мы знаем, что на левом фланге все не полетит к черту.

— Полностью согласен, — подтвердил Скаурус. Его уважение к Маврикиосу стало еще более глубоким. Император сумел дать знатному юнцу из соперничающей с ним партии пост, который выглядел высоким, но не наделил его властью, которая неизменно сопровождает такой пост. Иногда видессианские интриги не так уж плохи, подумал Марк.

Однажды усталые римляне медленно возвращались с учений, как вдруг трибун заметил знакомую толстую фигуру верхом на муле.

— Нейпос! — позвал он. — Я не знал, что ты с нами.

Толстый маленький жрец медленно подъехал к римлянам. Коническая соломенная шляпа закрывала его выбритую голову от палящих лучей солнца.

— Бывает время, когда я с тоской думаю о своей кафедре в Академии, — признался он. — Моя задница не рассчитана на долгое сидение в седле. Это ужасно. Боюсь, я не очень похож на наездника. Прошу прощения за эти жалобы.

— Я думал, что Император смог бы найти достаточно жрецов, которые неплохо благословят воинов и закалят их дух перед боем. Зачем же было отрывать тебя от твоих исследований? — сказал Горгидас.

— Жрецов здесь немало, — ответил Нейпос, удивленный недогадливостью врача. — Я тоже занимаюсь этим, но не ради благословений меня сюда призвали.

— Что же тогда, ваше превосходительство? Магия? — спросил Виридовикс с коварной улыбкой.

— Ну да, конечно, — ответил Нейпос, все еще удивленный тем, что нужно об этом спрашивать. Затем брови его перестали хмуриться, словно он припомнил что-то. — Ах да, правда, в вашем мире о магии больше говорят, чем используют ее, верно? Хорошо, друзья мои, ответ мой таков: если бы не магия, то как бы вы маршировали по мертвой пустыне? Ну, что вы на это скажете?

Виридовикс, Горгидас и стоящие рядом римляне чувствовали себя явно не в своей тарелке. Нейпос кивнул им.

— Я вижу, что вы начинаете понимать.

Пока они все еще неуклюже пытались состязаться с Нейпосом в остроумии, Гай Филипп дошел до сути вопроса.

— Если вы используете колдовство во время битвы, что же нам, простым смертным, еще ожидать? Орд демонов, летящих с неба? Камней размером с человека, пущенных с огромной скоростью? Великие боги! Или сама земля разверзнется под нашими ногами?

Нейпос улыбнулся словам центуриона, но на лицах своих слушателей он увидел страх перед неизвестным и сделал все, что мог, чтобы ободрить их.

— О нет, нет, никаких ужасов, обещаю вам. Магия во время битвы — вещь очень рискованная. В бою умы и чувства людей напрягаются до предела, и самые сильные заклинания могут не сработать. В этом случае волшебникам часто приходится спасать свою собственную шкуру. Для магии нужны время и спокойствие. Помните еще вот что. У обеих армий есть маги. Обычно они подавляют заклинания друг друга и судьбу сражения оставляют в руках солдат. Короче говоря, вам нечего бояться. Я думаю, что я и мои коллеги из Академии будем в состоянии удержать нашего друга Авшара в узде. И, возможно, даже шлепнем его покрепче, чем он рассчитывает. — Голос Нейпоса был твердым и уверенным.

И все же, несмотря на заверения жреца о малой пользе колдовства во время боя, Марк не мог забыть о говорящем трупе в оружейной комнате башни Видессоса, он не мог не думать о жутких слухах, окружавших самое имя Авшара и битвы, где он участвовал.

Он сжал рукоять доброго галльского меча. Там, по крайней мере, было что-то, что могло удержать колдуна на безопасном расстоянии.

11

На пятый день марша от Гарсавры показались первые признаки того, что Видессос подвергался нападениям. Полоса разграбленных, сожженных сел лучше всяких слов свидетельствовала о том, что летучие отряды Казда проходили этим путем. Разоренные поля, брошенные фермы, разграбленные монастыри заставляли людей гневно сжимать кулаки. Некоторые следы были совсем свежими. Голодные собаки с воем бегали возле монастыря, ожидая хозяев, которые уже не могли вернуться. Разрушение и убытки, причиненные кочевниками, были, в общем-то, обычными для любой войны. Но для бога Империи, для Фоса, казды приготовили особенное унижение. Маленькая часовня возле жилища монахов была жестоко осквернена. Изображения бога на стене были порваны в клочья, а алтарь разбит — им топили печи. Самым страшным оскорблением было то, что в часовне устроили конюшню. Но если этим Казд хотел повергнуть в ужас своих врагов, то он просчитался. Видессиане уже имели немало причин ненавидеть своих западных соседей. Теперь та же ненависть запылала в сердцах наемников, которые стали следовать учению Фоса. Маврикиос лично проследил за тем, чтобы все его солдаты заглянули в часовню, оскверненную врагом. Сам он не сказал ни слова. В этом не было необходимости.

Разрушения огорчили и Марка, но по другой причине. Он давно уже понял, что Казд был тем врагом, с которым стоит сразиться. Со страной, где в чести такие люди, как Авшар, невозможно поддерживать даже видимость дружеских отношений. Но трибун недооценивал силы Казда, и теперь он это понял. Императорская армия была еще на полпути к западным границам Видессоса, а земля уже несла на себе отметину вражеских набегов. И сегодня они видели лишь слабое касание руки Казда. Что же увидят солдаты через пять дней пути? Через десять дней? Останется ли там хоть что-нибудь живое?

В эту ночь в римском лагере не раздалось ни одной жалобы. Легионеры безропотно копали ров, строили насыпь, втыкали колы. Ни одного казда еще не было видно, но солдаты подготовили лагерь так, словно находились на вражеской территории.

Скаурус же радовался, что его группе пришла очередь навестить своих женщин. Когда они бежали к женским палаткам, Марк внимательно осмотрел укрепления, построенные союзниками. Он всегда делал так. Женские палатки были окружены неким подобием частокола, но он был не крепче, чем прочие сооружения видессиан. Слишком много больших, наспех воткнутых в землю древесных стволов, которые двое или трое мужчин с легкостью могут оттащить в сторону. Римляне же положили три ряда бревен, не обрубая ветвей. Такие бревна труднее сдвинуть с места, и даже если враг успеет сбросить два — три ствола, это еще не создаст бреши, в которую можно прорваться. Он не раз говорил об этом видессианам. Те выглядели заинтересованными, но дальше разговоров дело не шло.

Часовые нервничали. На коротком пути от лагеря к палаткам римлян останавливали пять — шесть раз.

— Головой думай, дурак! — сердито буркнул Марк, когда его окликнули в очередной раз. — Разве ты не знаешь, что казды воюют на лошадях?

— Разумеется, — ответил часовой обиженно.

Скаурус помедлил и извинился. Казды могли использовать любую хитрость, а он вовсе не хотел насмехаться над исполнительным солдатом. Марк и сам был гораздо ближе к срыву, чем ему хотелось, и сегодня ему как никогда нужны тишина и мир, спокойная ночь в объятиях Хелвис.

Но успокоиться было непросто, хотя Хелвис и отослала Мальрика к друзьям, которые появились у него в походе. Скаурус привык не открываться никому, особенно женщинам, и поэтому заговорил с ней не о том, что его беспокоило, а просто о марше, о походе, о других, не слишком важных вещах. Неудивительно, что Хелвис почувствовала что-то неладное, но трибун наглухо загородился от нее щитом своей скрытности, и она не могла понять, в чем дело. Даже их любовь в эту ночь не принесла римлянину желанного облегчения. Он был слишком поглощен своими мыслями, чтобы дать волю чувствам. В конце концов ему стало еще хуже, и трибун забылся беспокойным сном.

Ему приснился кошмар. Он снова стоял на опушке в лесной Галлии посреди своих легионеров. Кельты начали резню. Он с ужасом огляделся по сторонам. Где Видессос? Где Император? Где выжженная солнцем степь? Была ли в действительности Империя или это всего лишь фантазия, порожденная обезумевшим от страха человеком? Вот к нему подошел Виридовикс, крутя над головой своим длинным мечом — точной копией меча Марка. Трибун хотел отразить удар, но рука, которую он поднял, была пустой…

— Что с тобой?

Прикосновение было не безжалостным ударом меча, а лаской мягкой руки Хелвис.

— Ты метался во сне и разбудил меня, а потом закричал так громко, что взбудоражил, наверно, половину лагеря.

Несколько секунд Марк лежал на спине, не отвечая. Ночь была почти такой же душной и жаркой, как день, но на плечах у него выступил холодный пот. Он взглянул вверх, на полотняный полог палатки, и мысли его были все еще сосредоточены на горящих огоньках, пробегавших по кельтскому мечу.

— Это был только сон, — сказал он, обращаясь больше к себе самому, чем к Хелвис.

— Ну конечно, — ответила она и снова нежно погладила его по лицу. — Просто ночной кошмар.

— Но клянусь богами, слишком уж он был реален! Я даже решил, что Видессос мне только померещился, и снова умирал в Галлии, как это и должно было случиться. Как реально это было! — снова повторил он. — Неужели это только сон… или? Что я делаю здесь, в этой земле, которая не могла мне и причудиться? Почему я говорю на этом языке, участвую в этих войнах? Существует ли Видессос? Может быть, и он, и ты тоже в один прекрасный день исчезнете, как мыльный пузырь? И неужели я обречен навеки остаться солдатом и буду потом служить другому царю и снова учиться чужому языку и чужим обычаям? — Он содрогнулся. — В часы, когда один день уже умер, а второй еще не родился, видение вполне может оказаться правдой.

Хелвис прижалась к нему теплым обнаженным телом.

— Кошмар ушел, ты проснулся. Только это — правда, — сказала она убежденно. — Ты видишь меня, ты меня касаешься, что может быть еще? Я — ни в чьем другом сне, только в моем собственном. И я счастлива, что ты разделяешь его со мной.

В темноте ее глаза были большими и светлыми.

— Ты в таком напряжении, — сказала она. Пальцы ее коснулись его груди, затем шеи. — Перевернись на грудь! — скомандовала она, и Скаурус послушно лег на живот. Она принялась уверенно массировать его спину, и он застонал от удовольствия, чувствуя, что начинает успокаиваться. Через несколько минут он снова перевернулся на спину, все еще прижимая ее к себе.

— Что ты делаешь? — спросила Хелвис, хотя уже заранее знала ответ.

Он приподнялся на локтях и нежно поцеловал ее. Локон ее длинных волос щекотал ему грудь, она смахнула его со смешком. Ее дыхание участилось.

— Это— тоже настоящее, — прошептала она. Трибун не мог возразить ей, да и не хотел этого делать.

Спустя три дня армия встретила первых каздов — небольшой отряд кочевников, силуэты которых резко выделялись на западе. Император послал в погоню эскадрон видессиан, но кочевники ушли на своих степных лошадках. Ортайяс Сфранцез был очень недоволен и критиковал действия Маврикиоса. Он говорил всем, кто хотел его слушать:

— Калокирес ясно пишет о том, что для преследования кочевников должны использоваться кочевники же, так как они, привыкшие к седлу с детства, идеальные наездники. У нас ведь есть каморы, почему бы их не послать в погоню?

— Если он не перестанет цитировать свою дурацкую книгу, то в один прекрасный день Гаврас заставит ага съесть весь фолиант страницу за страницей, — сказал Виридовикс.

Марк тоже подумал об этом, но Император, если он и был недоволен, то не подал вида. На следующее утро, возвращаясь из женского лагеря, Марк услышал, как кто-то окликнул его по имени. Он обернулся и увидел Туризина Гавраса. Севастократор слегка покачивался.

— Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал Скаурус.

Туризин иронически приподнял бровь.

— «Доброе утро, Ваше Высочество», — передразнил он. — Ну что ж, приятно, что ты все еще можешь быть вежливым с теми, кто кормит тебя из своих рук, хотя и спишь с девкой-намдалени.

Марк почувствовал, что начинает пылать от гнева и что краска заливает его бледное лицо. Заметив это, Туризин сказал:

— Тут нет ничего постыдного. Девочка отнюдь не безобразная, говори тебе. Она, кстати, совсем не глупа, насколько мне известно, нравится это ее брату или нет.

— Это похоже на Сотэрика, — Марк улыбнулся, удивленный точностью определения, данного Туризином.

Гаврас пожал плечами.

— Никогда не доверяй намдалени. Можешь пойти на сделку с ними, но доверять — никогда! Никогда, — повторил он. Он медленно обошел римлянина, изучая его, словно лошадь, которую хотел бы купить. От Севастократора несло перегаром. Туризин несколько минут о чем-то думал, а потом вдруг взорвался:

— Черт побери, ты в своем уме?!

Когда высший командир находится в таком непредсказуемом настроении, лучше всего помалкивать. Трибун знал это так же хорошо, как и самый последний из его солдат.

— Что с тобой происходит? — Казалось, Туризин должен проговаривать вслух свои мысли, чтобы не забыть их. — Вы, проклятые римляне, добровольно проводите время в обществе намдалени, дьявол меня раздери, вы бежите к ним, как мухи на тухлое мясо. — Несмотря на грубость слов, в них не было гнева, только недоумение. — Из всего этого можно сделать только один вывод: вы, должно быть, не гнушаетесь заговоров, интриг, обмана и мятежа, лишь бы посадить некоего Скаурусана трон моего брата и выпить вина из черепа Маврикиоса.

Не на шутку встревоженный, римлянин попытался что-то возразить.

— Замолчи, — сказал Туризин ровным властным голосом, в котором таинственно соединились хмель и твердость. — Иди за мной.

Он пошел к своей палатке, даже не взглянув, следует ли за ним трибун. Марк подумал, не лучше ли ему исчезнуть, понадеявшись на то, что Севастократор забудет об их встрече, когда протрезвеет. Но он решил не рисковать. Туризин был слишком опытным пьяницей, чтобы забыть обо всем на свете. Чувствуя, что весь дрожит, он последовал за братом Маврикиоса.

Палатка Туризина была сделана из голубого шелка, но размерами она не отличалась от тех, в которых спали видессианские солдаты. Во время похода Севастократор не заботился о роскоши. Лишь двое телохранителей-халога, стоявших у входа, были символами его высокого положения. Они замерли при приближении своего повелителя.

— Ваше Высочество, — сказал один из них, — госпожа Комитта спрашивала о вас в течение последних…

Комитта Рангаве высунулась из палатки, чтобы узнать, что происходит. Ее густые черные волосы были отброшены за спину, открывая очень красивое белое лицо. Она посмотрела на присутствующих, как разъяренная кошка, и ее вопрос, брошенный Туризину, только усилил это впечатление:

— Где ты шлялся, паршивая пивная кружка? — завизжала она. — Судя по твоей морде, опять пьянствовал с горцами и пастухами? С кем ты возился — с их бабами или с их козами? Я благородного рода! Как ты смеешь подвергать меня таким унижениям, ты!.. — Она выругалась с той же легкостью, как и при игре в кости с намдалени.

— Во имя Солнца Фоса, — пробормотал Туризин, отступая под градом ругательств. — Только этого мне и не хватало! Хотя она права… Впрочем, у меня без нее голова на куски раскалывается.

Двое стражей стояли неподвижно в полной невозмутимости, их лица выражали полную отрешенность. Попытки римлянина подражать им в этом были не столь успешны; но, с другой стороны, подумал Марк, бедные охранники имели достаточно времени, чтобы попрактиковаться в этом искусстве.

Меж тем Севастократор пришел в себя и ответил на яростную атаку своей любовницы.

— Не выводы меня из себя, шлюха! — заревел он, как разъяренный бык, перекрывая своим баритоном сопрано подруги. — Оставь меня в покое, или я огрею твою благородную спину плетью!

Комитта еще несколько секунд выкрикивала оскорбления, но когда Туризин Гаврас сделал шаг вперед с явным намерением исполнить свою угрозу, она повернулась и юркнула в палатку. Через несколько мгновений она вышла наружу, горделивая, как кошка, и прошла мимо Туризина с каменным лицом.

— Я пошла к моим двоюродным сестрам, — сообщила она ледяным тоном.

— Хорошо, — ответил тот вежливо.

Марку показалось, что его гнев был напускным. Гаврас внезапно вспомнил о том, что римлянин все еще стоит рядом.

— Истинная любовь — чудесная вещь, не так ли? — заметил он с кислой усмешкой и спустя мгновение добавил: — Если ты молишься Фосу, чужеземец, помолись ему, чтобы он оградил тебя от истеричных женщин. С ними хорошо проводить время, но они утомляют… О боже, как утомляют! — Голос Туризина звучал устало, но он взял себя в руки и обратился к одному из телохранителей: — Льот, позови сюда моего брата, хорошо? У нас есть несколько вопросов к этому парню. — Он ткнул пальцем в римлянина.

Льот побежал за Императором. Туризин откинул край палатки и пригласил Марка войти.

— Если не трон Автократора, то, может быть, ложе Севастократора будет приятно Вашему Высочеству, — сказал он, возвращаясь к ироническому тону, которым начал разговор.

Входя в палатку, Скаурус наклонил голову. Воздух хранил сладковатый запах духов Комитты. Он сел на толстую, покрытую шелком подстилку в ожидании, когда Севастократор начнет разговор. Странное настроение Туризина, его полуугрозы и язвительные комплименты трибуна держали в напряжении. Он снова попал в гущу событий, никто не удосужился познакомить его с правилами игры, нарушение которых каралось весьма жестоко.

Посыльный вернулся минуты через три.

— Его Величество повелел мне передать вам, что задерживается, — доложил халога. — Он завтракает с Баанесом Ономагулосом и присоединится к вам, как только завершит трапезу.

Если гневаясь на Комитту Туризин Гаврас притворялся, то теперь он был рассержен по-настоящему.

— Значит, этот плешивый сын кузнеца важней для него, чем родной брат? — рявкнул он. — Льот, немедленно возвращайся к Маврикиосу и скажи ему, что он со своим завтраком может отправляться ко всем чертям!

В палатке, широко улыбаясь, появился Император.

— Мой юный братец, если ты хочешь оскорбить царственную особу, никогда не делай это через посыльного. Ведь мне придется казнить его, а разбрасываться людьми неразумно.

Туризин ошеломленно уставился на брата, а потом засмеялся.

— Ну и ублюдок же ты, — сказал он. — Втаскивай свой старый мешок с костями в мою палатку.

Маврикиос так и сделал. Он откинул полог и, хотя палатка не была рассчитана на такое количество людей, в ней стало свободнее. Благодаря тонким шелковым стенам она была не очень душной.

Открыв обычный деревянный сундучок, похожий на те, которыми пользуются солдаты, Туризин достал кувшин вина и шумно сделал большой глоток.

— А-а, то, что мне надо… Благодарение Фосу, головная боль уже проходит. — Он снова отплыл из кувшина. — Серьезно, брат, ты не должен дразнить меня своей дружбой с Баанесом — я слишком хорошо помню, как ревновал к нему, когда был маленький.

— Знаю, но подвернулась такая отличная возможность посмотреть, как ты злишься, и я не мог упустить ее. — Голос Маврикиоса звучал отчасти виновато, отчасти лукаво — его забавляла удачная шутка.

— Ублюдок, — снова сказал Туризин, на этот раз без раздражения.

Марк переводил взгляд с одного брата на другого. Хотя он и не пил вина, но почувствовал, как все вокруг плывет. На глазах рушилось многое из того, что он, как ему казалось, понял о видессианской политике. Где же та непрерывная ссора, которая сопровождала братьев на людях?

— О боже, — сказал Маврикиос, заметив замешательство Марка, который отчаянно пытался скрыть его. — Боюсь, что мы совершенно запутали нашего гостя.

— Ну и прекрасно. Будь я проклят, если стану извиняться перед варваром, который дружит с намдалени.

Слова Туризина были достаточно злыми, и трибун с опаской взглянул на него, но на лице Севастократора светилась уже знакомая усмешка.

— Ему и полагается быть в замешательстве, — заметил Гаврас-младший. — Он и его отряд, черт побери, так любят островитян, что весь лагерь должен уже гудеть от слухов, будто они собираются объединиться и убить нас всех. Но Фос знает, что мы не поскупимся на золото, чтобы пресечь любые слухи.

— Но мы не обнаружили никаких слухов, — ответил Маврикиос, нахмурясь. — Выводов отсюда может быть только два. Или ты невероятно хитер и умен, или ты лоялен, несмотря на то, что друзей выбираешь себе по-дурацки.

— Он не выглядит чересчур умным, Маврикиос, — сказал Туризин.

— Ты тоже не слишком хорошо выглядишь, братишка, — парировал Император, но в его тоне снова не было злости — только братская любовь.

С упорством, порожденным не в меру выпитым вином, Туризин заявил:

— Если он не настолько умен, чтобы обманывать нас, значит, он нам предан. Как можно ожидать такого от приятеля намдалени?

Он удивленно покачал головой, после чего рыгнул.

— Благодарение богам, — прошептал Марк сам себе. Когда оба Гавраса взглянули на него вопросительно, он сообразил, что заговорил по-латыни. Прошу прощения, если дал вам хоть малейший повод сомневаться во мне, — сказал он, — и я очень рад, что ваши сомнения рассеялись.

Он почувствовал такое облегчение, что вопрос, вертевшийся у него на языке, сорвался сам собой:

— Значит, вы не ссоритесь друг с другом? — выпалил он и тут же остановился в еще большем смущении, чем прежде.

Братья Гаврасы выглядели так, словно они были мальчишками, пойманными на месте преступления. Маврикиос вырвал волос из бороды, ошеломленно посмотрел на него и бросил:

— Туризин, он, кажется, умнее, чем ты думал.

— А? — переспросил Туризин вяло. — Надеюсь, что это так.

Он уже клевал носом и безуспешно пытался бороться со сном.

— Ленивый бездельник, — ухмыльнулся Маврикиос и повернулся к Скаурусу. — Ты совершенно прав, чужеземец. Мы иногда устраиваем небольшое представление — к изумлению зрителей, могу добавить.

— Но я видел, как вы ссоритесь, — возразил трибун. — Это не могло быть подстроено заранее.

Император перестал улыбаться. Он взглянул на брата, но тот уже начал храпеть.

— Та ссора была настоящей, — признал он. — У Туризина всегда был чересчур злой язык, и в тот день меня это раздражало. Но наутро мы, как обычно, помирились. — Он снова широко улыбнулся. — Но в этот раз мой брат решил сморозить глупость перед сотней людей. Не прошло бы и часа, как грифы набросились бы на останки нашей дружбы. — Он приподнял бровь и покосился на римлянина. — Некоторые из стервятников пролетели рядом с тобой, как я слышал.

— Да, это так, — подтвердил Скаурус, припоминая странную встречу с Варданесом Сфранцезом.

— Тогда ты знаешь, что я имею в виду, — кивнул Маврикиос. — Ты был далеко не единственным, кто это знал. Мы с Туризином решили, что если мы будем притворяться вечно спорящими, то рано или поздно стервятники приземлятся, вообразив, что нас можно обглодать до костей. Ну что ж, тогда мы сможем приготовить из них неплохое жаркое.

— Понятно, — сказал Марк. — Но почему вы, расставив такую ловушку, дали Ортайясу Сфранцезу под команду левое крыло армии?

— Он круглый дурак, этот Ортайяс, неправда ли? — Император хмыкнул.

— Это я заметил. Но зачем он вообще здесь? Без своей драгоценной книги он знает о войне не больше, чем его лошадь. А с книгой он еще более опасен, поскольку уверен, что знает вещи, о которых не имеет ни малейшего понятия.

— Он здесь по той же причине, по какой получил свое дутое назначение, меня попросил Варданес.

Марк погрузился в молчание, пытаясь переварить услышанное. В конце концов он сокрушенно потряс головой. Интрига, которая позволила Севастосу просить о такой вещи и заставила Императора выполнить его просьбу, была для него слишком сложной. Маврикиос Гаврас наблюдал за его размышлениями.

— Ага, кажется, есть еще вещи, которых ты не в силах понять!.. — рассмеялся он. — Но ты соображаешь в политике больше, чем любой из известных мне военных.

Вспомнив о правящем триумвирате Цезаря, Красса и Помпея, каждый из которых с радостью вырвал бы сердце у другого, если бы не боялся гражданской войны, Скаурус сказал:

— Я кое-что знаю о борьбе фракций, но ваша, я думаю, самая запутанная и тяжелая.

Он подождал реакции Императора. Маврикиос понял это и произнес, словно профессор, читающий лекцию студенту — совсем зеленому, но с зачатками таланта:

— Подумай вот о чем: Ортайяс — глаза Сфранцеза в армии, пусть и несколько подслеповатые, к тому же, командую здесь я. И кто знает? Левый фланг держит под контролем Комнос, но, быть может, и Ортайяс в конце концов научится чему-нибудь. Тогда он станет более полезным своему дяде. Пока все понятно?

— Более или менее.

— Откажись я принять этого птенца, и Варданес тотчас начал бы плести против меня интриги. Для него не строить козни — это все равно что перестать дышать. И я подумал, что лучше Ортайясу быть здесь, у меня на глазах. Ведь один Фос знает, чем он начнет заниматься в городе…

— Звучит логично. Это похоже на Варданеса Сфранцеза, насколько я успел его узнать. Вы, конечно, знаете его куда лучше…

— Это змея, — просто сказал Маврикиос. Голос его помрачнел. — Есть еще одна причина держать Ортайяса при себе. Если случится худшее, он будет заложником. Не слишком ценным, если вспомнить, как вовремя скончалась Ефросин, но все-таки.

Все еще разыгрывая из себя учителя, он развел руками, словно показывая две параллельные линии. Руки Императора не были руками неженки. Копье, меч и стрелы оставили на них свои рубцы, а солнце и ветер хорошо продубили их кожу. Руки Императора были руками воина, который умел сражаться не только на поле боя, но и там, где оружие было невидимым и потому еще более смертоносным. Император заметил восхищение Скауруса и наклонил голову в знак того, что оценил это.

— Нам пора возвращаться к своим делам, — сказал он. — Когда выйдешь из палатки, сделай сердитое лицо, чтобы люди подумали, будто я чуть не разжаловал тебя. Мы устроили неплохой спектакль, переругавшись у всех на глазах. Я никогда не открою людям наших истинных чувств.

— А вы странно выглядите, римляне!

Тот, кто произнес это — красивый темнокожый парень, сидевший на крепком жеребце — улыбался. Девушка примерно одного с ним возраста ехала следом. Ее талия была схвачена серебряным поясом. Оба коня и одежда всадников были чисто видессианскими: светлые, с длинными рукавами туники, широкие шерстяные штаны, заправленные в сапоги. У каждого из них на боку висела сабля, а на спине — лук и колчан со стрелами. Следом за ними шла лошадь, тяжело нагруженная оружием, среди которого выделялся украшенный чеканкой шлем и связка копий. Тут же висела хорошей работы лютня, деревянные части которой были сделаны из разных пород дерева и украшены затейливым орнаментом и жемчугом.

Юноша говорил с легким акцентом. На голове у него была кожаная шапка с тремя острыми краями, выдающимися вперед, широкий легкий шарф, на спину ему падало несколько лент. Марк часто видел осевших в этих землях васпуракан. Многие из них носили такие головные уборы, но выглядели при этом неуклюже и забавно. На незнакомце же треух сидел изящно и красиво.

Широкая улыбка и приветливый тон васпураканина пропали впустую. Гай Филипп презрительно фыркнул в ответ:

— Ты и сам не слишком хорошо выглядишь, на мой взгляд! — рявкнул он, сам того не зная, повторив слова Маврикиоса, обращенные к Туризину. — Мы-то римляне, а тебе что от нас нужно?

Кислое приветствие центуриона не смутило всадника. Он легко ответил:

— Вы скоро привыкнете ко мне. Я буду вашим проводником по тропам, ведущим через нашу прекрасную родину. Меня зовут принц Сенпат Свиодо из Васпуракана.

Он приподнялся в седле. Марк усмехнулся, с удовольствием отметив про себя, что сразу догадался, откуда родом всадник. Однако ему не слишком улыбалось опять иметь дело со знатными особами.

— Ваше Высочество, — начал он и тут же остановился: Сенпат Свиодо и его спутница прыснули от смеха.

— Ты, видно, издалека, солдат, — сказал он. — Разве ты не слышал, что Васпуракан называется Землей Принцев?

Немного подумав, трибун вспомнил, что Маврикиос действительно упоминал об этом, когда выступал на военном совете перед выходом из Видессоса. Но что это означает, он не знал, в чем и признался.

— Каждый васпураканин — принц, — объяснил Сенпат. — Да и как же может быть иначе, если все мы — прямые потомки Васпура, первого человека, созданного Фосом?

Скаурус не был уверен, что видессиане придерживаются того же мнения. Но времени спросить не было, поскольку девушка толкнула Сенпата в бок:

— Мужчины никогда не скажут всей правды. Без принцесс Васпуракана не было бы его принцев.

— Что ж, это верно, — с улыбкой кивнул Сенпат Свиодо.

— Господа, — добавил он, взглянув на Гая Филиппа и как бы решив исправить ошибку. — Это моя жена Неврат. Она знает все дороги Васпуракана не хуже, чем я.

— Ну, тогда убирайся к воронам! — крикнул кто-то из глубины римского строя. — За ней я пойду куда угодно!

Легионеры зашумели. Марк облегченно вздохнул, увидев, что Сенпат Свиодо и Неврат смеются вместе с ними. Юная всадница была красивой женщиной, с правильными чертами лица и фигурой, с которой можно было ваять статую. Ее лицо было таким же смуглым, как и у мужа, а когда она улыбалась, зубы ее сверкали белизной. Вместо васпураканской шапки голову ее прикрывал украшенный золотыми цветами платок, скрывающий вьющиеся черные волосы.

Опасаясь, что следующая шутка может оказаться более соленой, трибун поспешно представил своих офицеров и спросил:

— Как случилось, что вы попали на службу Видессосу?

Пока они двигались на запад, Сенпат Свиодо рассказывал свою историю; она не отличалась от того, что ожидал услышать Скаурус. Юноша происходил из знатной семьи — его хорошая лошадь, элегантная лютня и наконец блистательная жена без слов объяснили трибуну, что их проводник не был простым солдатом.

— В последние годы быть васпураканским дворянином — отнюдь не благословение божье, — сказал он. — Когда на нас хлынули орды каздов, наши крестьяне бежали в Империю. Но у моей семьи были хорошие земли, поля, не говоря уже о небольшом медном руднике, и мы решили не сдаваться. Мы встали на путь войны. Мы не сдаемся.

— И нам это неплохо удается, — добавила Неврат. — Не раз уже мы отбивали атаки летучих отрядов и обращали их в бегство, так что они уползали зализывать раны.

Ее тонкая рука коснулась рукояти сабли, и Марк понял: говоря «мы», она имела в виду и себя.

— Да, мы так и поступаем, — согласился Сенпат. Но улыбка исчезла с его лица, когда он вспомнил о неравной схватке, в которую он вступил и в которой потерпел поражение. — Нам никогда не удавалось отбросить их далеко и полностью разбить. Год за годом они истощали нас. Мы не могли возделывать поля, мы не могли добывать металл в рудниках и на каждую нашу стрелу они отвечают сотней стрел. Два года назад отряд Видессоса проходил через наши земли, преследуя каздов, и Сенпат Свиодо, принц Васпуракана, стал Сенпатом Свиодо, имперским проводником. В жизни бывает и хуже.

Он пожал плечами и потуже подтянул повод коня, нагруженного поклажей. Когда конь подошел ближе, Сенпат вытащил из тюка лютню и тронул струны.

— Бывает и хуже! — крикнул он протяжно, словно начиная песню. — Волки запада, берегитесь! Я пришел, чтобы отобрать принадлежащее мне!

Неврат крепко обняла его, ее лицо сияло от гордости.

Римлянам понравилось такое проявление боевого духа, но для Горгидаса оно имело особое значение. Он знал, что такое междоусобица, разрывающая греческие города.

— Этот парень и его жена будут хорошо драться, — сказал он. — Слишком часто беженцы оставляют надежду вместе с брошенным домом. Те же, кто сумел унести ее с собой, — особенный род людей.

Когда армия остановилась на ночлег, Сенпат Свиодо и его жена прошли вдоль лагеря и с нескрываемым восхищением оглядели римские укрепления.

— С такими полевыми укреплениями вам будет легко отбить самую яростную атаку.

— Для того они и возводятся, — согласился Скаурус, наблюдая за тем, как его солдаты копают красную сухую землю, чтобы насыпать вал. — У вас офицерское звание, так что ваша палатка будет рядом с моей, на виа принципалис. — Тут он сообразил, что перешел на латынь, и быстро поправился: — На главной дороге, я хотел сказать.

— Отлично, — ответил васпураканин. Сняв трехрогую шапку, он отер со лба пыль и пот длинным рукавом туники. — Мне не помешает хорошо выспаться. После недельной скачки все тело ноет.

— У тебя? — спросила Неврат. — Да ведь ты ехал в седле, а вот я весь день сидела на лошади без всякого седла, у меня все кости ломит. — Она бросила на мужа многозначительный взгляд. — Я надеюсь, ты не собираешься оставаться без седла всю ночь?

— Ну, это смотря что ты имеешь в виду!.. улыбнулся Сенпат. Он обхватил жену за талию, и она нежно прижалась к мужу. Видя, что им не терпится побыть друг с другом наедине, Скаурус пробормотал латинское ругательство — видессианский язык был для него слишком новым, чтобы свободно ругаться на нем. До этого момента он и не помнил о том, что запретил женщинам находиться в лагере. Очевидно, этот запрет должен был распространяться и на новичков.

Попытавшись быть мягким и тактичным, он начал что-то объяснять васпураканам. Они слушали, не веря своим ушам, слитком пораженные, чтобы сердиться. Наконец Сенпат сказал:

— Я видел, как твои солдаты строят укрепления, и убедился, что вы — люди потрясающей дисциплины. Но заставить людей повиноваться такому приказу… — Он покачал головой. — Если вы, римляне, настолько глупы, чтобы мириться с этим, то это ваше дело. Но будь я проклят, если мы станем следовать вашим глупостям. Идем, любовь моя, — сказал он Неврат.

И они направились к своей палатке, которую раскинули не в лагере, а сразу за его пределами: безопасности они предпочитали общество друг друга.

Сидя поздно вечером в одиночестве, Марк решил, что не может судить их слишком строго. Он долго не мог уснуть. Потом трибун решил, что Фостис Апокавкос может рассказать ему о сильных, мужественных людях Васпуракана, Апокавкос родился на западе и, возможно, имел с ними дело прежде.

Новый римлянин тоже не спал, играя в кости с легионерами своей манипулы.

— Вы ищете меня? — спросил он, увидев Марка. — Ну что ж, бог с ней, с этой игрой, все равно не везет сегодня.

— Если тебе нужен предлог, чтобы улизнуть, то считай, тебе повезло, — сказал трибун. Он говорил на своем родном языке, и Апокавкос прекрасно понимал его, но когда солдат сам начал говорить по-латыни, его цокающий акцент сильно искажал речь. Однако Фостис упорно изучал латынь, и плоды его трудов постепенно давали о себе знать.

Скаурус привел его к себе в палатку.

— Расскажи мне, что ты знаешь о Васпуракане и его народе, — сказал он.

Припоминая, что Апокавкос не любит намдалени за их ересь, он был готов услышать предвзятое мнение и о васпураканах.

— Принцы? — сказал Фостис. — Я не очень много знаю об их стране. Там, где я вырос, Васпуракан казался грядой гор на северном горизонте. Зимой, я слышал, там жуткие холода. Они разводят хороших лошадей. Но это всем известно.

Даже Скаурус слышал добрые слова о лошадях Васпуракана. Он относился к верховой езде как истинный римлянин: великолепное искусство, но не для него. Он, правда, понимал, что использование стремян делает верховую езду куда более эффективной, чем та, которую он видел в Риме, и все же ему было трудно относиться к этому как к чему-то серьезному.

Апокавкос удивил его, заговорив о васпураканах не с подозрением, а с искренним уважением.

— Говорят, если три принца соберутся вместе, они сумеют продать лед самому Скотосу, и я верю этому. Они всегда действуют сообща, в добром согласии. Наверное, их беда научила этому — ведь они оказались зажаты между двумя большими царствами. Но они всегда остаются независимыми и решают свои дела сами. Бывает, что принцы воюют друг с другом, это правда, но только попробуй чужеземец вмешаться в их дела — и они тут же вместе обрушатся на него.

Голос Апокавкоса был полон завистливого восхищения.

— Вы, то есть мы, я хочу сказать, римляне, чем-то похожи на них. Но в Видессосе полным-полно людей, которые наймут самого Скотоса, чтобы одолеть своих врагов.

Мысли трибуна обратились к головам на кольях, которые он видел у обелиска в столице — головы восставших генералов, попросивших помощи у Казда. Подумал он и о Варданесе Сфранцезе. Пытаясь отогнать тревожащие его мысли, Скаурус решил немного подразнить Фостиса, чтобы посмотреть, как он будет реагировать.

— Как ты можешь так тепло говорить о еретиках? — спросил он.

— Они хорошие люди, — ответил он. — Они, не в обиду будь сказано, не похожи на ваших драгоценных намдалени, которые вечно ругают чужие обычаи и меняют свои собственные, когда им это удобно. Принцы верят в то, во что они верят, и им нет никакого дела до того, разделяешь ли ты их веру. Не знаю, — продолжал он, чувствуя себя очень неловко, — наверно, они все прокляты. На если это так, то старый Скотос должен лучше приглядывать за своим хозяйством: в аду немало васпуракан, и рано или поздно они оставят Отца Тьмы не у дел.

В двух днях пути до Амориона летучий отряд впервые столкнулся с имперской армией. Булавочный укол, не более того, — маленькая группа каздов захватила видессианского разведчика. Когда он исчез, товарищи пропавшего отправились на поиски и нашли его тело. Лошадь убитого, оружие и одежду казды, разумеется, прихватили с собой. На следующий день произошла стычка: небольшой отряд каморов обменялся с врагами стрелами, потом подошло подкрепление, и казды были отброшены.

Марк не удивился бы этим происшествиям, если бы не вспомнил обещание Императора — поход от Гарсавры до Амориона будет таким же легким, как от столицы до Гарсавры. По Империи гуляло куда больше завоевателей, чем полагал Маврикиос.

Аморион тоже жестоко пострадал от набегов, в этом имперская армия убедилась очень скоро. Расположенный на северном берегу Итоми, притока реки Арандос, Аморион, как и большинство городов западных территорий, давно уже разобрал свои стены на кирпич для строительства зданий. Летучие всадники Казда пользовались беспомощностью города, грабя его пригороды и порой прорываясь даже до берега реки. Разоренная округа была безлюдна и лежала в руинах, которые резко контрастировали с плодородными землями соседних районов.

Отряд, собранный васпураканином Гагиком Багратони, был не так велик, как тот, которым командовал Баанес Ономагулос, но зато он укомплектован более опытными бойцами. Отряд состоял главным образом из васпуракан — смуглых, кудрявых, бородатых мужчин, отличавшихся от соседей-видессиан плотным сложением и могучими плечами. Все они носили панцири или кольчуги, а многие и шлемы вроде того, что был у Сенпата Свиодо, часто украшенные рогами или крыльями. Марк вспомнил, что у северян, которые иногда появлялись в Риме, были похожие шлемы. Почти все васпуракане казались бывалыми солдатами.

— Приходится, — согласился Сенпат Свиодо, когда Марк сказал ему об этом. — Так же, как акритай, мы стояли на пути у Казда и все эти годы были щитом Видессоса. Поверь мне, мы не хотели, чтобы так случилось, но это место в мире выбрал для принцев Фос.

Он пожал плечами и продолжал:

— У нас есть притча о воробье, который услышал, что скоро небо рухнет на землю. Птичка легла на спину и подняла лапки кверху, словно желая поддержать небо. «Ты сошел с ума?» — спросили у него другие животные. «Нет, — ответил воробей, — но я должен сделать все, что могу, чтобы спастись». Именно так мы и поступаем.

И снова армия готовилась к встрече союзного военачальника — на этот раз не Ономагулоса, а Гагика Багратони. Когда полководец на резвом скакуне появился перед строем, Скаурус был поражен его физической силой. Если Цезарь напоминал хищную птицу, человеческое воплощение римского орла, то Гагик Багратони был львом. Его темно-бронзовая кожа, шапка черных, как уголь, волос и длинная курчавая борода, в которой скрывалось его широкое, скуластое лицо, — всего этого было достаточно, чтобы произвести весьма сильное впечатление. Сюда надо было добавить пронзительный взгляд — взгляд охотника, крупный нос, осанку. Когда он сидел в седле, казалось, что это ожившая конная статуя. Он знал, сколько глаз следит за ним, и величаво ехал вдоль строя, минуя подразделение за подразделением. Единственным приветствием, которым он удостоил солдат, было быстрое движение глаз и легкий кивок каждому из командиров. Сам Маврикиос не держался столь величаво, но было видно, что Гагик Багратони не собирался оскорблять Императора, он просто вел себя так, как обычно, ни больше ни меньше.

Поравнявшись с римлянами, стоявшими рядом с императорскими стражами-халога, Багратони удивленно вскинул брови: таких солдат он еще никогда не видел. Вождь окинул их оценивающим взглядом, изучая вооружение, доспехи, выправку, лица. Какой бы ни была его реакция, он хорошо скрыл ее. Но когда Гагик увидел Сенпата и Неврат, стоящих в одном ряду с римскими офицерами, лицо его прояснилось. Он крикнул что-то на своем языке. Голос полководца очень хорошо подходил к его облику и характеру — это был густой рык. Сенпат ответил на том же языке. Марк ничего не понял, но уловил имя «Свиодо», повторенное несколько раз. Гагик Багратони снова что-то крикнул, затем соскочил с коня и сжал в объятиях римского проводника, расцеловав его в обе щеки. Потом он поцеловал и Неврат.

— Сын Сахака Свиодо! — сказал он по-видессиански, переменив язык из уважения к римлянам, стоявшим рядом. — И с такой красавицей женой! Счастливцы вы оба, счастливцы! Сахак был великим вождем, и он дернул Казд за бороду, да-да, и Императора тоже — когда тот влез в наши дела. Ты так похож на отца. Он ведь был моим другом, и я его очень хорошо знал.

— Если бы я мог сказать это… — ответил Сенпат. — Он умер еще до того, как у меня пробились усы.

— Я слышал и очень жалею о таком славном воине, — отозвался Багратони. — А теперь скажи мне, что это за странные солдаты, с которыми ты путешествуешь?

— Ты заметил, мой милый Скаурус, — шепнул Виридовикс, — что каждый раз, когда кто-нибудь из этих васпуракан разглядывает римлян, он называет вас забавными чудаками? Прямо в точку, я думаю.

— Это потому, что сначала они смотрят на тебя, — буркнул Гай Филипп, на что Виридовикс ответил только яростным взглядом.

— Хватит вам пререкаться, — сказал Марк.

К счастью, галл и центурион предпочитали ругаться по-латыни, и васпуракане не могли их понять.

Скаурус представил Багратони своих солдат, назвал имена нескольких офицеров и в который уже раз коротко объяснил, как они оказались в Видессосе.

— Это просто великолепно, — сказал Гагик Багратони. — Вы, все вы, — он щедро обвел рукой всех, с кем познакомил его трибун, — должны прийти в мой дом сегодня вечером. За ужином вы расскажете мне об этом побольше. Сейчас у меня слишком много дел.

Он говорил правду: процессия, которую он возглавлял — офицеры и несколько знатных горожан и чиновников Амориона — в замешательстве остановилась, когда он соскочил с коня. Некоторые сидели в седлах, другие стояли на земле, но все ждали, когда их вождь продолжит свой обход. Особенно обращал на себя внимание один из них, высокий жрец с жестким, недобрым лицом, державший на цепи здоровенного злого пса. Он бросал на Багратони взгляды, полные неприкрытой ненависти. Васпураканин делал вид, что ничего не замечает, но Марк, стоявший совсем близко, слышал, как вождь прошептал:

— Чтоб чума взяла тебя, Земаркос, выбритый негодяй!

Багратони снова вскочил на коня, и торжественная процессия двинулась к Императору. Когда жрец сделал несколько шагов, его пес рванулся в сторону, чуть не сбив своего хозяина с ног. Тот изо всех сил дернул за цепь.

— На место, Васпур! — рявкнул он, и собака, задохнувшаяся в узком ошейнике, жадно глотнула воздух и поплелась за жрецом. Марку показалось, что он ослышался. Выходит, далеко не все видессиане разделяли уважение, которое Фостис Апокавкос испытывал к народу Васпура, раз этот жрец осмелился дать своему псу имя великого предка васпуракан.

Сенпат Свиодо побледнел как мел и плотно сжал губы, сжигаемый оскорблением.

В отличие от Баанеса Ономагулоса, Багратони слез с коня и по этикету простерся перед Императором. Все сопровождающие последовали его примеру. Но даже в этом формальном акте повиновения Багратони оставался доминирующей фигурой, и на колени он опустился с достоинством и кошачьей грацией. По сравнению с ним наглый жрец Земаркос выглядел худым, как щепка, нездоровым человеком. После короткой речи и благодарностей, выраженных Маврикиосом, васпураканский военачальник снова поклонился и ушел. Перед тем как окончательно покинуть имперскую армию, он задержался на минуту, чтобы объяснить Сенпату Свиодо дорогу к своему дому.

Земаркос никогда прежде не видел римлян, но, судя по взгляду, которым он их наградил, их желания стать гостями васпураканина было достаточно для того, чтобы он счел их агентами Скотоса.

Встретив у дома Багратони Сенпата Свиодо и его жену, римляне заметили, что их проводники сменили дорожную одежду на более элегантные наряды. Сенпат, как обычно, не расставался со своей шапкой, но теперь на нем была белоснежная, доходившая почти до колен туника, а кроме того, он надел свободные брюки из красновато-коричневой шерсти и сандалии с золотыми застежками. За спиной у молодого принца висела лютня. Неврат оделась в длинное тонкое платье из голубого льна, которое так не походило на одежду видессианок. Изящные серебряные браслеты, ожерелье и серьги великолепно оттеняли ее смуглую кожу.

Сенпат в изумлении уставился на римлян.

— Что я вижу? — воскликнул он. — Разве римские солдаты спят друг с другом? Где ваши женщины, во имя святости Фоса?

— Приводить женщин без приглашения не в наших обычаях, — ответил Марк. Он обменялся понимающим взглядом с Квинтом Глабрио. Младший центурион жил со вспыльчивой горячей видессианкой по имени Дамарис. Она и Хелвис были бы очень рассержены, если бы узнали, что их не взяли на торжественный ужин, где они вполне могли бы побывать. Остальных римлян не очень беспокоил тот факт, что они пришли без своих подруг.

— Ничего, ничего, тут наверняка найдется девочка-другая, охочая до хорошо воспитанных кельтов, — сказал Виридовикс. — Я не намерен возвращаться с пира в одиночестве.

Что касается Гая Филиппа, то он был человеком, достойным восхищения, но, как хорошо знал Марк, женщины старшему центуриону были нужны только в постели. Он взглянул на Сенпата Свиодо с таким же недоумением, с каким васпураканин смотрел на римлян.

— Тебя интересует мое мнение? — сказал Горгидас. — Я следую идеям Диогена, мудрого философа моего народа. Когда его спросили, в какое время нужно жениться, он ответил: для юноши — слишком рано, для старика — слишком поздно.

— Ну а как насчет тебя? — спросил Сенпат. — Ведь ты не то и не другое.

— Я обхожусь, — коротко ответил Горгидас. — В эту минуту я просто голоден. Идем лучше к столу.

Дом Гагика Багратони был наполовину виллой, наполовину крепостью. Они видели много хорошо ухоженных лимонных и апельсиновых деревьев, пальм, не говоря уж о цветах на аккуратных клумбах. Но главное здание имело толстые стены и напоминало мощный форт, которому позавидовал бы любой офицер, живущий на границах с Каздом.

Встречая своих гостей возле массивных окованных медью ворот, Багратони заметил, с каким интересом осматривал трибун его поместье; заметил он и откровенное одобрение, появившееся на лице такого профессионала, как Гай Филипп.

— Я не стремился к роскоши, — сказал он, махнув рукой на свое жилище. — Но боюсь, что слишком многие в Аморионе обрадовались бы, увидев, что принцы не процветают. А я процветаю и могу защитить себя.

Говоря о защите, Гагик Багратони имел в виду не только свои стены, но и отряд телохранителей из отборных молодых васпураканских воинов.

— Для вас мой дом всегда открыт, — сказал полководец. — Входите же во двор, ешьте, пейте, разговаривайте и веселитесь.

Дом был выстроен в обычном стиле, хорошо известном Марку, поскольку нечто подобное было распространено у богатых людей Италии. Но в отличие от римских вилл, дом имел лишь несколько окон-бойниц, прорубленных наружу и предназначенных для лучников. Ворота, которые вели в центральный двор, были почти такими же массивными и крепкими, как и весь комплекс. С веток деревьев свисали фонари. Их стеклянные стенки были разноцветными, и, по мере того как сгущались сумерки, лучи красного, золотого, голубого и зеленого цвета начали плясать вокруг.

Большие столы были ярко освещены. Кухня васпуракан совсем не походила на видессианскую, специализировавшуюся на рыбных блюдах под острым соусом. На пиру у Багратони преобладало жареное баранье мясо и телятина, остро начиненные пряностями и специями: красным перцем, лавровым листом, корицей, луком, чесноком, майораном и лимоном. Все блюда были такими острыми, что слезы текли из глаз, а рот пылал. И все же еда казалось невероятно вкусной.

— Фу! — произнес Виридовикс, вытирая лицо ладонью. — Тут слишком много огня!

Чтобы потушить пламя, он осушил кружку с вином и снова потянулся к кувшину. Из всех гостей Багратони великан-кельт, вероятно, чувствовал остроту специй особенно сильно. Кроме уксуса, меда и нескольких слабых травок, Северная Галлия могла предложить очень немногое.

Скаурус сидел по правую руку от Багратони, между васпураканским военачальником и его главным советником, человеком средних лет по имени Месроп Аногхин. Борода у него была еще гуще, чем у его командира. Слева от Багратони сидела жена Гагика, Забел, пышная, приятная женщина, которая знала только одно видессианское слово — «извините». Она постоянно извинялась за то, что не знает больше. Аногхин говорил на этом языке еще меньше, чем Забел. В результате Гагик Багратони разговаривал с трибуном сам, что, как вскоре стал подозревать Марк, было сделано умышленно. Накхарар (это слово означало «принц-воин») был жаден до знаний о том, что происходит вдали от его дома, еще больше, чем даже Горгидас. Возможно, вождь просто не хотел чувствовать себя оторванным от остального мира. Но какой бы ни была причина его любопытства, он забросал римлян вопросами, касающимися не только армии, но и родины пришельцев, их народа, а также города Видессос. Он спросил даже о том, как выглядит океан.

— Я никогда его не видел, — сказал Гагик печально. — Реки, озера — да, много раз, но никогда — океан.

— Наш хозяин говорит о море? — спросил Виридовикс и, когда Марк кивнул, уверенно произнес: — Скажи ему, что море — для ненормальных, вот что. Корабль — это просто плавучая тюрьма. К тому же можно утонуть.

— Почему он так говорит? — удивился Багратони. — Я очень люблю ловить рыбу в реках и озерах.

— Он страдает от морской болезни, — ответил Скаурус и объяснил заодно, что это такое.

Васпураканин подергал себя за бороду, размышляя над словами римлянина. «Не решил бы накхарар, что над ним смеются?» — подумал Марк.

Десерт состоял из фруктов и необычных сдобных булочек, посыпанных толченым миндалем, сахарной пудрой и маком. Это было новое блюдо для римлян, так как видессиане добавляли для сладости только мед. Потянувшись за четвертой булочкой, Горгидас сказал:

— Хорошо, что такое приходится есть нечасто, иначе я бы распух от жира.

— Ба! — сказал Гай Филипп. — Почему это доходяги вечно жалуются на лишний вес?

Только суровая солдатская жизнь помогала центуриону выигрывать постоянные сражения со своим растущим животом.

— Они не только очень вкусные, они очень сытные, эти булочки. Я думаю, для путешественников они неоценимы, — сказал Квинт Глабрио, облизывая пальцы.

— Ты прав, мы часто берем их в дорогу. Я вижу, ты умеешь смотреть в корень, — с одобрением сказал Багратони. — Да, в пути им цены нет.

— И видессиане тоже так делают, — сказал Сенпат Свиодо с кривой усмешкой. — Они называют их «яйца принцев».

Римляне и большинство васпуракан фыркнули, но Гагик Багратони ничего не понял, и Сенпат перевел ему эту двусмысленность. Накхарар недоуменно моргнул, а затем он и его жена расхохотались. Когда Забел смеялась, было видно, что она создана для смеха. Она не была красавицей, но было в ней что-то очень приятное. Гагик с нежностью улыбнулся жене.

— Так и называют? — хмыкнул он. — Неужели?

Когда десерт был закончен, кто-то попросил Сенпата:

— Сыграй нам на лютне.

— Почему бы нет? — сказал он. — Кто еще подыграет?

У одного из васпуракан нашлась флейта, другой принес из дома маленький барабан, и они начали играть горскую песню. Слова и музыку знали все васпуракане и дружно отбивали такт. Пальцы Сенпата уверенно бегали по струнам, его сильный тенор вел мелодию. Гагик Багратони пел с энтузиазмом и очень громко, но не совсем в тон, так что даже Марк мог понять, что слуха у накхарара совершенно не было. Трибун чувствовал себя одиноким в своем равнодушии к музыке. Он подумал о Хелвис — понравится ли ей такое пение — и почувствовал угрызения совести. Его непривычному уху большинство горских песен казались печальными и торжественными, они хорошо отвечали духу тех, что их сложил.

Музыканты играли, а васпуракане один за другим вставали из-за стола и пускались в пляс со своими дамами или со служанками Гагика Багратони. Камни, которыми был вымощен двор, гулко отзывались на топот сапог. Танцоры казались олицетворением физической силы и ловкости и двигались точно в такт. Марк с удивлением заметил, что начинает понимать обаяние этой сильной необычной мелодии. Виридовикс же был весь поглощен ею, он смотрел и слушал, словно в трансе. Когда Сенпат и его оркестр дошли до кульминационной точки, кельт не устоял (вернее, не усидел) и присоединился к танцующим. Он не пытался повторить их сложный танец и отплясывал что-то свое, с неподвижными плечами и опущенными руками, переставляя ступни в замысловатых па. Он подпрыгнул, раскрутился и на мгновение как бы повис в воздухе, затем прыгнул снова — уже в другом направлении. Его пируэты совершенно не походили на движения других танцующих, но в то же время они были удивительно грациозны. Один за другим васпуракане вставали вокруг Виридовикса, хлопая ему в ладоши. Музыканты играли все быстрее и быстрее, но галлу был нипочем бешеный ритм, и он прыгал, как одержимый. Когда музыка снова достигла яростного накала, он подскочил чуть ли не на высоту своего роста, издал громкий победный крик и приземлился с гулким стуком. Ритмичные хлопки превратились в бурные аплодисменты, к которым присоединились и те, кто все еще сидел за столом.

— Великолепно, великолепно! — воскликнул Гагик. — Я и сам хотел бы этому научиться. Великолепно, — повторил он.

— Благодарю вас, господин мой, — пропыхтел Виридовикс. Танец порядком разогрел его, и бледная кожа галла порозовела. Он смахнул пот со лба. — Я порядком разгорячился и очень хочу пить. Ты не будешь так добра, милая, чтобы передать мне бокал вина? — обратился он к одной из служанок, стоявших вокруг него. Марк заметил, что он выбрал девушку, которая во время танца не сводила с него глаз. Великан-кельт мог быть рассеянным, но когда дело доходило до женщин, он замечал любую мелочь.

— Спасибо, девочка. — Галл замурлыкал, как сытый лев, осушил кружку и сгреб девушку в объятия, что могло сойти за нечто большее, чем жест благодарности. Но вместо того, чтобы вырваться, служанка придвинулась ближе. Виридовикс опытной рукой обнял ее.

— У вашего друга слова не расходятся с делом, — сказал трибуну Сенпат Свиодо.

— Я тоже об этом подумал, — засмеялся Марк.

Один из слуг Багратони подбежал к хозяину с какой-то новостью. Он быстро говорил на васпураканском языке, но римлянин уловил имя Земаркоса, которое повторилось несколько раз. Гагик Багратони гневно сдвинул свои черные брови. Он вежливо задал какой-то вопрос охраннику, и тот кивнул. Багратони еще больше потемнел лицом. Он посидел с минуту, размышляя и теребя свою бороду, затем резким голосом отдал несколько приказаний. Воин, видимо, ошеломленный, повторил одно из них вопросительным тоном, но, получив разъяснение Гагика, ухмыльнулся сквозь зубы. После этого он торопливо ушел.

— Простите мою невежливость, — сказал накхарар, снова повернувшись к Скаурусу. — Когда меня охватывает злость, я забываю язык Императора.

— Я тоже, — признался трибун. — Вы выказали столько доброты ко мне сегодня. Я слышал, что ваш солдат упомянул имя жреца, который вас ненавидит. Не могу ли я помочь вам в этой беде? Я думаю, что Император выслушает меня, если я попрошу его сделать так, чтобы жрец оставил вас в покое. Маврикиос не тот человек, который пожертвует единством Империи ради эмоций какого-то жреца.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то дрался за меня, — надменно ответил Гагик, и Скаурус испугался, что обидел своим предложением гордого накхарара. Но Багратони заколебался, и замешательство отчетливо проступило на его хищном лице — выражение, которое не очень подходило к нему.

— К сожалению, этот подлый жрец хочет говорить не со мной, а с вами.

— Со мной? Но почему?

Эта новость встревожила Марка. Он был сыт по горло видессианскими фанатиками и надеялся, что в походе отдохнет от них.

— Чтобы прочесть мысли подлеца, ты должен сам быть подлецом. Лучше и не пытаться делать это. Хочешь ли ты обменяться с ним двумя — тремя словами?

Трибуну очень хотелось сказать «нет» и сразу покончить с этим. Но он не мог поставить своего гостеприимного хозяина в неловкое положение.

— Я поступлю так, как вам будет удобно, — наконец выговорил он.

— Ты хороший человек, мой друг. Дай подумать… — Накхарар потер ладонью лоб. — Было бы лучше, если бы ты встретился с ним, — сказал он. — Иначе этот Земаркос станет кричать, что я не допустил вашего разговора. Для меня это не имеет никакого значения, потому что я вместе с Императором скоро уйду из Амориона. Но для моего народа это может иметь скверные последствия.

— Значит, договорились.

Марк подозвал Гая Филиппа, Квинта Глабрио и Горгидаса, а Виридовикс куда-то исчез. Служанки, которую обнимал кельт, тоже не было видно. Скаурус решил не искать галла, Земаркос мог использовать вспыльчивость Виридовикса против римлян.

— Я бы с радостью поменялся местами с нашим кельтским другом, — ухмыльнулся Глабрио.

— Я старше тебя, сынок, — сказал Гай Филипп. — Подожди своей очереди.

Не обращая внимания на этот разговор, Горгидас спросил трибуна:

— Чего от нас хочет этот жрец?

— Наверно, он хочет сказать, что все мы прокляты, я полагаю. Я рад, что сегодня ты с нами — в теологических спорах ты очень силен.

— Это мое любимое развлечение, — вздохнул Горгидас, грустно взглянув на Марка. — Ну что ж, пора покончить с этим, наш добрый хозяин, наверно, грызет ногти от нетерпения.

Это оказалось правдой: как запертый в клетке хищный зверь, накхарар ходил по двору взад-вперед, постукивая кулаком по бедру. Увидев, что римляне готовы идти, он проводил их через сад к воротам. По пути они встретили солдата, который сообщил о прибытии Земаркоса и также присоединился к ним. На руках у него были тяжелые перчатки из толстой кожи с металлическими шипами. Солдат нетерпеливо ждал чего-то.

Ворота были закрыты так прочно, словно приближался враг. Накхарар сделал нетерпеливый жест, и солдаты распахнули их настежь. И словно вступая в захваченный город, прошествовал Земаркос, ведя на цепи своего неизменного пса. Он заметил Гагика Багратони прежде, чем римлян, стоящих за его спиной.

— Итак, — сказал он, — ты не осмеливаешься дать этим зарвавшимся чужеземцам узнать правду, но хочешь вместо этого, чтобы они погрязли в навозе твоих дьявольских козней?

Лицо Багратони исказилось от гнева. Он сжал кулаки и шагнул к жрецу. Собака Земаркоса предупреждающе зарычала, и шерсть встала дыбом на ее спине. Земаркос натянул скользящую петлю на шее пса.

— На место, Васпур! — приказал он, и эти слова понравились собравшимся еще меньше, чем он сам.

Пытаясь разрядить обстановку, Марк подошел со своими людьми ближе, чтобы Земаркос их увидел.

— Мы здесь, как ты хотел, — сказал он жрецу, — и наш друг тоже выразил желание, чтобы мы пришли. Что такого ты можешь сообщить важного людям, которых ты никогда не встречал?

— По вашей странной одежде и вооружению, а теперь и по речи я заключаю, что вы чужеземцы. Вы ступили на дурную тропу, войдя в этот дом зла. Моя обязанность — спасти твою душу и души твоих людей. Я пришел, чтобы вырвать вас из когтей печально известного еретика, который заманил вас сюда.

Трибун с неохотой вынужден был признать мужество Земаркоса. Слабый духом не стал бы говорить так прямо у самого порога дома своего врага. Но догмы ослепили его настолько, что он не признавал того, кто их не разделял, за человека. Скаурус встречал таких жрецов в Видессосе.

Он ответил как можно вежливее:

— Мы не обсуждаем здесь религиозные проблемы, и ни слова о ереси не было сказано.

— О, он скользкий, хитрый, как лисица, и голодный, как шакал. Лед Скотоса заберет его к себе.

По рядам людей Багратони прошел сердитый ропот, когда они услышали, как Земаркос оскорбляет их господина, но накхарар стоял не двигаясь и не говоря ни слова, как будто вырубленный из камня. Лицо его потемнело, как грозовая туча, но он не ответил жрецу.

Горгидас вышел вперед. Его горячий интерес ко всему, что он встречал, заставил его изучать священные книги, даже если не все их идеи он разделял. Теперь, когда подвернулась возможность их процитировать, он спросил Земаркоса:

— Но разве не написано в сорок восьмой главе: «Пусть ярость будет подавлена! Пусть насилие умрет в тебе, убитое истинной верой»?

Это дало жрецу возможность сражаться на своей территории. Его ответ был быстрыми и уверенным.

— Да, но в тридцать третьей главе также было сказано: «Тот, кто творит зло, угоден Скотосу, он поднимет десницу Фоса, которая покарает его». Император думает, что он велик, потому что бросается на еретиков из Казда. Но он должен сперва очистить свой Видессос, совершив обряд избавления от яда неверующих внутри Империи!

Багратони оттолкнул римлян.

— Жрец, ты выблевываешь ненависть, как пьяница — свой обед. И это ты делаешь на моей земле. Если бы я только приказал своим людям, они поступили бы с тобой так, как ты этого заслуживаешь.

Земаркос коснулся головы пса. В одно мгновение собака бросилась на Багратони, но ее тут же остановила цепь. Пес яростно зарычал. Жрец засмеялся.

— Брось своих собак против моей собаки, и они быстро подожмут хвосты.

— Почему ты назвал своего пса Васпуром? Ответь мне, — голос Багратони стал опасно мягким.

— Почему? — усмехнулся жрец. — Какое еще имя лучше подходят для собаки?

При этом последнем оскорблении терпение Гагика Багратони лопнуло. Львиным рыком он проревел что-то воину, который пришел вместе с ним. Быстрый, как бросающий сеть гладиатор, он выскочил вперед и набросил на голову Земаркоса мешок. Выкрикивая проклятия, жрец свалился на землю. Пес Васпур прыгнул вперед, чтобы защитить своего хозяина. Но слуга Багратони был наготове. Хотя он и покачнулся от прыжка собаки, это не остановило его. Рукой в кожаной перчатке он сжал страшные челюсти пса и прижал зверя к своему панцирю. Рычание перешло в жалобный визг. Васпураканин наклонился, приподнял мешок, в котором сидел Земаркос, и пинками загнал туда же ошалевшего пса. Крики Земаркоса стали просто оглушительными, дурея от страха, пес начал раздирать когтями кожу несчастного жреца. С огромным удовольствием Багратони несколько раз ударил ногой по мешку. Обезумевшее животное попыталось вырваться наружу, и жрец закричал еще громче. Васпуракане подошли ближе, желая потешиться над своим врагом и добавить от себя удар-другой.

— Как ты там говорил, жрец? Тот, кто творит зло, угоден Скотосу и будет наказан Фосом? Сегодня Фос уже поднял на тебя карающую десницу и очень доволен этим.

По шуму в мешке было похоже, что Земаркоса рвут в клочья. У Скауруса не было особой симпатии к этому фанатику, но он не думал, чтобы тот заслуживал такой горькой участи.

— Отпустите его, — попросил он Багратони. — Живой он не сможет ненавидеть тебя больше, чем сейчас, а убитый — превратится в мученика и станет символом мести на долгие годы.

Накхарар с досадой взглянул на римлянина. У него было лицо голодного, которого отрывают от обеда. Но трибун понял, что вождь согласился с ним.

— В твоей молодой голове бродят старые и умные мысли, — сказал он медленно. — Пусть будет так. Освободите жреца!

Его люди выполнили приказание с той же неохотой, с какой их господин отдал его, но все же разрезали мешок и выпустили жреца и его собаку на волю. Как только отверстие стало достаточно велико, пес Васпур рванулся наружу. Васпуракане в ужасе отскочили, но у запуганного зверя не было никакого желания сражаться. Он умчался в темноту, завывая и волоча за собой звенящую цепь.

Когда Земаркос наконец выбрался из мешка, он являл собой зрелище, способное насытить самое мстительное сердце. Руки и ноги его были искусаны, левое ухо наполовину оторвано. Только счастливая случайность спасла его лицо и живот от клыков собаки.

Горгидас подошел к нему и обратился к васпураканам:

— Принесите мне льняной материи и немного вина. Надеюсь, у пса не было бешенства, но раны нужно промыть, иначе может начаться заражение.

Увидев, что никто из васпуракан не шевельнулся, он пронзил одного из них взглядом и прикрикнул:

— Ты! Живо!

Васпураканин поспешил к дому Багратони. Но Земаркос, кое-как поднявшись с земли, не позволил Горгидасу прикоснуться к себе.

— Ни один еретик не коснется меня своими грязными лапами, — сказал он и, ковыляя, вышел через открытые ворота. Его жреческий плащ, изорванный зубами собаки, висел клочьями. Когда темнота поглотила ненавистного врага, люди накхарара радостно завопили.

Вместе с васпураканином, которого Горгидас отправил за перевязочным материалом, к воротам вприпрыжку прибежал Виридовикс.

— Что здесь за шум? Этот лопух не говорит ни слова по-видессиански, и я не могу его понять, — сказал Виридовикс.

Узнав о том, какое происшествие он упустил, галл в отчаянии топнул ногой. Ради хорошей драки он был готов пожертвовать даже ночью любви.

— Ну что это такое? Вторая отличная схватка пропала зря, и все потому, что я тискал девчонку в кустах! Это просто нечестно!

— Ты сам виноват, — сказал Гай Филипп с ядовитой усмешкой. — Ты мог бы быть с нами, если бы не гонялся за юбками.

Горгидас с силой произнес:

— И это все, что вы можете сказать о случившемся? Для вас это развлечение? Только жестокий человек может получить удовольствие от выплесков ненависти!

— О, хватит тебе брюзжать, — парировал кельт. — Ты злишься только потому, что этот негодяй-жрец смылся, не позволив тебе залатать его драную шкуру.

Это было настолько близко к истине, что гнев Горгидаса превратился в бессильную ярость.

Квинт Глабрио спокойно заметил:

— Не огорчайся, Виридовикс, ты не много потерял. Скажи, положа руку на сердце, разве любовные шашни менее опасны, чем драка?

Кельт тупо уставился на него, а глаза Горгидаса сузились: врач оценивал эту мысль. Казалось, что он увидел юного центуриона впервые. И когда Гогику Багратони перевели их разговор (легионеры говорили по-латыни), он положил руку на плечо Глабрио:

— Я знал, что ты умный парень. Многие люди умны, но ты еще и мудр, а это более редкая и ценная вещь. Скаурус, ты должен хорошо заботиться о нем.

— До сих пор он и сам неплохо заботился о себе, — ответил Марк и только тут понял, насколько это было правдой. Глабрио был настолько спокоен и молчалив, что иногда трибун по целым дням не замечал его, но манипула, которой командовал молодой офицер, всегда содержалась в образцовом порядке. Даже теперь его солдаты имели куда меньше взысканий, чем другие. Неплохо иметь рядом таких хороших ребят, подумал Марк.

12

Трибун был немного разочарован тем, что ни Хелвис, ни Дамарис не вспылили, как он ожидал. Его дама была так захвачена рассказом о мести Гагика Багратони, что даже не вспомнила о том, что ее не взяли на банкет. Жрец придерживался ортодоксальной веры, и это делало его посрамление особенно сладостным для Хелвис.

— Жаль, что все видессианские святоши не побывали в этом мешке, — заявила она. — Это умерило бы их непомерную гордыню.

— Ты так радуешься его унижению… Чем же ты лучше их? — спросил Марк, но ответом был ничего не выражающий взгляд, такой же пустой, как и тот, что Виридовикс бросил Квинту Глабрио. Он сдался — Хелвис была слишком глубоко убеждена в своей правоте, чтобы дальнейшие пререкания могли иметь смысл.

Если бы Император дал городу хоть малейший повод, Аморион поднялся бы на васпуракан, но этого не произошло. Когда Земаркос появился перед палаткой Маврикиоса Гавраса, чтобы пожаловаться и обвинить во всем Гагика Багратони, Автократор уже знал о случившимся от накхарара и римлян. Он отослал недовольного жреца назад, сказав ему следующее:

— Жрец ты или нет, но ты явился к нему незваным и нанес хозяину дома страшное оскорбление. Так он ли виноват в твоих бедах? Я не стану никого наказывать.

Еще откровеннее выразился Туризин:

— Я понимаю это дело так: что ты заслужил, то и получил, — не следовало совать нос не в свои дела.

Не сочувствовали жрецу и солдаты, которым понравилась грубая выходка Багратони. Земаркоса, ковылявшего прочь из лагеря, сопровождал хор завываний, воплей и свиста. Глаза его пылали гневом, но строгие слова Императора слегка охладили жреца.

Скаурус остро чувствовал, что Маврикиос ненавидит каждую минуту, проведенную в этом городе на плато. Конфликт между Земаркосом и Гагиком Багратони, который и при других обстоятельствах не сулил ничего хорошего, сейчас был и вовсе некстати. Маврикиос напоминал лошадь, закусившую удила. Это началось с их первой стычки с каздами. Он горел желанием дать врагам большой бой, который так долго планировал.

И в то же время было не так плохо, что он задержался в Аморионе перед тем, как двинуть войска на северо-запад, к Соли. Этот переход, хоть и был короче, чем два предыдущих, оказался хуже, чем оба они вместе взятые. Запасы продовольствия, которые местные жители заготовили для армии, попали в руки захватчиков. Казды делали все возможное для того, чтобы превратить землю в пустыню. Они поджигали поля, разрушали каналы. Здесь кочевники Казда чувствовали себя как дома. Привыкшие к суровой жизни в степях, они процветали там, где видессианская армия умерла бы с голоду, если бы не везла продовольствие с собой.

Все чаще и чаще казды появлялись перед армией. Когда они чувствовали, что перевес на их стороне, они посылали летучий отряд, который наносил внезапный удар и исчезал так же неожиданно, как и появлялся. Их нападения становились все чаще и наглее. На полпути к Соли около пятидесяти кочевников прорвались сквозь ряды каморов и бросились к шагающей колонне, на ходу посылая в солдат десятки стрел. Марк заметил клубы пыли, приближающиеся с запада, но не обратил на это внимания. Возможно, подумал он, конные разведчики обнаружили большой отряд каздов и послали гонцов за подкреплением. Но Гай Филипп с этим не согласился.

— Их слишком много. — Внезапно он помрачнел. — Я думаю, что это не наши солдаты.

— Что? Не говори ерунды! Этого не может быть…

И тут трибун забыл все свои аргументы. Один из легионеров вскрикнул от боли: руку его пронзила длинная стрела. Расстояние было слишком велико, но всадники стремительно приближались, нахлестывая лошадей и с невероятной быстротой опустошая свои колчаны. За ними по пятам следовал отряд каморов.

— Всем манипулам остановиться! — крикнул Гай Филипп. — Поднять щиты.

Римляне подняли вверх свои скута, прикрывая лица. К несчастью, легионеры были почти бессильны против стрел — казды стреляли издалека. Адиатун и его пращники бросили несколько камней и свинцовых желудей, но и они не долетели до цели. Теперь римляне убедились в том, что давно было известно каморам, — по дальнобойности луки кочевников превосходили любое оружие. Скаурус решил запомнить это на будущее. Кочевники разбились на отдельные группы по четыре-пять человек и рассыпались в разные стороны. Они не причинили серьезного ущерба, но сумели привести в смятение тысячную армию. Кавалерия Видессоса бросилась в погоню. Марку стало трудно отличать врага от своего. В клубящейся пыли кочевники Казда не слишком отличались от наемников Империи. Возможно, и каморы столкнулись с той же проблемой, потому что только пять-шесть каздов свалились с коней, в то время как остальным удалось уйти от погони.

Совет, на который Император созвал старших офицеров в этот вечер, получился мрачным. Бравада каздов поразила Маврикиоса, но еще больше он был разгневан тем, что их нападение осталось почти безнаказанным.

— Солнце Фоса! — взорвался Император. — Полдня марша потеряно из-за нескольких вонючих варваров! Ты, болван! — рявкнул он на Ортайяса Сфранцеза.

— Ваше Величество?

— Что это за чушь ты недавно порол? Что-то насчет того, будто кочевников должны преследовать только кочевники?

Сфранцез, который оказался умнее, чем ожидал Скаурус, промолчал. Но это его не спасло.

— Это твоих людей побили казды, парень. Если они еще раз одурачат тебя, можешь забыть о своем драгоценном левом крыле. Я отправлю тебя в арьергард командовать слугами, подбирающими навоз.

Когда Император гневался, он очень напоминал Туризина. Севастократор при этом разговоре говорил не больше, чем Ортайяс Сфранцез, но по его довольной улыбке было ясно, что тирада Маврикиоса доставила ему истинное наслаждение. Когда Император закончил свою речь, Ортайяс поднялся, нервно поклонился и шепча: «В следующий раз я сделаю лучше», неуклюже выбрался из императорской палатки. Его уход успокоил Маврикиоса лишь отчасти. Он подозвал формально подчиненного Сфранцезу Нефона Комноса.

— Ты был все время рядом с ним, так? Я приказал командовать левым флангом вам обоим, так чтобы твой опыт вел его за собой, а не наоборот.

— Но и я не застрахован от ошибок, — невозмутимо ответил Комнос, принимая вину на себя без единой жалобы — Они выскочили неизвестно откуда и застали нас врасплох. Если это повторится, клянусь Фосом, отправь менясгребать навоз в кучу.

— На этом и закончим, — сказал Император, немного удовлетворенный.

Слова Комноса не расходились с делом. Весь оставшийся путь до Соли его кавалерия отбивала атаку за атакой. Но тем не менее марш замедлился. Стычки с захватчиками были теперь постоянными. Время от времени армии приходилось вступать в очередную битву, прежде чем продолжать путь. Местность становилась все более разоренной. Следы разрушений встречались все чаще. Земли здесь были практически безлюдными, крестьяне и пастухи, населявшие их, бежали, либо были убиты. Люди предпочитали отсиживаться в укрепленных городах. После долгих лет мирной жизни крепостей в этом краю осталось немного, но и те, что еще сохранились, были задеты войной. Когда поля выжигались, а крестьяне бежали в другие края, города умирали, как растения без воды. Армия прошла уже немало таких мертвых городов, пустых, точно высохшая раковина. Теперь их населяли стаи ворон и грифов, а порою в пустых зданиях квартировали отряды каздов, которые злобно огрызались, как крысы, загнанные в угол.

Но варварские разрушения городов тускнели рядом с той изощренной ненавистью, с которой казды оскверняли храмы. Не всем алтарям посчастливилось быть просто изрубленными на куски. Кровавые ритуалы и жертвоприношения, которые совершали на них, превращали прочие богохульства в детские игры. Даже такого закаленного ветерана, как Нефон Комнос, вывернуло наизнанку, когда он вошел в один из таких оскверненных храмов. И если раньше Император только поощрял посещение оскверненных святынь, то теперь он приказал забивать их двери, боясь, что солдаты впадут в отчаяние.

— Это изуверство указывает на Авшара, — сказал Горгидас. — Мы, наверно, совсем близко к нему.

— Вот и прекрасно, — сверкнул глазами Гай Филипп. Он командовал отрядом римлян, забивающих двери и окна храмов, и как-то раз использовал свое служебное положение для того, чтобы все-таки проникнуть туда, но тотчас выскочил наружу. Даже многолетний загар центуриона не скрыл смертельной бледности, проступившей на его лице. По лбу старого вояки катился пот.

— Чем скорее эта грязь будет смыта с лица земли, тем лучше будет для всех, кто на ней живет, включая бедных ублюдков, которые следуют за Авшаром.

Марк еще ни разу не слышал, чтобы его старший центурион так говорил о врагах. Война была специальностью Гай Филиппа, как для каменщика — строительство домов, и он всегда уважал своих противников, если только их опыт заслуживал того. Удивленный трибун спросил:

— Что ты там увидел, в этом храме?

Лицо Гая Филиппа окаменело. Сквозь стиснутые зубы он ответил:

— Если можешь, никогда больше не задавай мне таких вопросов. С помощью богов я, может быть, забуду об этом до того, как умру.

Армия добралась до Соли, население которой было полностью деморализовано. То, что они увидели, не слишком подняло боевой дух солдат. Новый город без крепостных стен стоял на берегу грязной, но широкой и судоходной реки Рамнос. Старая Соли, раскинувшаяся на вершине холма и служившая когда-то передовым постом на границе с Макураном почти опустела, покуда здесь не появились казды. Новый город был разрушен. Его грабили и жгли долгие годы, пока не разграбили окончательно. И тогда старая Соли, уже почти погибшая, обрела второе рождение. Жители кое-как починили обрушившиеся со стороны реки старые стены и начали восстанавливать дома, которые были построены их далекими предками.

Не думая о плохих предзнаменованиях, которые могли бы встревожить солдат, Маврикиос разбил лагерь на руинах мертвого города, у мутных желтых вод Рамноса. Армия с таким количеством солдат выпила бы все запасы воды, приготовленные горожанами, и поэтому единственным местом, где она могла разместиться, был берег реки.

— Ага, и здесь целая куча злых духов, — сказал Виридовикс. — И все они вопят о мести тем, кто их убил! Ага, опять завыли! — воскликнул он. — Слышишь их стенания?

И вправду, из темноты, сгустившейся вокруг римского лагеря, доносились печальные стоны.

— Да это же сова, ребенок ты великовозрастный! — сказал Гай Филипп.

— Нет, это только похоже на крик совы, — уперся галл. Слова центуриона отнюдь не убедили его.

Сидя у костра, Марк нервно поежился и сказал сам себе, что привидений не бывает. На самом деле он не был в этом так уж уверен. Во всяком случае, если привидения и существовали, то наверняка они жили именно в таких местах. Вымершая Соли стояла в развалинах, но тут и там на фоне ночного неба выделялись уцелевшие башни или куски крепко построенных зданий Из этих руин, черных даже по сравнению с ночным мраком, и доносились печальные совиные крики — если только это действительно были совы Никто не испытывал горячего желания проверить догадку центуриона, да и трибун не спешил посылать добровольцев на разведку. Когда сумерки сгустились, с Рамноса поднялся туман — как будто это место и без того не было достаточно жутким и пустынным. Теперь пришел черед ворчать Гаю Филиппу.

— Мне это совсем не нравится, — произнес он, когда туман стал сгущаться и огоньки костров постепенно утонули в нем. — Может быть, это один из фокусов Авшара, который хочет напасть на нас неожиданно.

Он вгляделся в перекатывающиеся волны тумана, пытаясь что-нибудь в них разглядеть, но это оказалось бесполезным и только усилило его сомнения. Но Марк вырос в Медиолане, на берегах Падуса, и кое-что припомнил.

— Ночью с реки всегда поднимается туман, так что нет причины для беспокойства.

— Верно, — согласился Горгидас. — Весь этот туман — всего лишь начало будущего облака. Когда пар поднимается вверх и соединяется с другими испарениями эфира, который удерживает звезды, то рождается настоящая туча.

Однако его эпикурейское объяснение не могло успокоить центуриона. Виридовикс решил подшутить над ним.

— Когда мы шли на Гарсавру, пар поднимался над каждым ручьем, но это не очень-то беспокоило тебя. Конечно, — хитро добавил он, — тогда мы были намного дальше от Казда.

Но даже намек на трусость не вызвал большой вспышки гнева. Гай Филипп потряс головой, бормоча:

— Просто это проклятое место действует мне на нервы — вот и все. Я подозреваю, что наш лагерь разбит на кладбище. Чем скорее мы отсюда уйдем, тем будет лучше для нас.

Но несмотря на горячее желание центуриона убраться из этих мест, имперская армия не решилась сразу выступить в путь. Разведчики доносили, что земля к западу от Соли превратилась в мертвую выжженную пустыню. Среди тех, кто разведывал дорогу через Васпуракан, были Сенпат Свиодо и его жена.

— Они заплатят за это, даже если для мести потребуется тысяча лет, — сказал Сенпат.

Холодная ненависть, проступившая в его лице и зазвучавшая в его голосе, состарила юношу на двадцать лет.

— Наш бедный народ уцелел только в горных лесах и отдельных пустошах, — сказала Неврат. Она тоже постарела и осунулась. Глаза ее были полны печали, слишком горькой для слез.

— Поля, фермы — ничего нет, только казды и другие звери.

— Я надеялся привести с собой хотя бы маленький отряд принцев, чтобы под имперскими знаменами воевать против захватчиков, — продолжал Сенпат. — Но там нет никого. Все перебиты.

Руки Сенпата вздрагивали в бессильной ярости. Марк заметил суровые морщины, которые легли в уголках его рта. Веселый парень, которого он встретил несколько дней назад, не скоро вернет себе свою жизнерадостность. Увидев это мрачное, незнакомое лицо, Марк почувствовал, что ему стало не по себе. Неврат сжимала руку мужа, пытаясь успокоить его боль, но он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой. Он видел только просторы своей уничтоженной родины.

По такой территории армия не могла продвигаться без запасов. Маврикиос отдал приказ заготовить зерно и переправить его по реке Рамнос на север. Нежелательная задержка в таком мрачном месте довела Императора до грани нервного срыва. С того момента, как горстка всадников Казда впервые прервала продвижение его армии, Маврикиос вспыхивал по каждому пустяку. Сейчас, снова вынужденный задержаться, он злился, и отчаяние грызло его душу. День за днем армия ждала припасов — а их все не было. Люди ходили мимо Императора очень осторожно, опасаясь, что он выплеснет на них свое раздражение.

Он взорвался на пятый день пребывания в Соли. В этот момент Скаурус находился рядом. Он хотел взять карту Васпуракана — из тех, что Маврикиос хранил в своей палатке, — чтобы лучше проследить описания Сенпата Свиодо. Двое халога из императорской охраны вошли в палатку, волоча за собой щуплого видессианского солдата. Еще двое видессиан неуверенно следовали за ними.

— Что это такое? — нетерпеливо спросил Император.

Один из стражей ответил:

— Этот бесполезный кусок дерьма воровал медные монеты у своих товарищей.

Он тряхнул солдата за плечи так сильно, что у того лязгнули зубы.

— Ах, вот как! — Император гневно взглянул на вора. — У вас есть трое свидетелей, я полагаю?

Один из видессиан робко шагнул вперед.

— Ваше Величество, мой повелитель… — начал он.

Все трое широко раскрыли рты при виде роскоши, которой поражала императорская палатка — мягкой постели, яркого света, струившегося через отверстие в потолке. Вкус у Маврикиоса был куда менее спартанским, чем у Туризина.

— Вы свидетели, не так ли? — повторил Император. Было ясно, что терпение его истощается.

Все трое кое-как рассказали о том, что случилось. Пленник, имя которого было Дукицез, был схвачен в тот момент, когда он опустошал кошельки троих солдат, с которыми жил в одной палатке. Соседи вернулись раньше, чем он рассчитывал.

— Мы думаем, что с десяток плетей научат его держать руки подальше от чужого добра, — сказал один из солдат. — Эти ребята (он показал на халога) проходили мимо, вот мы и…

— С десяток плетей? — прервал его Гаврас. — Вор забывает плети раньше, чем его раны заживут. Тут нужно кое-что другое, что он запомнит до конца своих дней. — Он повернулся к халога и рявкнул: — Отрубите ему руку, которой он воровал, — всю кисть, до запястья!

— Нет! Во имя милосердного Фоса — нет! — в отчаянии закричал Дукицез, вырываясь из рук стражей и падая к ногам Маврикиоса. Он дотронулся до колен Императора и поцеловал края его одежды, бормоча: — Я никогда этого не сделаю снова! Клянусь Фосом! Никогда, никогда! Милосердия, мой повелитель, умоляю вас, милосердия!

Товарищи незадачливого вора смотрели на Императора в ужасе — они хотели только слегка проучить своего вороватого приятеля, но никак не увечить его. Марк тоже был поражен жестоким решением Гавраса. Теоретически в римской армии воровство каралось смертью, но только не тогда, когда речь шла о такой жалкой сумме. Марк стоял возле мешка с картами, в которых он рылся в поисках той, которая была нужна ему.

— И вы называете это правосудием, Ваше Величество? — спросил он, прерывая завывания Дукицеза.

За исключением вора, все в императорской палатке — Маврикиос, охранники-халога, видессианские солдаты, слуги Императора — ошеломленно уставились на римлянина, который решился оспаривать высочайшее решение. Император был холоден, как вечный снег на вершинах пиков Васпуракана.

— Командир наемников, ты забываешься. Можешь идти, мы отпускаем тебя.

Никогда прежде Маврикиос не употреблял свое царское «мы» в разговоре с трибуном, это был угрожающий знак. Но Скаурус придерживался обычаев страны, не знавшей королей, и не был с рождения приучен считать одного человека всезнающим, всемогущим и справедливым. И все же он был рад, что сумел придать своему голосу уверенность:

— Нет, Государь. Мне кажется, что я сужу более трезво, чем вы. В своем волнении и больших заботах вы позволили гневу одержать верх, когда речь зашла о делах маленьких. Отрубить руку человеку, укравшему горсть медяков, — это не справедливость.

Воздух в палатке сгустился от напряжения. Императорские слуги отшатнулись от Скауруса, как бы не желал заразиться его святотатственным правдолюбием. Халога окаменели. Видессианские солдаты и даже Дукицез молчали, а трибун ждал, что сделает с ним теперь Император.

Маврикиос медленно произнес:

— Да знаешь ли ты, что я могу с тобой сделать за эту наглость?

— Не больше, чем Авшар, я уверен.

Старший дворецкий широко раскрыл рот, глядя только на Императора. Гаврас внимательно изучал трибуна. Не спуская с него глаз, Маврикиос сказал халога:

— Возьмите этого сопливого дурня, — он указал на Дукицеза сапогом, — и всыпьте ему десять хороших плетей, а потом пусть товарищи заберут его к себе в палатку.

Дукицез бросился к Марку.

— Благодарю вас, господин, о, благодарю вас!

Он не сопротивлялся, когда халога вывели его.

— Теперь ты удовлетворен? — спросил Маврикиос.

— Да, Ваше Величество, полностью.

— Я впервые видел человека, который обрадовался плетям, — заметил Император, иронически подняв бровь. Он все еще внимательно смотрел на Скауруса. — Значит, тогда, когда ты отказался пасть передо мной ниц в Видессосе, это не было простой гордостью, не так ли?

— Гордостью? — Такая мысль не приходила в голову Марка. — Нет.

— Вот и я так подумал, — сказал Маврикиос, и в его тоне звучало уважение. — Если бы это было гордостью, ты вскоре пожалел бы об этом. — Он безжалостно рассмеялся. — А теперь убирайся отсюда, прежде чем я все-таки решу казнить тебя.

Скаурус быстро ретировался, уверенный, что Маврикиос шутит только наполовину.

— Ты вел себя мужественно, но очень глупо, — сказала в эту ночь Хелвис.

Обнявшись, они лениво лежали в ее палатке. Его рука покоилась на ее груди, и он чувствовал ритмичные удары сердца Хелвис.

— Я? Честно говоря, я уже не помню, как я себя вел. Но мне казалось, что было бы несправедливо обрушить весь гнев Маврикиоса на этого несчастного воришку. Его самой большой виной было не то, что он стянул несколько медяков, а то, что в дурную минуту попался на глаза Императору.

— Но он и тебя мог покарать так же легко, как этого ничтожного видессианина. — Хелвис была не на шутку испугана. Хотя она и родилась среди народа более свободного, чем жители Империи, но все же считала абсолютную власть Автократора чем-то само собой разумеющимся. Но причины для страха у нее были куда более понятные. Она взяла его ладонь и положила себе на живот.

— Нет, слишком легкомысленный поступок, — сказала она. — Разве ты хочешь, чтобы твой ребенок остался сиротой?

— Ребенок?.. — Трибун приподнялся на постели.

Хелвис мягко улыбнулась ему, все еще удерживая его руку.

— Ты уверена? — растерянно спросил он.

Ее смех наполнил всю палатку.

— Ну, конечно, я уверена, глупый. Женщины, знаешь ли, догадываются о таких вещах заранее.

Она тоже приподнялась, и Марк нежно поцеловал ее от радости. И тут же недоуменно спросил:

— Но как же я мог знать, что оставлю своего ребенка сиротой, если я и не подозревал о нем?

Хелвис толкнула его в бок.

— Не смей пускаться в свои хитрые рассуждения, как какой-нибудь жрец. О ребенке знала я, и этого вполне достаточно.

Возможно, она была права. Немного хорошими предзнаменований встречал Марк в последнее время, а что перед битвой может быть лучше, чем зарождение новой жизни?

На следующее утро посланные на север патрули Маврикиоса наконец встретили баржи, поднимающиеся вверх по течению. Неуклюжие корабли достигли Соли около часа дня. Путешествие их было нелегким: конные отряды Казда на обоих берегах Рамноса не давали возможности использовать лошадей. Их стрелы превращали работу матросов в настоящий ад. Одна из барж потеряла так много людей, что оставшиеся в живых не смогли грести против течения, и река медленно снесла их к правому берегу, где баржа села на мель. Команду спасли, но саму баржу с дикими воплями сожгли казды.

В эту ночь у людей не было времени бояться привидений. Солдаты работали до самого заката, перетаскивая мешки с зерном и нагружая их на сотни телег. Когда взошло солнце, армия с шумом и грохотом перешла по большому каменному мосту через Рамнос и двинулась на Васпуракан.

Вскоре Марк понял, что довело Сенпата Свиодо до такой горькой ненависти. Казды творили в Видессосе и худшее, но их бесчинства в Васпуракане продолжались не один год. Васпуракан чувствовал руку захватчиков дольше и тяжелее, чем Видессос. Там, где в лучшие времена стояли фермы и деревни, теперь росли трава и сорняки. Захватчики так часто устраивали налеты на земли принцев, что чувствовали себя здесь как дома. Как и в окрестностях Имброса, трибун видел пастухов, перегоняющих свои стада в горы при первом появлении армии. Но это были не пешие видессиане с пастушьими собаками, а кочевники на конях, вооруженные луками. Они очень напоминали каморов. В Васпуракане даже укрепленные города пали под напором каздов. Их или взяли штурмом, или заморили голодом во время затяжной осады.

На второй день пути от Соли армия Маврикиоса подошла к одному из таких городов. Город назывался Клиат. Командир гарнизона каздов отказался сдаться, невольно повторяя слова, незадолго перед тем сказанные Скаурусом:

— Что бы вы со мной ни сделали, это не будет хуже той участи, которую уготовил мне Авшар на тот случай, если я сдамся.

Гаврас не стал терять времени на дальнейшие переговоры. Используя остаток дня, он быстро окружил город, загнан за его стены рыскавшие вокруг отряды каздов. Когда кольцо замкнулось, он сам объехал вокруг крепости, решая, где лучше всего использовать осадные машины.

И снова ночь была необычайно оживленной. Теперь солдаты разгружали бревна и другое специальное оборудование для осадных машин и таранов. В эту ночь на офицерском совете Император объявил:

— Наш ударный отряд будет составлен из римлян и намдалени. Это тяжело вооруженные солдаты, и в штурме они незаменимы.

Марк растерялся. Доводы Маврикиоса были логичными, но потери атакующих будут велики. Намдалени смогут пополнить свои ряды новыми солдатами из Княжества, но Марк — где найдет он новых римлян?

— Разрешите, Ваше Величество, — поднялся Гагик Багратони. — Я прошу отдать честь первой атаки моим солдатам. Дома, которые мы освободим, — это их дома. Доспехи у них не очень тяжелые, но страшная тяжесть лежит на их сердцах.

Маврикиос почесал подбородок.

— Пусть будет так, — решил он. — Если мы одержим победу, это поднимет наш боевой дух.

— Так-так… Боги, я вижу, хранят нас, — прошептал Гай Филипп трибуну.

— Ты прожил в этой стране колдунов так долго, что стал читать мои мысли, — прошептал в ответ Марк.

Центурион безмолвно ухмыльнулся.

После совета к трибуну подошел Сотэрик.

— Вот так известие, — сказал он ядовито, — нам чуть было не привалило счастье, да жаль — сорвалось… И какое совпадение, что нас хотели поставить вместе! Император так нуждается в нашей помощи… или нашей крови — так, пожалуй, вернее…

— Разве ты не слышал? Вместо нас идут васпуракане.

Намдалени с отвращением сплюнул.

— Только потому, что у Багратони больше чести, чем здравого смысла. Сегодня нас пощадили, это правда. Но не забыли, ручаюсь. Все знают, что Маврикиос думает о людях Княжества. Да и ты тоже отличился: кто просил тебя перечить Императору?.. Он и тебе припомнит, вот увидишь.

— Ты опять говорил со своей сестрой, — сказал Марк.

— С Хелвис? Нет, сегодня ее я не видел. — Сотэрик с любопытством посмотрел на Марка. — Клянусь Богом-Игроком, человек, разве ты ничего не знаешь? Каждый проклятый видессианин обсуждает сегодня, как ты спас от смертной казни дюжину человек.

Скаурус обменялся гневным взглядом с Гаем Филиппом. Как бы он ни пытался выйти из навязанной ему роли, его постоянно принимали за противника Императора. И все же он думал, что Сотэрик неправ. Маврикиос Гаврас был суров со своими врагами, но он никогда не путал врагов и друзей. Когда Марк сказал об этом Сотэрику, тот только посмеялся над его наивностью.

— Поживем — увидим, — повторил он, и ушел по своим делам, все еще качая головой, удивленный простодушием и доверчивостью римлянина.

Гай Филипп посмотрел ему вслед и, когда намдалени отошел достаточно далеко, чтобы не слышать его слов, сказал:

— Этот парень видит в жизни только самое плохое, и, по-моему, он не всегда прав.

Подобное замечание, исходящее из уст такого пессимиста, как Гай Филипп, было невероятным. Центурион устало взглянул на Скауруса: в конце концов, человек, который ему не нравился, был братом возлюбленной трибуна. Однако Марк кивнул центуриону. Характеристика, данная Сотэрику, была слишком близка к правде, чтобы оспаривать ее.

В полном единодушии со своим командиром, казды, занявшие Клиат, разразились воинственными воплями, адресуя угрозы видессианской армии, обступившей город. Восходящее солнце кроваво сверкало на их мечах. Однако эта устрашающая картина не произвела никакого впечатления на солдат-ветеранов.

— Ерунда, — отмахнулся Гай Филипп. — Их слишком мало, чтобы причинить нам серьезные неприятности.

Последующие события доказали его правоту. Катапульты и длинные каморские луки осыпали защитников Клиата таким градом стрел, что те не смогли остановить штурмующих, и стены были пробиты медными таранами сразу в трех местах. Земля сотрясалась от каждого удара. Один из таранов был временно выведен из строя: каздам удалось прорвать кожаные укрытия видессиан и осыпать их раскаленным докрасна песком. Несколько солдат упали, но их тут же заменили другие. Укрытия для таранщиков были сделаны из плотной кожи и защищали их от кипящего масла и воды. Многие казды заплатили жизнью за попытку уничтожить стенобитные орудия.

Под напором одного из таранов стена рухнула, и несколько десятков каздов, испуская вопли ужаса, упали вниз вместе с обломками. Другие, более предусмотрительные, стояли на расстоянии, под защитой кирпичной стены, и посылали в штурмующих копья и стрелы.

Гагик Багратони вместе со своими воинами бросился вперед. Боевые крики звенели дикой радостью, предвкушением скорой мести кровавым захватчикам. Казд-колдун, неуклюжий, в широком плаще, цвета крови, забрался на обломки стены одной из брешей, намереваясь послать в приближающегося врага молнию. Но Марк помнил, что говорил ему Нейпос, когда объяснял слабые стороны магии, применяемой в сражении. Хотя молнии и запылали на кончиках пальцев волшебника, но менее, чем через минуту, они задрожали и потухли. Заметивший эту неудачу солдат с гримасой отвращения зарубил колдуна.

У брешей закипела яростная, но короткая схватка. Казды не были пехотинцами по природе, а защищая укрепленный город, они не могли пустить в ход свою сильную кавалерию. Тяжело вооруженные васпуракане пробились через ряды кочевников и вошли в Клиат. Увидев, что большинство врагов обрушилось на принцев, Маврикиос дал сигнал ко всеобщему штурму. Словно выросший внезапно лес, сотни штурмовых лестниц метнулись на стены Клиата. Здесь и там их отбрасывали отчаянно сражающиеся защитники, но вскоре имперские солдаты закрепились на стене и начали спускаться в город.

До сих пор римляне практически не принимали участия в бою. Их тяжелые доспехи, дававшие несомненное преимущество в ближнем бою, делали их медлительными и неуклюжими на лестницах. Император с присущей ему мудростью не использовал их, пока основная опасность не миновала. Клиат был почти захвачен, когда легионеры вступили в него, и это имело одновременно свои плюсы и минусы. Единственной их потерей стала сломанная нога легионера, который оступился и упал со стены. Но добычи им досталось очень мало, и кое-кто из солдат остался весьма недоволен этим обстоятельством.

— Люди — дураки, если их расстраивают подобные вещи, — сказал Горгидас, перевязывая упомянутую сломанную ногу. — Подумал бы лучше о том, сколько твоих товарищей лежали бы сейчас мертвыми в борьбе за эти дурацкие трофеи. Как бы мы были опечалены их гибелью!..

Гай Филипп заметил:

— Для человека, который так долго прослужил в армии, ты наивен, как дитя. Большинство из этих парней с радостью продали бы собственных матерей, если бы могли выручить за старушек хоть несколько медяков.

— Возможно, ты и прав, — вздохнул Горгидас. — Хотя мне хочется думать обратное. — Повернувшись к солдату со сломанной ногой, он сказал: — Постарайся, если можешь, не ходить две-три недели. Если ты начнешь ходить, не дождавшись, чтоб рана зажила, это принесет тебе много боли впоследствии. Завтра я перевяжу тебя еще раз.

— Большое спасибо, — ответил легионер. — Я чувствую себя последним ослом. Угораздило же меня так глупо свалиться!..

Горгидас проследил за тем, чтобы повязка не была слишком тесной и чтобы воздух проникал к коже.

— Наслаждайся отдыхом, пока можешь, очень скоро тебе опять придется встать в строй, это я тебе обещаю, — сказал врач.

Вся бравада каздов испарилась, когда стало очевидно, что Клиата им не удержать. Они начали сдаваться, сначала по одному, потом группами и наконец их согнали, как стадо баранов, на городской рынок. Некоторые из видессианских солдат хотели перебить поверженных врагов, но Маврикиос запретил это делать. Озаренный лучами победы, он хотел быть милосердным. Он отправил римлян и халога на защиту пленных, велев разоружить каздов и под охраной отправить в Соли. Там они ждали бы решения своей участи, пока Маврикиос не покончит с Каздом.

Большинство этих людей воевали за Казд, а не за Видессос просто потому, что кочевая жизнь привела их на эту землю. Другое дело — их командиры. Они хорошо знали повелителя, которому служили, и выполняли его приказы без колебаний. То, что они сами избрали себе такого господина, не делало их, впрочем, менее мужественными.

Маврикиос подошел к сидевшему на земле военачальнику каздов. Этот человек с горстью солдат забаррикадировался в доме и не сдавался, пока видессиане не пригрозили сжечь здание.

Глядя на него, Скаурус никогда не подумал бы, что видит командира степняков. Более худощавый, чем его солдаты, с тонкими чертами лица и большими, влажными глазами, он, видимо по рождению, был макуранином.

Туризин Гаврас подошел к своему брату.

— Встать перед Императором, ты!.. — рявкнул он.

Казд не шевельнулся.

— А ты встал бы на моем месте? — спросил он. По-видессиански он говорил почти без акцента.

— Ах ты, наглый.. — Севастократор был разъярен, но Маврикиос движением руки остановил его. Не в первый раз Марк увидел, как Император платит дань уважения честности и откровенности. Маврикиос взглянул на пленника.

— Итак, будь я на твоем месте, что бы ты сделал со мной?

Казд смотрел на него, не мигая. С минуту он подумал, затем произнес:

— Я полагаю, что засек бы тебя плетьми до смерти.

— Разговаривай с Императором уважительно, грязь! — вмешался Зеприн Красный, занося свой боевой топор. Офицер халога еще мог стерпеть поведение римлян, которые держались с Императором более вольно, чем дозволялось этикетом, но римляне все же были союзниками. Наглости пленника он переварить не смог.

Император оставался невозмутимым Он сказал, обращаясь к командиру каздов:

— Я не буду столь жесток к тебе. Ты храбрый воин. Откажешься ли ты от дьявола, которому служишь? Присоединишься ли ты к нам, чтобы выкорчевать его?

Что-то мелькнуло в глазах казда. Возможно, он обдумывал заманчивое предложение. Но эта искра исчезла так быстро, что Марк даже усомнился в том, что казд способен был колебаться.

— Я не могу изменить своей клятве. Окажись ты в пыли, на моем месте, ты поступил бы так же, — сказал он, и Туризин, и Зеприн Красный, оба нехотя кивнули, признавая правоту этих слов.

— Как пожелаешь, — сказал Маврикиос. Твердость этого человека все больше и больше нравилась Императору. — Я не брошу тебя в темницу. Лучше я отправлю тебя на остров, где тебя будут охранять, пока я не побью твоего кагана и его колдуна-министра. Тогда, возможно, ты изменишь свое решение.

Скаурус подумал, что к казду отнеслись слишком мягко, но тот только пожал плечами.

— То, что сделаешь со мной ты, не имеет никакого значения. Я остаюсь во власти Авшара — и только его.

Впервые за время их разговора Императором овладело раздражение.

— Сейчас ты в моей власти. При чем здесь твой колдун?

Казд снова пожал плечами. Маврикиос гневно повернулся на каблуках и быстро ушел.

На следующее утро он послал за ним солдат, которые должны были доставить пленного на восток. Но они нашли казда мертвым. Губы его были сожжены ядом. В сжатом кулаке он все еще стискивал маленький стеклянный пузырек.

Это известие навело Марка на неприятные раздумья. Убил ли себя офицер из страха перед местью Авшара или же само это самоубийство и было местью? В любом случае последствия этого могли быть очень неприятны.

Несмотря на случившееся, следующие две недели можно было считать удачными. Используя Клиат в качестве опорного пункта, Маврикиос захватил еще несколько укрепленных каздами городов: Гамозлак и Шамканор на севере, Каберд на юго-востоке и Фанаскерт к югу от Клиата. Ни один из них не оказал серьезного сопротивления. На лошадях казды были куда более грозной силой, чем запертые в стенах крепостей. Осадные орудия и машины не раз доказывали свою боеспособность. Более того, васпуракане — жители захваченных каздами городов, ненавидели завоевателей и наносили им удар в спину, как только предоставлялась такая возможность. Большие колонны пленных понуро тянулись на восток. Их место в городах занимали имперские гарнизоны. Марк заметил, что Маврикиос Гаврас часто использовал солдат, в верности которых он сомневался, и в гарнизоны назначал таких же сомнительных командиров. От глаз Гая Филиппа это тоже не ускользнуло.

— Он готовится к настоящей битве, это уж точно. Лучше оставить слабых духом там, где они могут быть полезны, чем увидеть, как они, поджав хвосты, побегут с поля боя.

— Думаю, ты прав, — согласился Марк.

И все же он чувствовал печаль, как в те дни, когда его римляне подавляли мятеж в Видессосе.

Фанаскерт был довольно большим городом, хотя под ударами Казда он почти обезлюдел. Когда Маврикиос собрал остаток своих сил в Клиате, он оставил в этом городе добрую половину отрядов намдалени, чтобы удержать его в случае атаки кочевников с запада.

Одним из офицеров, остающихся в гарнизоне, был Сотэрик. Он пригласил свою сестру и Скауруса разделить с ним прощальный ужин. За бутылкой крепкого васпураканского вина (оно, кстати, оказалось и крепче, и слаще, чем другие видессианские лозы) намдалени сказал Марку:

— Теперь ты видишь, что я имел в виду. Одной или другой хитростью, но Маврикиос найдет способ избавиться от нас.

Делая вид, что не понимает, трибун ответил вопросом:

— Разве ты недоволен своим назначением? Удерживать город, я думаю, легче, чем пробиваться в него.

Сотэрик шумно вздохнул, всем своим видом показывая отчаяние при виде тупости римлянина, но Хелвис хорошо знала мужа. Достаточно хорошо, чтобы догадываться, когда он скрывает свои чувства. Она сказала:

— Так ли нужна Императору наша помощь? Ты же видишь, он использует людей Княжества, но не доверяет им.

Обычно Марк отмахивался от жалоб Сотэрика на политику Маврикиоса, считая их плодом подозрительности и неприязни к Видессосу. Но чем больше он размышлял над его словами, тем больше соглашался с братом Хелвис. Он и сам знал, что Маврикиос не любит намдалени. Император говорил об этом, когда беседовал с Ортайясом Сфранцезом.

Внезапно трибун громко рассмеялся. Подумать только, даже вечно недовольные жалобщики могут быть правы! Но когда он попытался объяснить причину своего смеха, он не встретил понимания.

Скаурус тренировал своих солдат под стенами Клиата, когда заметил всадника, приближающегося к городу с запада.

— Судя по внешнему виду, это кочевник, — сказал Виридовикс, прикрываясь ладонью от яркого солнца. — Но наш ли это солдат, вот в чем вопрос. Или это глупый одинокий казд, который перегрелся на солнце и решил, что может разом перестрелять всех нас?

Всадник приближался, но враждебных намерений не выказывал. Было видно, что скакал он долго: его взмыленная лошадь тяжело дышала, раздувая ноздри, одежда всадника пропиталась потом и пылью. Кочевник соскочил с коня и устало отсалютовал Марку.

— Артапан, сын Пратака перед тобой, разведчик армии Баана Ономага, — сказал он, опуская окончания имен, как это было принято у кочевников. — Я не с запада, наше святое слово — свет Фоса.

Ономагулос, имея под командой четверть армии Маврикиоса, десять дней продвигался к западу. Он намеревался захватить город Марагха, который находился на пути в Казд.

— Какое сообщение ты принес? — спросил трибун.

— Сначала дай воды, умоляю. Почти целый день я скакал с пустой флягой, — сказал Артапан, показывая ему свою флягу, висящую на поясе.

Он глотал несвежую воду так, словно это было старое, выдержанное вино.

— Пусть боги благословят тебя за это. А теперь ты должен доставить меня в город. Ономага атаковали. Это произошло в одном дне от Марагхи. Мы не можем двигаться вперед и назад нам не отступить. Без подкрепления мы пропадем.

— Он просто рвется в бой, а? — сказал Гай Филипп с подозрением. — Если бы я собирался заманить армию в ловушку, я сочинил бы именно такую историю.

Марк поразмыслил. Казды вполне могли схватить гонца и пытать его, пока он не выдаст пароль. И все же…

— Если этот парень действительно на службе у Императора, то в Клиате найдутся солдаты, которые его знают. Он же не дурак, он должен догадаться, что подобное донесение будет проверено. И если это правда… если только это правда… — медленно сказал трибун. — Тогда Маврикиос получил то, о чем мечтал, и Казд вышел для решающей битвы.

Он быстро повернулся к Артапану, но кочевника уже след простыл. Нетерпеливо ожидавший конца разговора (который велся на непонятной ему латыни), он решил направить лошадь в истощенный войной город.

— Ну вот, его и след простыл, — сказал Гай Филипп не без облегчения, радуясь, что ответственность была снята с его плеч. — И все же Маврикиос, как ты заметил, слишком хитер, чтобы сунуть хвост в муравейник.

Судя по всему, Император принял донесение Артапана весьма серьезно, и скоро это стало очевидным. Возбуждение, охватившее трибуна, стало передаваться его солдатам.

— Тогда выходит, что камор действительно настоящий, — предположил Квинт Глабрио.

Скаурус пожал плечами.

— Так или иначе, скоро мы это узнаем.

Несмотря на попытку взять себя в руки и успокоиться, Скаурус не мог подавить волнения, когда увидел Артапана, сына Пратака, сидящим рядом с Императором в доме, который был резиденцией гипастеоса. Другой кочевник с перевязанным плечом сидел по правую руку от Артапана. Скаурус и Гай Филипп опустились в кресла. Любопытство, подогретое предыдущей встречей с каморским разведчиком, привело их в резиденцию гипастеоса в числе самых первых.

Деревянные стулья, обтянутые мягкой кожей, несомненно, были принесены сюда из императорской палатки. Офицеры сидели за длинным, тяжелым столом темного дерева, выглядевшим так, словно он стоял здесь уже несколько столетий. Он явно был сделан в Васпуракане и чем-то напоминал хорошо укрепленную усадьбу Гагика Багратони. Принцы привыкли жить в постоянной боевой готовности, и стремление всюду находить опору и твердость отразилось и в их искусстве.

Вероятно, в свое время казды использовали кабинет гипастеоса в качестве своего штаба: стол был покрыт щербинами и царапинами, которые оставили мечи, и грубым орнаментом. Один рисунок повторялся чаще других — двойная молния с тремя ответвлениями. Марк ничего не знал об этом символе, пока Нефон Комнос не сел рядом с римлянином.

— Грязные свиньи. Они ставят клеймо Скотоса везде, где проходят, — сказал видессианин.

Трибун вспомнил темную икону в комнате Авшара и понимающе кивнул.

Маврикиос ударил рукой по столу, призывая всех ко вниманию. Тихое гудение голосов стихло. Без долгих предисловий Император объявил:

— Баанес Ономагулос столкнулся с большими силами Казда. По его словам, без нашей помощи он не сможет продержаться долго.

По рядам пробежал удивленный шепот. Император не объявлял заранее причину совета. Марк почувствовал удовлетворение от того, это известие не застало его врасплох.

— Кто передал сообщение? — спросил кто-то.

Гаврас указал на разведчиков-каморов.

— Вы можете благодарить этих двоих — чтобы доставить нам весть, они проскользнули сквозь вражеские полчища. Спатакар (он указал на перевязанного камора) только что добрался до нас и привез письменное донесение от Ономагулоса. Печати на донесении настоящие, их проверили. Но проверили подлинность не только печатей. Спатакар и его сосед, Артапан, хорошо известны своим соплеменникам здесь, в Клиате. Короче говоря, господа, произошло то, чего мы все ожидали.

Гай Филипп коснулся руки Марка и прошептал:

— Ты был прав.

Он мог и не шептать. Вся комната наполнилась возбужденным гулом голосов, все говорили одновременно: одни обсуждали услышанное, другие задавали вопросы Императору. Голос Туризина перекрыл шум:

— Да, может быть, этого мы и ожидали. Но что до меня, то я бы подождал еще немного.

— О Фос, только не это, — простонал Нефон Комнос.

Скаурус опять удивился неожиданному повороту в отношениях между двумя братьями. Туризин всегда был горячим и несдержанным, в то время как Маврикиос предпочитал ждать развязки событий и исповедовал осторожность. И все-таки сейчас именно Император призывал к действию, а Севастократор говорил о сдержанности. Марк не мог понять такой перемены.

Туризин, добившись внимания всего совета, продолжал:

— Я бы дважды подумал перед тем, как посылать к Баанесу Ономагулосу всю нашу армию из-за одного только донесения. Возможно, он очень опытный офицер, но, к сожалению, весьма медлительный и нерешительный.

Баанес — трус, так Марк перевел эти слова для себя. Римлянин не слишком хорошо знал Баанеса, но намеки Севастократора казались ему необоснованными. Трибун припомнил долгую ревность Туризина к товарищу брата, и для него все стало намного яснее. Нефон Комнос, хорошо знавший обоих Гаврасов, сразу же все понял, едва Туризин раскрыл рот. И, разумеется, это было ясно Маврикиосу. Он сердито буркнул:

— Если бы вместо него там были Комнос и Багратони, ты тоже призывал бы к терпению?

— Нет, — сразу же отозвался его брат. — А если бы наш добрый друг Ортайяс был там… (он не скрывал, что терпеть его не может)… ты бы тоже бросился спасать его с таким жаром, да?

Маврикиос стиснул зубы.

— Ты бьешь ниже пояса, Туризин, и хорошо знаешь это.

— Так ли? Посмотрим…

Севастократор задал каморам Ономагулоса несколько вопросов, и из ответов стало ясно, что положение видессианских частей, остановленных возле Марагхи, и в самом деле не столь уж тяжело. Однако этот допрос напоминал Марку работу хорошего адвоката, который умеет вытянуть из свидетелей только те факты, которые ему нужны. Туризин одержал легкую победу, посеяв в совете достаточно сомнений, и в конце концов решение было отложено.

— Свары, — коротко сказал Гай Филипп, когда они с трибуном шли в римский лагерь. Он вложил а это простое слово столько чувства, что оно прозвучало грязнее любого ругательства.

— Ты говоришь так, как будто римляне застрахованы от этого, — ответил трибун. — Вспомни, когда Сулла и Гай Флавий воевали с Митридатом — много ли внимания они уделяли планам друг друга? А когда они наконец объединили свои силы, к Сулле перешло столько солдат Флавия, что тот покончил с собой от такого позора.

— И правильно сделал, скажу я тебе, — тут же отозвался Гай Филипп. — Он, мерзавец, призывал к бунту против своего командира! Он хотел захватить власть над армией, свинья! Он… — Центурион остановился и скроил гримасу, полную отвращения. — Хорошо, ты прав, я понимаю, что ты имел в виду. Но наше положение мне все-таки не нравится.

— Я же не говорю, что мне оно нравится.

Следующее утро прошло в ожидании, а вся армия, находившаяся в Клиате, мучилась сомнениями — сумел ли Баанес Ономагулос вырваться из ловушки, подстроенной Каздом… если только эта ловушка существовала.

Около полудня Скаурус получил приказ явиться на второй военный совет. На этот раз гонец Ономагулоса был не камором, а видессианским офицером среднего ранга. Его изможденное лицо было в язвах от солнечных ожогов. Маврикиос представил его командирам как Сизиноса Музеле, а затем дал ему слово.

— Я думал, что все наши разведчики схвачены и не достигли цели, — сказал он между двумя глотками вина; как и Артапан, он жестоко страдал от жажды: к концу опасного путешествия у него не осталось ни глотка воды. — Но когда я добрался сюда, я узнал, что оба камора прибыли в город за день до меня. Почему вы не идете к нам? — требовательно спросил он. — Ведь вам все известно! Мы все еще удерживаем маленькую долину, отбивая все атаки каздов, но как долго мы сумеем продержаться? Ручей, протекающий там, становится грязной лужей. У нас почти нет воды и совсем немного продовольствия. А эти варвары — они такие сытые, как саранча в ржаном поле. И я никогда не видел столько каздов в одном месте. Мы, наверно, смогли бы разорвать кольцо, но они не дадут нам уйти далеко и просто растерзают нас на части. Во имя Фоса, братья, без вашей помощи мы погибнем — и погибнем ни за что.

Пока Музеле говорил, Маврикиос неподвижно смотрел на Туризина. Однако о том, что из-за подозрительности Туризина армия потеряла целый день, он ничего не сказал. Что ж, подумал Марк, это, пожалуй, выглядит многообещающе. Перед лицом настоящего кризиса притворное недовольство братьев друг другом отошло в сторону.

Туризин начал первым.

— Есть ли здесь кто-нибудь, кто думает, что мы не должны выступать? Признаюсь, что вчера я был неправ. С вашей помощью и с помощью наших солдат мы, вероятно, сможем исправить эту ошибку.

После рассказа Сизиноса офицеры почти не спорили друг с другом. Единственным вопросом было — как скоро сможет выступить армия.

— Не волнуйся, Сизинос, мы спасем твоих ребят! — крикнул капитан видессианских солдат. Но Сизинос не ответил: он заснул там, где сидел; донесение было доставлено, и ничто больше не удерживало его от сна.

13

В этот полдень Клиат напоминал растревоженный муравейник. Чтобы ускорить подготовку к походу, Маврикиос обещал золотую монету каждому солдату того отряда, который выступит первым. Солдаты быстро сновали взад-вперед, вытаскивая своих товарищей из таверн и домов веселья. Звучали тысячи поспешных прощаний: Император не имел ни малейшего желания отягощать армию маркитантами, женщинами и детьми. Никто не жаловался. Если они потерпят поражение, близким лучше оставаться в безопасности, в Клиате, нежели в полевом лагере, во власти жестокого врага.

Хелвис была сестрой воина и вдовой воина. Она не раз посылала в битвы любимых и знала, что не стоит обременять Скауруса своими слезами. Она сказала лишь одно:

— Пусть Фос сделает так, чтобы мы встретились снова.

— Привези мне голову казда, папа, — сказал Мальрик.

— Да ты, дружок, кровожаден, — сказал Марк, обнимая сына Хелвис. — А что ты будешь с ней делать?

— Я ее сожгу, — объявил мальчик. — Они хуже, чем еретики-видессиане, так говорит мама. Сжечь их всех!

Трибун изучающе взглянул на Хелвис.

— Я не скажу, что она неправа. Однако для меня будет достаточно, если я привезу назад свою голову.

Приз Императора выиграли римляне, в чем Марк и не сомневался. Для легионеров не так страшно было воевать с Каздом, как сносить недовольство Гая Филиппа, который не простил бы им поражения в этом соревновании.

Большая часть армии не намного отстала от них. Всех подогревало желание спасти от каздов своих братьев. К изумлению трибуна, ворота Клиата широко распахнулись за час до заката, и до наступления темноты последний солдат вышел из города.

Первые ночные часы Маврикиос очень торопился. Бесконечный топот тысяч сапог, стук металлических подков, скрип сотен телег, везущих вооружение, амуницию и провиант, был настолько монотонным, что уши отказывались слушать. В этом гуле выделялись только проклятия и звук падения тел — кто-то по неосмотрительности оступался в темноте. Так прерывистый пульс привлекает внимание, в то время как ровный остается незамеченным. На Марка произвела большое впечатление скорость, с которой в темноте по незнакомой местности двигалась армия.

— Ты уже забыл, что это такое — армия, готовая к бою, — сказал Гай Филипп. — Однако надеюсь, что Маврикиос не вымотает нас слишком быстрым переходом.

— Ох, боги этого не допустят! — вмешался Виридовикс. — Я уже сейчас устал больше, чем за весь поход.

— Ты был бы в лучшей форме, если бы не прощался такдолгос той клиатской девкой, — заметил центурион. — Ты и так еле держался на ногах, когда возвращался в лагерь.

— А что, ты знаешь лучший способ проводить время летним днем? — подмигнув, спросил галл.

— Нет, черт бы тебя побрал! — ответил Гай Филипп, и зависть, прозвучавшая в его голосе, заставила рассмеяться всех римлян, сидевших у костра.

Горячий огонь воодушевления двигал армию на запад. Они шли уже три дня. Сопротивление каздов было слабым. Армия Ономагулоса очистила дорогу, по которой шли солдаты Маврикиоса, и маленькие отряды каздов не могли противостоять мощи видессиан. Большинство из них предпочитало не нападать, а удирать. В первые дни похода видессиане покрыли более чем половину расстояния, отделявшего их от окруженных солдат Ономагулоса. Но после, как и опасался Гай Филипп, движение замедлилось. Солдаты, потратившие свои силы на этот бросок, устали. Офицеры подбадривали их, призывали «поднажать», но и сами они тоже были измотаны.

Марк шел под горячим полуденным солнцем. Мысли его не простирались далее плеча соседа в строю. Кираса давила на плечи, а меч монотонно качался на боку при каждом шаге. Трибун подумал о том, что им очень повезло идти в самой голове колонны и пылью от сапог дышали те, кто шел следом, а не римляне.

Когда армия остановилась на ночлег, он упал на подстилку и тут же заснул, как за несколько дней перед тем заснул гонец Ономагулоса.

Он проснулся с головной болью и с ломотой в костях, как будто его опоили зельем.

В полдень на четвертый день похода разведчики-каморы примчались с запада доложить о большом облаке пыли, которое приближалось к видессианской армии. Маврикиос не стал рисковать и приказал своим солдатам встать в боевую линию. Когда приказ Императора дошел до римлян, Марк почувствовал усталое возбуждение. Так или иначе, подумал он, скоро их испытания закончатся. Он так вымотался, что ему было почти безразлично, кто выйдет победителем.

Вскоре они увидели коричневые облака пыли на западе. Солдаты приготовили к бою оружие. Повсюду можно было видеть, как один воин что-то горячо говорит другому, видимо, давая последние указания на случай своей гибели. Пыльные облака приближались. Император послал на разведку две сотни каморов. Скаурус увидел, как они исчезают в густой пыли. Несколько минут ожидания показались невыносимо долгими. Когда разведчики галопом неслись обратно, легко было заметить, что они взволнованы. Каморы подпрыгивали в седлах, поднимали лошадей на дыбы и бросали в воздух свои шапки, с которыми не расставались даже в самую жаркую погоду. Снова и снова они что-то выкрикивали. Наконец всадники приблизились настолько, что Марк услышал:

— Ономаг! Ономаг!

Трибун очень устал и все же почувствовал, как радостное возбуждение пробежало по его телу. Ксенофонт, подумал он, чувствовал нечто подобное, когда из задних рядов его потрепанной армии донесся крик солдата: «Таласса! Таласса!» («Море! Море!»).

Но впереди шли не только воины Ономагулоса. Казды тоже были там — они наступали им на пятки. Маврикиос бросил против врагов ударную кавалерию — видессиан, каморов, катришей и, наконец, намдалени. Могучая атака островитян отбросила легковооруженного врага и дала возможность уцелевшим солдатам отряда Баанеса воссоединиться с армией Императора. Радость встречи была короткой — первый же взгляд на шатающихся от усталости солдат развеял ее. Крики и стоны раненых, печальный вид изможденного войска — все это слишком ярко говорило об опасности, с которой армии Маврикиоса еще предстояло столкнуться.

Ономагулоса осторожно доставили на носилках. На ноге его кровоточила большая рана от удара копьем.

— Прошу прощения, командир, — извинился Горгидас перед Скаурусом. — Этим беднягам нужна моя помощь.

Не дожидаясь разрешения трибуна, он поспешил к раненым. Но Марк смотрел на тех, кто уцелел, и ему совсем не понравилось это зрелище. Возвратившиеся солдаты потеряли всякий боевой дух, они были побежденными. Он читал это в их глазах, видел в их осунувшихся неподвижных лицах, поникших плечах. Они казались ему людьми, понявшими бесполезность попыток выстоять против снежной лавины. Два слова было у них на устах. «Вода!» — было первым, и когда им давали флягу, она опустошалась в одно мгновение. Другое слово произносилось еле слышно. Побежденные не хотели пугать им своих спасителей. Марк подумал, что они, вероятно, предпочли бы вообще не произносить его. Но когда один за другим солдаты валились на землю, он слышал, как затихали их голоса, как сквозил в них страх. Поскольку имя, наводившее ужас, шептали все вокруг, Марку потребовалось всего несколько минут, чтобы разобрать его: «Авшар». Тогда он понял все.

Марк видел, что строй его солдат нарушился. Их тормозили беженцы Баанеса, которые еле плелись. Солнце уже село. Вместо того, чтобы двинуться быстрым маршем, — а ситуация того требовала — Император приказал разбить лагерь, решив выступить в поход завтра утром. Этот приказ встретил полное одобрение солдат.

Марк вынужден был признать, что постоянная угроза нападения делала армию более боеспособной. Палисады из бревен и грубые насыпи были возведены с такой быстротой, что даже римляне не могли угнаться за видессианами. Кавалерия, которая отогнала каздов от солдат Ономагулоса, теперь защищала их лагерь.

Сражение было нелегким. Железная лавина намдалени отбросила каздов, но отнюдь не подавила их желания подраться. С запада к ним постоянно приходили свежие силы, и казды устроили настоящую битву. Поднялась та обычная сумятица, которая случается, когда сталкиваются крупные кавалерийские соединения.

Отряды конников брали разбег, сшибались, отходили и снова нападали друг на друга. Стрелы тучами летели из луков, и сабли вспыхивали в лучах солнца.

— Хорошо, что мы уже почти покончили со строительством укреплений, — сказал Гай Филипп, вглядываясь в пыльную дымку на западе. — Я не думаю, что наши кони там слишком хорошо скачут. Эти кровавые ублюдки кое-что понимают в верховой езде. Кстати, сколько их там?

На это у Скауруса ответа не нашлось. Пыль и расстояние делали невозможными точные подсчеты сил противника Более того, казды и их двоюродные братья — каморы, которые воевали под стягами Императора, имели запасных лошадей для каждого дня, и это создавало иллюзию еще большей численности неприятеля. Но если отбросить в сторону цифры, то центурион, к сожалению, прав, как всегда.

Намдалени были мастерами и побеждали каздов в ближнем бою, каморы уравнивали их в скорости. Но видессиане, которые составляли костяк имперской кавалерии, не могли сокрушить врага вблизи или сразиться с ним на расстоянии.

Сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее конники Маврикиоса стали отступать к не готовым еще фортификационным сооружениям.

Марк услышал победные крики преследовавших их каздов. Отступавшие кавалеристы не могли войти в ворота лагеря, где столпились видессиане и наемники. Возникла давка. Враги с криками и гиканьем посылали стрелу за стрелой в удобные мишени. Солдаты медленно валились с седел, раненые лошади дико ржали и разбегались в разные стороны, еще более усиливая хаос у ворот.

Хуже всего было то, что в сумерках и неразберихе никто не мог отличить каморов от наездников Казда. Несколько десятков вражеских воинов незамеченными ворвались в лагерь и начали убивать всех, кто попадался им под руку. Вскоре их уничтожили, но потрясенный Скаурус увидел, как один казд, зарубив трех солдат-пехотинцев, взвился на лошади, перемахнул метровый палисад и исчез в темноте. Каморы тоже погибали — их по ошибке принимали за кочевников-каздов. Один из каморов, увидев, как убивают его товарищей, с саблей бросился на видессиан с явным желанием отомстить за смерть своих соплеменников. Война внутри императорской армии стала такой же реальной опасностью, как и война с внешним врагом.

Позднее Марк слышал, как Фостис Апокавкос говорил об этой ужасной ночи: «Я лучше сразу умру, чем еще раз пройду через такой кошмар».

Из гордого, уверенного в себе войска, которое выступило из Видессоса, армия превратилась в первые вечерние часы этого дня в запуганную толпу, прятавшуюся за неуклюжими баррикадами, которые были единственным, что еще кое-как спасало их от когтей безжалостного врага. Если бы казды продолжали атаковать видессиан, они бы сломали их, как сухие веточки. Но кочевники побоялись нападать на защищенный лагерь. Угроза поражения отступила, и постепенно Император опять начал собирать своих воинов в кулак. Казалось, он одновременно находился в тысяче мест, всюду мелькали его позолоченные доспехи и красные императорские сапоги. Он пинал ногами ленивцев и приказывал им бежать к палисаду. Его положение было сейчас незавидным, но Император был настоящим воином, он не привык сдаваться без борьбы.

Когда Маврикиос подошел к той части лагеря, где стояли римляне, нечто вроде одобрения мелькнуло на его усталом лице.

— Очень аккуратно, — похвалил он Скауруса. — Ров, частокол, насыпь, да и вода тоже, как я вижу. Как на учениях. В твоих солдатах силен боевой дух.

— В достаточной мере, Ваше Величество, — ответил Марк.

— Нет нужды хвастаться этим, — заметил Виридовикс. — У этих римлян слишком толстая кожа, чтобы они могли испытывать страх.

Гай Филипп по привычке вспыхнул, но Император жестом остановил его.

— Спокойно, спокойно, в такую ночь, как эта, лучше не ссориться, даже если на то и есть причина. Видит Фос — я говорю правду.

Даже красные отблески походных костров не окрашивали его лица. В дрожащем свете огня он выглядел бледным и постаревшим. Плечи его согнулись под тяжким бременем. Он повернулся и ушел проверять другой отряд.

Брат императора Туризин тоже занимался инспекцией, однако он разговаривал с растерянными солдатами в своем, более прямом стиле.

— Ты, болван! Клянусь Фосом, я еще не встречал такого разгильдяя! — услышал Марк его крики недалеко от того места, где он стоял. — Дай мне этот лук, ты, бесполезный кусок дерьма.

Зазвенела тетива. Туризин выругался — он промахнулся Он снова пустил стрелу. Где-то в темноте заржала в агонии лошадь.

— Вот так-то, — сказал Севастократор. — Вот так надо это делать!

Странно, но Ортайяс Сфранцез тоже помогал сплотить армию. Он бродил по лагерю, декламируя разную чушь:

— Умные солдаты, — а я назову вас скорее философами, чем воинами, — вы должны показать варварам, что их желание одолеть вас бесплодно.

Или:

— Души Казда обречены, и у них нет второй жизни. Их тела так же уязвимы, как наши. Их легко сбросить в пучину смерти.

Это зрелище было, вероятно, до ужаса нелепым. Солдаты улыбались, слушая величественные тирады своего командира, а в такое время на их лицах нечасто можно было увидеть улыбку. Более того, несмотря на то, что Ортайяс предавался длиннейшим рассуждениям, говорил он правду, и те, кто его слушали, в общем, не могли с ним не согласиться.

Среди солдат ходили и жрецы, молясь вместе с ними и повторяя клятву верности Видессосу.

Никому в эту ночь не было дела до ереси намдалени или до претензий васпуракан на первородство. Перед лицом смертельной опасности каждый понимал необходимость сплочения.

Язычники-каморы наравне со всеми произносили слова присяги. Жрецы не подходили к кочевникам, но они клялись чиновникам Маврикиоса. И то, что они после роковой стычки у ворот давали эту присягу не сразу, убедило Марка в том, что слово их было крепко. Если бы они задумали предательство, они клялись бы без раздумий, чтобы обман был более достоверным.

— А, здравствуй!.. — Рядом с трибуном появился Нейпос, который какое-то время оставался незамеченным. Маленький жрец выглядел суровым, что так не подходило к его пухлому веселому лицу. Он нерешительно сказал:

— Могу ли я предложить тебе и твоим солдатам присоединиться к тем, кто дает клятву верности Видессосу! Я не хочу обидеть тебя, и у меня нет ни малейших сомнений в вашей преданности, но похоже, что сейчас это сделать необходимо.

— Конечно, — кивнул Скаурус. Если бы римляне были выделены из всех остальных и не были приглашены принять участие в церемонии, это был бы плохой знак, но, как уже сказал жрец, сегодня каждый солдат в лагере клялся в верности.

— Но какая клятва подойдет тебе? Ведь большинство Моих людей не следует вашей вере.

Нейпос почесал свою выбритую голову.

— Сложный вопрос. Может быть, у тебя есть какие-нибудь предложения по этому поводу?

Марк немного подумал.

— У нас есть такой обычай: когда ты идешь на службу в легион, ты даешь клятву, и все остальные клянутся тоже, следуя твоему примеру. Если я поклянусь опять, на этот раз моими и твоими богами, подойдет ли такое тебе?

— Я не могу просить большего. Этого вполне достаточно.

— Прекрасно.

По команде трибуна буккинаторы затрубили в трубы, призывая легионеров ко вниманию. Чистые звуки труб прорезали шум голосов в лагере. Римляне подняли головы, чтобы узнать, в чем дело. Когда Марк увидел, что все смотрят на него, он спросил, есть ли среди солдат кто-нибудь, кто не желает давать клятву, о которой говорил Нейпос. Никто не отказался.

— Отлично, — сказал он. — Теми богами, которые принесли нас сюда, и богами, которых мы встретили здесь, я клянусь повиноваться Императору и исполнять все его приказы как можно лучше. Клянетесь ли вы так же, как я?

— Иурамус!— крикнули легионеры по-латыни так, как в тот день, когда они вступали в легион. — Мы клянемся!

Нейпос не понимал слов, но смысл их был вполне понятен ему. Он поклонился Марку в знак благодарности и поспешил к другим отрядам.

Шум вокруг лагеря стоял ужасный. Не в силах открыто штурмовать укрепления, казды делали все, что могли, чтобы запугать его защитников. Некоторые подъезжали поближе, выкрикивая угрозы и ругательства на ломаном видессианском, другие поднимали вой, полный ярости. Но хуже всего были громкие удары барабанов, гремевших у каждого костра каздов, как удары сердца сумасшедшего, умирающего бога. Земля дрожала от этих звуков, они отдавались в мозгу и пробирали солдат до костей. Спать в такую ночь не смог даже флегматичный Скаурус. Поэтому он только приветствовал появление гонца от Маврикиоса, причем с таким энтузиазмом, что тот только покачал головой в недоумении.

Марк без труда нашел палатку Императора, которая была больше всех остальных и находилась в самой высокой точке лагеря, что открывало Маврикиосу обзор всего войска. Но добраться до нее было так же трудно, как пробиться через толпу на форуме Паламас в имперской столице. Весь лагерь не спал, там постоянно передвигались люди. Кто-то шел по делам, кто-то бесцельно бродил, пытаясь отвлечься от тяжелых дум.

Трибун почти не смотрел по сторонам. Гай Филипп не успел вовремя остановить его, и Марк со всего размаха столкнулся лбом с наемником-халога. Высоченный белокурый человек раздраженно повернулся. Его правый глаз прикрывала повязка.

— Гляди себе под ноги, ты, дурень! — начал он и внезапно остановился.

— Скапти! — воскликнул Марк. — Я не знал, что ты с армией. Ты должен был навестить нас давным-давно.

— Когда я в последний раз виделся с тобой, я говорил, что мы встретимся снова. — Командир гарнизона Имброса пожал плечами. Больше для себя, чем для римлян, он продолжал: — Судьба человека — странная вещь: если ты не идешь к ней, она сама к тебе приходит.

Он сжал Скаурусу руку обеими ладонями и в удивлении покачал головой. Оставив римлян гадать относительно своих странных слов, Скапти повернулся и пошел своей дорогой, — одинокий, сильный, гордый человек.

Глядя ему вслед, Гай Филипп сказал:

— Я и прежде видел солдат с таким выражением лица. Фей,как назвал бы его Виридовикс.

— Да, он почему-то думает, что я — орудие в руках его судьбы и несу ему гибель. Пусть боги докажут, что он ошибается. — Но что-то еще не давало покоя Скаурусу, и он вдруг понял: — А почему ты позаимствовал выражение именно у Виридовикса?

На лице центуриона появилось мрачное выражение, которое Марк минуту назад видел на лице Скапти, сына Модольфа.

— Эти слова подходят к халога, не так ли?

— Не могу не согласиться. Пойдем посмотрим, как чародеи Маврикиоса будут приделывать нам крылья, чтобы вытащить из этой западни.

Но волшебников, насчет которых прошелся Марк, на военном совете не было, Маврикиос взял их с собой, но скорее для того, чтобы они останавливали заклинания врагов, на большее он не рассчитывал. Маврикиос не считал магию наступательным оружием. Император был прирожденным солдатом. Битва, которая ожидала его, была не совсем той, какую он планировал, но уклоняться от сражения он не собирался. Сейчас он на удивление оживленно разговаривал с Ортайясом Сфранцезом.

— Я не думаю, что Калокирес рекомендует именно таким способом завлекать противника в битву, но полагаю, что это сработает. Насколько мне известно, кочевники так завели себя сегодняшней стычкой, что собираются драться с нами немедленно. И когда они кинутся в бой, мы сломаем их. В рукопашной схватке у них не будет шансов одолеть нас.

Марк подумал, что у Императора есть все основания для такого утверждения. То, что он видел у каздов, подтверждало эти выводы. Победы, даже небольшие, ослепляли их. Возможно, они захотят поскорее разделаться с видессианами, которые попали в ловушку. Император тоже думал об этом. Соответственно своим выводам он отдал приказы Сфранцезу и Туризину.

— Вы оба, на левом и правом крыле, будете выполнять самую важную работу, так как у вас — большая часть легкой кавалерии. Растяните ее пошире и направьте каздов в центр. Тяжеловооруженные солдаты остановят их, и когда начнется бой в центре, сомкните фланги вот так. — Он соединил пальцы рук. — Мы окружим их с трех сторон, а может быть, с помощью Фоса и с четырех.

Туризин спокойно слушал указания Маврикиоса и время от времени кивал в знак понимания.

— Он достаточно хладнокровен, а? — прошептал Гай Филипп Скаурусу.

— А почему бы и нет? Этот план не новость для Туризина. Они с Маврикиосом, скорее всего, вместе работали над ним после заката солнца.

Но Ортайяс Сфранцез слышал этот приказ впервые, и глаза его блестели от возбуждения.

— Вы придерживаетесь классической тактики, Ваше Величество, — выпалил он. — Мы устроим хороший капкан и захватим в него неорганизованное стадо варваров.

Скаурус мог согласиться с первой частью этого высказывания, но сильно сомневался в правоте второй. План Маврикиоса вызвал в его памяти сражение при Каннах, когда Ганнибал загнал римлян в ловушку, подобную той, о которой говорил Император.

Маврикиос, казалось, был доволен похвалой.

— Спасибо, Ортайяс, на добром слове, — сказал он вежливо. — Я надеюсь на тебя, ты сумеешь зажечь своих солдат горячей боевой речью.

Маврикиос и вправду должен быть очень уверен в исходе боя, подумал Марк, если стал столь снисходительным к племяннику своего злейшего врага.

— Я так и сделаю! Я уже подготовил хорошую речь, она возбудит ярость в моих воинах.

— Прекрасно, — заключил Император.

Гай Филипп рядом со Скаурусом закатил глаза и простонал, но так тихо, что его мог услышать только трибун. Старший центурион как-то имел счастье выслушать одну из таких речей и был не слишком вдохновлен ею. Впрочем, сейчас это не имело большого значения.

Скаурус наблюдал за Нефоном Комносом, который внимательно слушал Императора, и знал, что старый вояка хорошо выполнит свой долг. Все (за исключением, пожалуй, Ортайяса Сфранцеза) знали, что левое крыло принадлежит Комносу.

В темноте вокруг окруженного лагеря барабаны на мгновение замерли, затем начали снова, теперь уже все вместе. Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. Звуки барабанов тупой сверлящей болью отдавались в голове. К гулкой дроби присоединились резкие крики каздов:

— Авшар! Авшар! Авшар!

Марк почувствовал, как руки его сжались в кулаки. Он взглянул на Маврикиоса, желая увидеть его реакцию на этот вызов. Император встретил его взгляд, подняв левую бровь.

— Теперь все фигуры на доске, — сказал он. — И мы можем начинать игру.

Вставало солнце. День обещал быть чистым и жарким, на небе не было ни единого облачка. Глаза трибуна покраснели и запали. Он сел завтракать и зачерпнул ложкой каши. Барабаны стучали всю ночь, а когда ему удалось наконец сомкнуть глаза, его начали мучить кошмары. Все в лагере зевали.

Квинт Глабрио закончил завтрак, вычистил миску сухим песком и положил ее в свой походный мешок. Он тоже зевал, но не слишком беспокоился из-за этого.

— Я думаю, что и казды не слишком хорошо выспались. Они же не глухие, — сказал он.

Марк кивнул, соглашаясь с ним.

Палатки каздов пестрели на равнине, как разноцветные лягушки, группируясь у западной части видессианского лагеря возле большого черного шатра. Скаурус догадался, что шатер принадлежал Авшару.

Трибун увидел, как начала формироваться боевая линия врага. Как он и опасался, кочевники пытались удержать имперскую армию в осаде, но Маврикиос был достойным противником каздов. Лучники, стреляя из-за прикрытия валов, удерживали врагов на расстоянии, а когда стрелков поддержали тяжелые дротики катапульты, казды отступили. В соответствии со своим планом Император выслал вперед легкую кавалерию, создав заслон, под прикрытием которого основная армия могла развернуть свои силы.

Солдаты Скауруса заняли место в боевой линии видессианской армии. Римляне стояли в левой части сильно укрепленного центра. Слева от них находился отряд кавалерии катришей, который соединял центр с левым флангом Ортайяса Сфранцеза. Командир катришей, рябой от оспин солдат по имени Лаон Пакимер, увидел трибуна и помахал ему рукой. Марк ответил на приветствие, махнув в ответ. После встречи с Тасо Ванесом он полюбил катришей и предпочитал иметь на своем фланге именно их, а не пардрайских каморов, которые сегодня были весьма мрачны. Скаурус не мог винить их за это после того, как их союзники-видессиане по ошибке убили нескольких их воинов во время вчерашней стычки.

Виридовикс взглянул на приближающуюся армию и почесал нос. Его бледная кожа очень пострадала от палящего видессианского солнца: она покраснела и начала облезать, но вовсе не загорела, что могло бы предохранить ее от ожогов.

— Да, трибун, это тебе не в Галлии драться.

— Да, — согласился Марк. — Утро вместо ночи, жара вместо прохлады, выжженная степь и камни вместо зеленого леса… К тому же теперь мы воюем вместе, а не друг с другом.

— Так и есть, — хмыкнул Виридовикс. — Об этом я даже не подумал. Ну все равно, драка сегодня будет хорошая.

В ответ на это Скаурус фыркнул.

Загудели трубы и застучали барабаны, подавая имперской армии сигнал к началу битвы. Римляне выступили без всяких церемоний, но трибун был рад, что его солдат окружает военная музыка. Он не чувствовал себя таким уж одиноким, и ему не казалось, что все казды избрали своей мишенью именно его.

Захватчики тоже пошли вперед, но не строем, как видессиане, а неровной волной, набегающей на берег, — отряд здесь, отряд там. Авшара было легко узнать даже на расстоянии, разделяющем обе армии. Он решил возглавить свое воинство на левом фланге, в отличие от Маврикиоса, оказавшегося в центре. Его белые одежды развевались под легким ветерком. Авшар гарцевал на черном, без единого пятнышка жеребце. Флаг Казда лениво колыхался за его спиной.

— Дьявольский цвет для штандарта, — сказал Квинт Глабрио. — Он напоминает мне повязку, пропитанную засохшей кровью.

Это определение было очень точным, но несколько неожиданным, поскольку исходило от римского офицера. Оно больше подошло бы Горгидасу.

Гай Филипп произнес:

— Это похоже на них. Они пролили крови достаточно, чтобы напитать ею землю.

Две армии находились на расстоянии километра друг от друга, когда Маврикиос подвел своего горячего скакуна к солдатам, желая ободрить их речью.

Поглядев по сторонам, Марк увидел, что Туризин и Ортайяс делают то же самое. Армия каздов тоже остановилась: Авшар и другие вожди напутствовали солдат перед боем.

Император говорил коротко и по существу. Он напомнил своим солдатам о разрушениях и горе, которые принес Казд Видессосу, сказал им о том, что бог воюет на их стороне (трибун готов был поспорить, что Авшар говорил своим воинам те же самые слова) и коротко объяснил им тактику боя, которую он планировал. Трибун не слишком следил за словами Маврикиоса — главная мысль Императора была ему ясна после пяти-шести фраз. Куда интереснее было послушать отрывки из речи Ортайяса Сфранцеза, которую тот составил заранее. Изо всех сил пытаясь придать своему срывающемуся фальцету внушительность, юный дворянин распинался перед своими солдатами. До Марка доносились пространные фразы.

— Бейтесь каждой своей жилкой, не щадите сил для победы над коварным врагом! Казды стоят по ту сторону добра. Мир и добро — яд для них, а их любовь к сражениям — кровавая дань жестокому богу. Несправедливость часто бывает сильна, но в конце концов она всегда терпит поражение. Я сам буду руководить битвой, и пусть мое горячее желание сразиться с врагом сольется с вашим. Если я не буду страдать вместе с вами — это и будет для меня самым большим страданием…

Он гудел и гудел, его речи не было конца. Марк уже потерял нить, но тут Маврикиос замолчал, и солдаты разразились ликующими криками. Когда же они затихли, стало слышно, что Ортайяс все еще говорит. Солдаты на левом фланге слушали вяло, переминаясь с ноги на ногу и переговариваясь друг с другом. Они нуждались в короткой зажигательной речи, а племянник Севастоса только-только успел добраться до своего «пламенного» заключения:

— Пусть ни один из тех, кто любит роскошь и уют, не разделит с нами сегодняшнюю битву, пусть никто не присоединится к нам ради трофеев и грабежа. Только тот, кто отважен и не боится опасности, бросится в бой на врага! Так вперед на неприятеля, и пусть планы стратегов воплотятся в нашей победе.

Он выдержал паузу, надеясь, что загремят аплодисменты, которыми солдаты наградили обоих Гаврасов. Но он не услышал ничего, кроме нескольких жидких хлопков и двух-трех криков.

— У него мозги величиной с горошину, — проворчал Гай Филипп. — Представь себе наемную армию, которая не грабит! Удивляюсь, что он еще не посоветовал им не пьянствовать и трахаться с девками.

Расстроенный, Сфранцез отъехал назад, в строй. Нефон Комнос похлопал его по спине и попытался успокоить, а заодно и защитить армию от дурацких речей Ортайяса.

Теперь ждать оставалось уже недолго. Все речи были закончены, и обе армии приближались друг к другу, а ближние конники уже обменивались стрелами. Скаурус почувствовал привычный холодок в животе и автоматически подавил страх. Первые минуты перед боем обычно самые страшные. Когда залезаешь в драку по уши, для страха уже не остается времени.

Казды неслись к видессианам. Марк видел, как солнце отсвечивало на их шлемах, обнаженных мечах, наконечниках копий, видел флаги на их высоко поднятых копьях… И тут римляне в ужасе вскрикнули, а трибун вздрогнул и протер глаза. Приближающиеся враги один за другим начали таять в воздухе, как гаснущее пламя свечи под порывом ветра. Неожиданно казды пропали совсем, словно в густом тумане. Трибун сжал рукоять меча так, что пальцы его побелели, но это не принесло ему чувства безопасности. Как он мог сразиться с врагом, которого не видел? Хотя это казалось бесконечным, казды оставались невидимыми всего лишь несколько мгновений. Сквозь крики своих солдат Скаурус услышал, как чародеи, прибывшие с имперской армией, выкрикивают заклинания. Враг снова появился, такой же сильный и зримый, словно никогда и не исчезал.

— Военная магия, — дрогнувшим голосом сказал трибун.

— Так и есть, — согласился Гай Филипп. — И она не сработала, благодарение богам.

Старший центурион говорил тихо, почти про себя, и не глядя на Скауруса. Его внимание было сосредоточено на каздах, которые, поняв, что их коварный план рухнул, надвигались на видессиан еще быстрее.

— Поднять щиты! — приказал центурион, когда первые стрелы полетели к римскому строю. Марку никогда не приходилось стоять под таким густым дождем стрел. Одна из них сердито прожужжала возле его уха, вторая ударилась в щит с такой силой, что он качнулся назад. Звуки, с которыми летели свистящие стрелы, ударяющие о кольчуги, кирасы и щиты, напоминали град, стучащий по металлической кровле дома. Но только град не заставляет людей вскрикивать, как стрелы, впивающиеся в незащищенную кожу.

Казды лавиной шли вперед. Теперь они были достаточно близко для того, чтобы трибун увидел их лица. Лошади их галопом неслись в сторону брешей, пробитых стрелами.

— Пила!— крикнул он. — Вперед!

Конники повалились со своих седел, обезумевшие от страха лошади волочили своих хозяев, застрявших в стременах. Ну что ж, у стремян тоже были свои недостатки, — подумал Скаурус. Лошади дико носились и падали, всадники гибли. Воины, наступающие за первой волной, не смогли удержать своих коней вовремя и на всем скаку врезались в общую свалку. Они тоже падали или в отчаянии пытались пробиться вперед, становясь хорошей мишенью для врага. Ощетинившийся копьями строй римлян пробил широкие полосы смерти в рядах атакующих каздов, но не смог полностью остановить атаку. Крича, как одержимые, кочевники столкнулись с солдатами, стоящими на их пути.

Бородатый воин, склонясь с седла, обрушил на трибуна удар мечом. Марк принял удар щитом, одновременно рубанув кочевника по колену и зацепив его лошадь. Наездник и животное закричали от боли одновременно. Несчастный конь взвился на дыбы, кровь текла по его боку. В шею коня впилась стрела, и он упал, подмяв своего седока. Бородач рухнул на землю, сабля выпала из его слабеющей руки.

Справа, шагах в ста от себя, Марк услышал глухие крики намдалени, бросившихся в атаку. В течение нескольких минут они подавляли врага одной только неудержимостью своей атаки. Как волки, спасающиеся от бросившегося на них медведя, кочевники дрогнули и отступили, но, даже отступая, лучники успевали собирать свою кровавую дань.

Снова казды пытались пробить строй римлян, и снова хорошо обученные копейщики отбросили их.

— Я желал бы только одного — побольше копейщиков, — пропыхтел Гай Филипп. — Нет ничего лучше, чем хорошая линия гастатов, чтобы удержать этих псов на расстоянии.

Но гаста умирала в римских армиях, и у Марка было не много легионеров, привычных к ней.

— Пожелай себе луну с неба, — сказал Марк, обращая в бегство кочевника, который, упав с лошади, предпочел удирать на своих двоих и успел убежать прежде, чем трибун добрался до него.

Виридовикс, как всегда, был сам по себе отдельной армией. Он выскочил из римского строя и, уклонившись от вражеского меча, одним могучим ударом смахнул голову каздианской лошади. Римляне торжествующе вскрикнули, а казды замешкались. Всадник соскочил с мертвой лошади, но недостаточно быстро: высокий кельт уже прыгнул на него, как кошка на ящерицу. Ловкость и сила Виридовикса сделали свое дело, и казд разделил участь своего коня. Голова кочевника скатилась с плеч. Подхватив свой жуткий трофей, галл возвратился в строй римлян.

— Я знаю, что это не в ваших обычаях — отрезать головы, но каким хорошим напоминанием о битве будет она потом, — сказал он Скаурусу.

— Мне, собственно, наплевать, что ты с ней будешь делать, — рявкнул трибун. — Если хочешь, можешь подать ее себе на завтрак.

Обычная невозмутимость Марка рухнула под тяжестью битвы.

Стойкая защита легионеров и дерзкая вылазка кельта, не менее дикого, чем сами кочевники, заставили каздов остановить прямые фронтальные атаки. Вместо этого они отошли на расстояние, где их не могли достать копья римлян, и стали осыпать их стрелами. Марк хотел сразу же атаковать кочевников, но вовремя вспомнил, что случилось, когда отряд васпуракан, атакованный подобным же образом, бросился на каздов. Они были отрезаны от основных частей и изрублены все до единого в мгновение ока. И все же у римлян не было причин безропотно выдерживать наскоки врага.

Скаурус послал гонца к Лаону Пакимеру. Катриш показал, что согласен выполнить его просьбу, подняв над головой шлем, украшенный перьями. Он послал два эскадрона своих соплеменников вперед, чтобы отбросить каздов за пределы полета стрелы. Когда кочевники отступили, Марк передвинул свою боевую линию, прикрывая выручивших его союзников. Ему очень хотелось охватить бой одним взглядом: римский отряд действовал пока неплохо, но что происходило на других участках, понять было невозможно. Количество солдат в обеих армиях, длина фронта и постоянная пыль, висевшая в воздухе, делали общий обзор невозможным. Но по тому, как подавался фронт, можно было судить, что план Маврикиоса работал. Казды, сжатие на обоих флангах, вынуждены были действовать только в центре. Лишенные маневренности, которая всегда была их преимуществом, они стали легкой добычей для тяжеловооруженных латников, собранных в центре. Боевые топоры халога поднимались и опускались, пробивая легкие щиты кочевников и панцири из толстой кожи. Бросаясь в битву, северяне пели боевую песню, и медленная напевная мелодия уверенно звучала среди сумятицы и шума битвы.

Авшар глухо зарычал от ярости. Он недооценил видессианский центр, хотя и знал, что там стояли лучшие солдаты противника. И среди них он заметил того самого чужеземца, который победил его на мечах. Авшар редко проигрывал, так что месть его будет сладкой. Три раза он пускал свои смертоносные стрелы в Скауруса и дважды промахнулся. Несмотря на жуткие слухи о меткости черного лука, он не бил без промаха. Третья стрела была нацелена верно, но под нее попал несчастный кочевник. Он упал, так и не узнав, что его сразил собственный вождь. Увидев, что такой великолепный выстрел пропал даром, колдун выругался.

— Попробуем иначе, — пробормотал он. Он предполагал использовать это заклинание против вражеских волшебников, но оно сработает и здесь. Он передал лук офицеру, стоящему рядом с ним, и успокоил свою лошадь, сжав ее бока коленями, — заклинание требовало движений обеими руками. Он начал нараспев произносить слова заклятия, и даже казд, державший лук, отшатнулся от Авшара — такими ужасными и холодными были эти слова.

Меч Марка вдруг запылал странным мертвенно-зеленым светом. Это испугало его, но не слишком — сегодня в битве было использовано столько магии… Он махнул рукой буккинаторам, чтобы отвести подавшуюся вперед манипулу к боевой позиции.

Авшар снова выкрикнул проклятие, когда увидел, что его магия натолкнулась на сильное препятствие. Он сжал кулаки, но вынужден был подчиниться необходимости и возвратиться к первоначальному плану. Разведчики-казды уже долгое время наблюдали за маневрами императорской армии и доложили ему обо всем, что увидели. Из всех солдат этой армии один был ключом ко всему — и заклинание Авшара не пропадет даром.

— Вот так! Вот так! Гоните этих ублюдков! — крикнул Нефон Комнос. Его голос звучал хрипло и устало, но Комнос был невероятно счастлив тем, как удачно развивается битва. Ортайяс, благодарение Фосу, делал свое дело не так уж плохо, и солдаты действовали лучше, чем он надеялся. Он подумал о том, как обстоят дела у Туризина. Если у него на правом крыле все так же хорошо, скоро казды будут окружены стеной из стали.

Он чихнул, в раздражении поморщился и опять чихнул. Несмотря на струящийся по всему телу пот, ему внезапно стало зябко, пот начал замерзать, тело покрылось коркой льда. Он задрожал от холода в своих доспехах — ледяные иглы пронизывали его тело до костей. Глаза Нефона вылезли из орбит. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог произнести ни слова. Последнее, что мелькнуло в его голове, была мысль: а смерть от холода вовсе не так уж безболезненна, как полагают люди…

— Похоже, они усиливают давление на нас, — сказал Ортайяс Сфранцез. — Что ты думаешь об этом, Комнос? Должны ли мы послать еще одну бригаду, чтобы отбросить их?

Не получив ответа, он повернулся к старому воину. Комнос неподвижно смотрел в одну точку и, казалось, не обращал на происходящее никакого внимания.

— Что с тобой? — спросил Сфранцез. Он коснулся ладонью руки генерала и отдернул ее в ужасе, оставив на ней клочок своей кожи. Ему показалось, что он коснулся железа в лютую зиму. Но это было даже хуже. Лед жег его, как огонь.

Почувствовав движение руки Ортайяса, лошадь генерала отступила на шаг назад. Всадник покачнулся в седле и рухнул на землю, как ледяная статуя. Сотни глоток повторили вопль ужаса, вырвавшийся у Сфранцеза, потому что тело Комноса, коснувшись земли, рассыпалось на тысячи ледяных осколков.

— На левом фланге творится что-то неладное! — воскликнул Гай Филипп и выругался.

Чувствительный к изменениям волн битвы, как огонь к меняющемуся ветру, центурион почувствовал атаку каздов еще до ее начала. Пакимер тоже чуял беду. Он послал одного из своих конников на юг, чтобы узнать, что случилось. Через некоторое время он услышал донесение гонца, который крикнул римлянам:

— Комнос убит!

— Всемогущие боги! — прошептал Марк.

Гай Филипп ударил себя ладонью по лбу и снова выругался. Это было то, чего не предусмотрел Император. Ответственность за треть видессианской армии тяжким грузом легла на хрупкие плечи Ортайяса Сфранцеза.

Катриш, который принес эту весть, все еще говорил. Лаон Пакимер выслушал его, затем сказал что-то так резко, что римляне услышали обрывок фразы:

— …держи язык за зубами, понятно?

Конник кивнул, неуверенно отдал честь и возвратился в строй.

— Интересно, о чем они беседовали?

Гай Филипп усмехнулся:

— Ничто хорошего, это я тебе обещаю.

Виридовикс буркнул:

— Ты, конечно, мрачный тип, мой милый римлянин, но боюсь, что на этот раз ты прав.

Когда левое крыло подалось, Маврикиос догадался, почему это случилось. Он послал Зеприна Красного на юг, чтобы спасти положение, но капитан халога был занят схваткой с отрядом каздов, которые прорвались через имперские войска и хозяйничали у них в тылу. Зеприн крушил своим топором одного казда за другим, в то время как Ортайяс Сфранцез оставался командовать левым флангом. Как медленно тонущий корабль, левое крыло отступало под натиском врага. Различные отряды под командованием толковых и опытных офицеров продолжали держаться, но без Нефона Комноса не было главного связующего звена. Ортайяс в своей неопытности посылал солдат то туда, то сюда, усиливая неразбериху.

Слабость левого крыла была и в другом. Несмотря на то, что Пакимер приказал гонцу молчать, слух о том, какименнопогиб Комнос, вскоре распространился по всей видессианской армии. Слухи были противоречивы и зачастую ложны, но имя Авшара глубоко запало в души бойцов. Солдаты молча ждали чего-то. Чего? Они и сами не знали этого.

Император, видя, как план его рушится и казды все сильнее давят на его деморализованных солдат, приказал отступать в лагерь, который недавно покинул полный пылких надежд.

Используя свою замечательную подвижность и замешательство на левом фланге видессиан, казды стали пробиваться маленькими группами. Если достаточное количество каздов пробьется сквозь оба фланга, они смогут отрезать центр от остальной армии. Тогда отступление превратится в катастрофу. Маврикиос не собирался сдаваться без боя. Видессиане могли бы перегруппироваться за полевыми укреплениями и возвратиться к битве на следующее утро.

Марк не сразу понял, что новый сигнал означает отступление. Но барабаны и дудки настойчиво повторяли его. Наконец, поняв смысл команды, он сразу сообразил, чего хочет Маврикиос.

— Мы еще схватимся с ними завтра, — предсказал он Гаю Филиппу.

— Нет сомнения, нет сомнения, — согласился центурион. — Поспешите, ослы! — крикнул он легионерам. — Защитная линия — туда! Копьеносцы! Держите псов на расстоянии!

Он злился скорее по привычке, чем по необходимости. Римляне выполнили маневр, как всегда, четко и безукоризненно.

— Мы что, удираем от этих волков? — резко спросил Виридовикс. — В этом нет никакого смысла. Ну да, мы не побили этих идиотов, но никто не сможет сказать, что они побили нас. Давайте останемся и покажем им небо в алмазах.

Он обнажил меч. Гай Филипп вздохнул, вытер пот со лба и задумчиво поскреб царапину на левой щека Он был готов к бою не меньше, чем кельт, но лучше понимал суровую и горькую реальность сражения.

— Нет, нас не разбили, — сказал он. — Но когда строй подается взад и вперед, как сейчас, только боги могут сказать, что с нами случится. — Он махнул рукой. — Лучше отойти в полном порядке, чем развалиться на части, пытаясь удержаться на одном месте.

— Это слишком холодный стиль войны, вот уж точно. Но во всем есть хорошая сторона — теперь я смогу высушить свой трофей, как полагается.

Он довольным жестом похлопал голову казда, привязанную к поясу. Это было слишком даже для закаленного центуриона, который с отвращением плюнул.

Организованное и четкое отступление, вероятно, является самым трудным маневром на поле битвы. Солдаты считают, что отступление — это поражение, и только сильнейшая дисциплина удерживает их от паники. Видессиане и их наемные союзники при всей пестроте своего состава держались лучше, чем ожидал Марк. Защищенные острыми жалами копий, они начали медленно отходить, шаг здесь, два шага там, унося своих раненых и удерживая фронт в полном порядке.

— Остановись, куда ты? — Марк схватил поводья лошади Сенпата Свиодо.

Юный васпураканин был готов уже атаковать казда, нагло глядящего на него с безопасного расстояния.

— Отпусти меня, будь ты проклят!

— Мы еще посчитаемся с ними завтра. На сегодня ты выполнил свой долг.

Это была чистая правда. Шлем Свиодо был разбит и висел на одном ухе, правое плечо прикрывала грубая повязка, сквозь которую проступали капли крови. Скаурус крепко удерживал его.

— Если у него кишка тонка подойти поближе, пусть себе стоит. Все, что нам нужно, — это держать их на расстоянии, и все будет в порядке.

Он яростно посмотрел на бунтующего васпураканина. Римлянину хватило бы одного приказа трибуна, но Сенпат Свиодо был далек от всякой дисциплины и, надо отдать ему должное, он имел больше причин ненавидеть этого ухмыляющегося казда, чем легионеры.

— Я знаю, с какой радостью ты вывалил бы его кишки в пыль, но что, если ты попадешь в беду? Не говоря уже о том, что твоя жена останется вдовой, нам еще придется спасать тебя, в то время как вся армия отступает.

— Не трогай мою Неврат! — крикнул Сенпат запальчиво. — Если бы она была здесь, мы бы бились с этой свиньей рука об руку! Что до вашей помощи, то мне она не нужна, я не желаю ее. Мне вообще наплевать на вас!

— Но хочешь ты или нет, ты ее получишь, потому что нам не наплевать на тебя, парень, — сказал трибун. Он отпустил поводья лошади. — Делай, что тебе угодно, черт подери, но даже Виридовикс отступает с нами, если ты заметил.

Возникла минутная пауза.

— И он тоже? — Сенпат Свиодо горько улыбнулся. Марк знал, что сумел убедить его.

Сенпат Свиодо развернул лошадь и галопом погнал ее к римскому отряду, который медленно отходил назад.

Трибун следовал за отрядом, наблюдая за порядком, в котором отступала армия. Все было лучше, чем он надеялся. Даже левое крыло не поддавалось панике.

— Ты знаешь, я верю, что все еще обойдется, — сказал он, поравнявшись с васпураканином.

Авшар наблюдал за Ортайясом Сфранцезом. Юный военачальник гарцевал перед левым флангом видессианской армии, пытаясь отвести его к центру. Под своим покрывалом колдун коварно улыбался

— Ровней строй! Удерживай линию! — кричал Сфранцез, энергично размахивая руками. Ему понравилось воевать: это оказалось нелегким, но интересным делом. Решения нужно было принимать сразу же, а ситуации не всегда аккуратно вмещались в стереотипы, описанные Калокиресом. Когда же это случалось, то ситуация опять менялась, причем так быстро, что приказы зачастую противоречили друг другу и становились бессмысленными. Юный дворянин знал, что он слишком часто маневрировал своими отрядами и в результате потерял около сотни солдат. Это причиняло ему боль, ведь они были не черточками на аспидной доске, которые можно легко стереть, а живыми людьми, истекающими кровью. Они умирали, чтобы дать ему возможность научиться боевому искусству. И все же он не думал, что командует так уж плохо. Было несколько прорывов, это правда, но пока ничего серьезного. Он не знал, что командование получил в результате одного из этих прорывов. Он думал, что одно только его присутствие укрепляет дух солдат. Ортайяс пытался представить себе, каким воинственным он выглядит со стороны: в золоченом шлеме, в доспехах, с богато изукрашенным мечом, рукоять которого осыпана драгоценными камнями, в своем плаще, который красиво развевался за его спиной. Правда, был жуткий момент, когда магия Авшара убила Нефона Комноса. Но даже колдун оказывал должное уважение потомку императоров и хмурился, когда Сфранцез объезжал свой боевой строй. Он делал все, чего обычно ожидали от военачальника… за исключением руководства битвой.

Во вражеских рядах взвыли нестройно трубы, и губы Сфранцеза скривились. Затем недовольство сбежало с лица, уступив место страху. Тысяча каздов во главе с самим Авшаром бросилась прямо на него.

— Ортайяс!— крикнул князь-колдун, и его голос четко прозвучал среди стука тысяч подков, бьющихся о каменистую землю. Он поднял руку в железной перчатке. — У меня есть подарок для тебя!

Меч в руке Авшара не был украшенной камнями игрушкой — это был смертоносный меч, кроваво-черный от засохшей крови, крови неисчислимых жертв.

Первый среди всех видессиан Ортайяс Сфранцез представил себе глаза Авшара, скрытые покрывалом, Авшара, и имя этому было Ужас. Душа Ортайяса ушла в пятки, а сердце похолодело от страха и превратилось в кусочек льда.

— Фос пусть смилостивится над нами! Мы все погибли! — истерически выкрикнул он.

Резко повернув свою лошадь, он ударил ее шпорами. Пригибаясь к гриве, чтобы скакать быстрее, он промчался мимо своих ошеломленных солдат — именно это и предвидел Авшар.

— Все пропало! Все пропало! — завывал он. С этими дикими воплями он покинул свою армию, изо всех сил нахлестывая жеребца. Мгновение спустя строй видессианских солдат, изумленных предательством и трусостью своего командира, распался под мощным ударом колдуна-полководца.

Вот кувшин воды в холодный зимний день Если вода очень чистая и ты не трогаешь ее, она может не замерзать долго. Но дай только снежинкам осесть на ее поверхности, и вода тотчас подернется льдом. Так случилось с видессианской армией. Бегство Ортайяса оказалось той снежинкой, которая превратила отступление в паническое бегство. В бреши хлынули дикие орды каздов. Ужас, обуявший солдат, был неодолим.

— Ну вот, мы и дождались подарка! — сказал Гай Филипп сердито, и его простые слова прозвучали хуже, чем грязные ругательства. — Образовать каре! — крикнул он и пояснил Марку: — Чем больше порядка мы проявим, тем менее вероятно, что мерзавцы бросятся на нас. Боги знают, у них сейчас достаточно легкой добычи.

Трибун кивнул, с горечью соглашаясь с центурионом. Отсеченное левое крыло уже бежало. Здесь и там группы солдат еще продолжали упрямо сражаться с обступившими их кочевниками, но большинство предпочитало удирать на восток, бросая на ходу щиты, шлемы, даже мечи. С дикими и радостными криками казды преследовали их, словно мальчишки, которые гонят кроликов.

Но Авшар удерживал власть над кочевниками и повел их в решительную, смертельную атаку на центр видессианской армии.

Многие отряды, атакованные одновременно с фронта и тыла, были сразу же уничтожены. Они не отличались римской маневренностью, приобретенной долгими тренировками, они рвали свои ряды, пытаясь перестроиться. Даже гордые халога смешались в кучу, оставив все надежды на восстановление своего боевого строя. Казды устремлялись в прорывы, усиливая панику и сея смерть своими стрелами и саблями. Уцелевшие рассеялись по всему полю битвы.

В этой дикой бойне пестрый состав видессианской армии превратился в проклятие. Каждый отряд бился сам по себе, не думая об армии как о едином целом.

— Всем соединиться в центре! — подал трубачам сигнал Маврикиос, но было уже слишком поздно.

В хаосе многие подразделения не услышали приказа, а те, кто слышал его, не смогли пробиться сквозь ряды каздов.

Некоторые отряды продолжали сопротивление. Намдалени отбивали атаку за атакой, пока казды не отступились от них.

Отчаянно сопротивлялся Гагик Багратони и тоже остановил захватчиков. Но оба отряда не могли перейти в контратаку.

Как я предсказал Гай Филипп, хороший порядок в строю римлян все еще удерживал их от развала и почти не наносил им потерь Более того, они как бы притягивали к себе бегущих в панике солдат. Иногда к ним присоединялись целые взводы и батальоны. Марк только приветствовал это. Каждый меч, каждое копье прибавляло ему силы.

Эти солдаты прибыли как раз вовремя. Кто-то из командиров-каздов был достаточно умен, чтобы понять, что любая организованная группа солдат представляет потенциальную опасность. Он выкрикнул слова команды и бросил своих людей на римлян. Гулко застучали копыта тысяч лошадей, несущихся на отряд Скауруса.

— Они идут! Ага! Они идут! — радостно заорал Виридовикс. Даже когда все вокруг рушилось, его веселила мысль о предстоящей схватке. Он был прирожденным воином и не скрывал воинственности своей натуры.

Виридовикс выскочил из строя и побежал навстречу каздам, не обращая внимания на стрелы и уклоняясь от ударов мечей, которые сверкали, как частые молнии. Командир кочевников атаковал кельта. Виридовикс увернулся в сторону и ударил врага сам, держа меч обеими руками. Клинок разрубил твердую кожу панциря, ребра врага казда хрустнули, и мертвое тело кочевника свалилось в густую пыль. Римляне приветствовали удачу галла победными криками.

Копий у них оставалось мало, и атака каздов ударила по строю, почти не защищенному копейщиками. Несмотря на свою знаменитую дисциплину, римляне пошатнулись. Передний фронт строя отступил и начал разрушаться. Стоя в передней линии, Марк сражался со всеми наравне, подбадривая легионеров своим мужеством. Он убил одного за другим двух каздов, но еще двое наседали на него с боков. Всадник-казд плашмя ударил его по голове наконечником копья, как дубиной. Это был скользящий удар, но глаза трибуна затуманились, и он упал на колени. Другой казд, пеший, подскочил с саблей наперевес. Трибун поднял щит, отражая удар, но понял, что сделал это слишком поздно. Уголком глаза он увидел, как высокая тень воина появилась за спиной врага, услышал, как топор с хрустом врезался в тело. Казд умер, не успев даже вскрикнуть. Скапти, сын Модольфа, уперся сапогом в его мертвое тело и с усилием выдернул топор из его спины.

— Где твои солдаты? — крикнул ему Скаурус.

Халога пожал плечами.

— Мертвы или рассеяны. Сегодня они дали воронам больше вражьих костей, чем своих собственных.

Сейчас Скапти больше, чем обычно, напоминал волка — старого волка, последнего уцелевшего из своей стаи. Он открыл рот, чтобы еще что-то сказать, но внезапно все его тело напряглось. Марк с болью увидел, как жало стрелы показалось из груди Скапти. Его единственный глаз немигающе смотрел на римлянина.

— Это место похуже, чем Имброс, — отчетливо сказал он. Пронзительный взор голубого глаза потускнел, и халога рухнул на землю.

Скаурус вспомнил, что халога предвидел свою судьбу, когда римляне покидали его город. Но у Марка не было времени размышлять об этом. Легионеры отступали под натиском превосходящих сил врага, и им негде было получить подкрепление, чтобы заполнить бреши в своих рядах. Скоро они перестанут быть эффективной боевой силой, а бегущая в панике толпа — хорошая мишень для кочевников. Трибун увидел Гая Филиппа, который метался из стороны в сторону, пытаясь найти еще хоть десяток годных к бою солдат, чтобы привести их на помощь отряду. Центурион выглядел разбитым, усталым и раздраженным оттого, что ему не удавалось сделать вещи, которые когда-то он делал играючи.

Вдруг казды в ужасе завопили. Кто-то ударил их с тыла. Смертоносное давление врагов ослабло. Кочевники раскатились кто куда, как шарик ртути, по которому стукнули кулаком.

Лаон Пакимер подъехал к Марку, и усталая улыбка пробилась сквозь его бороду.

— Конный и пеший вместе сделают лучше, чем каждый поодиночке, ты не находишь? — спросил он.

Скаурус горячо сжал его руку.

— Пакимер, ты можешь назвать меня голубой ящерицей, и я не посмею возражать тебе. Никогда еще ничье появление не было так кстати, как твое.

— Это настоящая похвала, — сказал катриш, почесав рябую от оспин щеку. — Не остаться ли нам вместе? — Он снова стал серьезным. — Мои конники защитят твоих солдат, а ты прикроешь нас, если нашему отряду придется отступить.

— Согласен, — тут же ответил Скаурус.

Даже в Риме кавалерия всегда была слабым местом легионов, и почти всегда конные подразделения составлялись из союзников или наемников. Невероятная ловкость и умение катришей, их снаряжение (включая стремена) делали такое подкрепление еще более весомым для Скауруса.

Куда более тяжелая драма разворачивалась на правом крыле видессиан. Из всей армии правый фланг пострадал меньше всего. И теперь Туризин, ободряюще крича своим солдатам, сражающимся в переднем строю, пытался повести их за собой на помощь своему брату.

— Мы идем! Идем! — кричали солдаты Севастократора.

Те отряды в центре, которые еще держались, кричали им в ответ и попытались пробиться к северу, но этому не суждено было случиться. Атака, которую возглавил Туризин, была обречена еще до того, как началась. Казды висели у них на каждом фланге, а солдатам предстояло разорвать ощетинившееся кольцо врагов, чтобы пробиться к своим товарищам. Стрелы вырывали из их рядов десятки людей. Противники атаковали снова и снова, жестокие удары сыпались с фланга, который должен был отбиваться любой ценой, и этой ценой стала атака. Только личное мужество и пример Туризина продолжали вести солдат вперед. И вдруг его конь споткнулся и упал, сраженный одной из черных стрел, которые посылал Авшар. Севастократор был хорошим наездником. Он спрыгнул с мертвого коня и крикнул, чтобы ему привели новую лошадь. Но раз остановившись, даже на такой короткий момент, солдаты Туризина уже перестали двигаться вперед. Против воли Туризина один из его офицеров буквально силой оттащил за узду его коня, и младший Гаврас вынужден был отступить.

Стон отчаяния вырвался у видессиан, когда они поняли, что атака, которая несла им спасение, захлебнулась. Казды вокруг них разразились триумфальными воплями.

Увидев, что все его надежды рухнули, Маврикиос понял, что последняя служба, которую он может сослужить своей стране, — унести с собой в могилу того, кто послужил причиной его поражения. Он позвал уцелевших халога из императорской гвардии. Сквозь шум битвы Марк услышал их четкий ответ:

— Да!

Их топоры сверкнули кровавым отблеском в последнем боевом салюте. Во главе с Императором они бросились на каздов.

— Авшар! — крикнул Маврикиос. — А теперь бейся лицом к лицу со мной, грязный вор!

Князь-колдун повернулся на его крик, сопровождаемый толпами кочевников. Они окружили халога и избивали их. На веем огромном поле битвы солдаты остановились, тяжело дыша, и смотрели на последнюю схватку. Императорские гвардейцы, стойко глядевшие в лицо близкой смерти, сражались с отчаянной отвагой Один за другим они падали мертвыми. Казды тоже не были трусами, особенно когда сражались на глазах своего повелителя. Когда в живых осталось лишь два десятка халога, плотной стеной окруживших Императора, князь-колдун и его слуги-кочевники бросились на них и начали рубить храбрецов, как мясники. Через минуту на поле боя остались одни только казды.

Какими бы слабыми ни были надежды у видессианской армии, они исчезли только после гибели Маврикиоса. Солдаты уже не видели смысла в битве и искали спасения любой ценой. Они бросали своих товарищей, если это давало им шанс уцелеть. Отдельные части все еще сохраняли полный порядок. Туризина Гавраса так смяли, что ему ничего не оставалось, как отступать к северу. На поле битвы теперь царили ужас — и казды.

Своим спасением в тот день римляне были обязаны в первую очередь Гаю Филиппу, который не допустил паники. За свою долгую военную жизнь ветеран не раз видел и победы, и поражения. Он удержал заколебавшихся было людей от паники и этим спас отряд.

— Ребята! — сказал он. — Покажите же вашу гордость, черт бы вас побрал! Держите строй сомкнутым и мечи наготове! Пусть на ваших лицах эти вшивые ублюдки прочтут, что вы еще раз хотите дать им по зубам!

— Все, чего я хочу, — это убраться отсюда живым! — выкрикнул какой-то молодой солдат. — И мне плевать, как быстро я должен для этого бежать!

— Дурак! — Центурион показал рукой на поле битвы, на груды трупов, на каздов, густыми толпами преследующих беглецов. — Посмотрите вокруг себя, эти бедняги тоже думали, что смогут удрать, — где они сейчас? Мы проиграли, это правда, но мы все еще мужчины. Дайте каздам понять, что мы готовы биться и что они должны сперва заработать право быть нашими победителями. Клянусь Юпитером, скорее всего, они отступят. Но если мы бросим щиты и разбежимся в стороны, как безголовые цыплята, каждый за себя, — я обещаю вам: ниодинчеловекне увидит больше своего дома.

— Ты тысячу раз прав, — сказал Горгидас. Лицо грека было изможденным и серым от усталости и боли. Слишком часто он видел людей, умиравших от ран, когда у него не хватало опыта и знаний, чтобы спасти их. Он сам мучился от раны. Его левая рука была перевязана, и пятна крови на рваной одежде показывали, где скользнула сабля кочевника. И все же, хотя и на пределе человеческих сил, он как мог поддерживал центуриона.

— Спасибо, — пробормотал Гай Филипп. Он пробежал взглядом по лицам своих бойцов, пытаясь понять, не нужны ли для укрепления дисциплины более сильные меры.

Горгидас настойчиво продолжал:

— Это единственный способ выйти из окружения целыми. Нужно показать врагу, что мы готовы защищать себя. Знаете вы это или нет, но мы следуем примеру Сократа в битве при Делиуме, когда он пробился к Афинам и вывел с собой из окружения своих бойцов.

Гай Филипп воздел руки.

— Вот это то, чего мне так не хватало: выслушивать бредни о каких-то там олухах-философах. Лечи себе раненых, доктор, и дай мне возможность поставить моих ребят на ноги.

Не обращая внимания на обиженное лицо Горгидаса, он снова оглядел легионеров, недовольно качая головой.

— Пакимер! — крикнул он. Катриш поднял руку. — Прикажи своим всадникам зарубить первого же солдата, который отойдет в сторону.

Глаза офицера расширились от удивления. Гай Филипп пояснил:

— Лучше самим уложить несколько трусов, чем увидеть повальное бегство и погибнуть всем.

Пакимер подумал, затем кивнул и отдал центуриону честь самым торжественным образом. Марк никогда не замечал за смешливыми катришами подобной серьезности. Пакимер заговорил со своими конниками. Разговоры о бегстве быстро утихли.

— Не обращай внимания на Гая Филиппа, — сказал Квинт Глабрио Горгидасу. — Он иногда груб, но он не имел в виду тебя.

— Ну, еще из-за этого впадать в расстройство, — бросил врач коротко, но в его голосе звучала благодарность.

— Этот мягкий на слова парень прав, — заметил Виридовикс. — Когда вот этот (он указал пальцем на Гая Филиппа) начинает говорить, он похож на слабосильного в постели: все выплевывает раньше времени.

Старший центурион фыркнул и сказал:

— Будь я неладен! Ты впервые принял сторону грека, клянусь богами.

Виридовикс задумчиво пощипал усы.

— Да, пожалуй, — согласился он.

— А почему бы и нет, — заметил Марк Гаю Филиппу. — У тебя не было никакой причины грубить Горгидасу, особенно после того, как он удостоил тебя своей высшей похвалы.

— Ну хватит вам обоим кусать меня! — раздраженно воскликнул Гай Филипп. — Горгидас, если ты принимаешь мои извинения, то я их тебе приношу. Боги знают, ты один из немногих виденных мной врачей, кто заслужил тот хлеб, который ест. Ты перевязал мое плечо, когда я вывихнул его, а я наорал на тебя, не подумав.

— Все в порядке. Только что ты похвалил меня гораздо больше, чем я тебя, — ответил Горгидас.

Недалеко вскрикнул легионер: стрела впилась в его руку. Врач вздохнул и пошел перевязывать рану. Сейчас у него было немного работы. Победив в сражении, казды сорвались с привязи, и даже Авшар не смог бы сейчас остановить своих воинов. Некоторые еще преследовали видессианских солдат, но большинство принялись грабить мертвецов или разбивать палатки прямо на поле сражения. Закат уже догорел, и теперь быстро смеркалось.

Утолив жажду крови и пресытившись битвой, кочевники не слишком рвались в атаку, чтобы добить тех немногих солдат, которые все еще упорно держали оборону. Где-то в темноте дико закричал настигнутый каздом человек. Скауруса пробрала дрожь, когда он подумал о том, как близки римляне были к тому, чтобы разделить подобную же участь.

Он обратился к Гаю Филиппу:

— Горгидас сказал правду. Без тебя мы бы разбежались, как испуганные телята, именно ты удержал нас вместе.

Ветеран пожал плечами. Лестные слова заставили его нервничать больше, чем драка в самом огне битвы.

— Я просто знаю, как правильно отступать, вот и все. Черт бы меня побрал — я обязан знать такие вещи, ведь я видел их за все эти годы больше, чем достаточно. Ты начал с Цезарем во время галльской кампании, не так ли?

Марк кивнул, вспомнив, что планировал короткое пребывание в армии лишь для укрепления своей политической карьеры. Прошлое застилал густой туман, словно все это случилось с кем-то другим.

— Я тоже думал об этом, — сказал Гай Филипп. — Ты ведь и сам, знаешь ли, недурно воевал. Здесь, и в Галлии тоже. Иногда и даже забываю, что ты не собирался посвятить себя армии. Ты держишься как настоящий солдат.

— Благодарю тебя, — горячо сказал Скаурус, зная, что центурион говорил так же искренне, как Горгидас. — Ты помог мне больше, чем кто бы то ни было. Если я хоть на йоту стал похож на хорошего солдата, так это потому, что меня научил ты.

— Я всего лишь выполняю свою обычную работу, — сказал Гай Филипп, мучаясь от неловкости. — Довольно бесполезной болтовни. — Он вгляделся в темноту. — Я думаю, что нам уже удалось оторваться от каздов на достаточно безопасное расстояние, и мы можем разбить лагерь.

— Да, пожалуй. Катриши прикроют нас от всадников, если те появятся здесь, а мы сможем окопаться.

Скаурус отдал приказ буккинаторам, и те затрубили сигнал остановиться.

— Да, конечно, — согласился Пакимер, когда трибун попросил прикрыть его отряд во время фортификационных работ. — Ров и насыпь спасут в эту ночь всех нас.

Он наклонил голову, и выражение его лица напомнило Скаурусу о Тасо Ванесе, хотя оба катриша совсем не походили друг на друга.

— Укрепленный лагерь — одна из причин, по которой я решил присоединиться к твоему отряду. Мы таких укреплений строить не умеем.

— Зато вы скачете на конях, как выпущенные на волю дьяволы. Посади меня на лошадь, и я тотчас сломав себе шею.

Но время для шуток прошло, и Марк одобрительно взглянул на катриша. Теперь нужно было серьезно подумать о том, что делать дальше. Пока они укрепляли лагерь, казды не нападали на них, что было очень кстати. Римляне, усталые от боя и от перехода, двигались, как сомнамбулы, зная, что стоит им бросить работу, сон тут же одолеет их. Беглецы из разбитой армии, которые присоединились к ним, тоже помогали — правда, очень неумело — строить укрепления. Большинство солдат, примкнувших к римлянам, были незнакомы Скаурусу, но некоторых он узнал. Марк был удивлен, увидев Дукицеза, занятого установкой кольев. Не думал он, что тощий видессианин, чью руку он недавно спас, выдержит на поле боя дольше, чем полчаса. И все же бывший воришка был здесь, целый и невредимый, в то время как бесчисленное количество высоких сильных парней полегли в битве и усеяли поле своими неподвижными телами… Зимискес, Адиатун, Мазалон, сколько их там было? Увидев Марка, Дукицез застенчиво махнул ему и вернулся к своей работе.

Зеприн Красный тоже был здесь. Косматый халога не работал — он сидел в пыли, обхватив голову обеими руками. Скаурус подошел к нему, и Зеприн поднял глаза.

— А, это ты, римлянин, — сказал он. Голос его звучал глухо, как насмешка над обычным рыком. Огромный синяк красовался на его левом виске, сползая на щеку.

— Болит? — спросил трибун. — Я прикажу своему врачу осмотреть тебя.

Северянин покачал головой.

— Что мне в твоих лекаришках?.. Ни один из них не вылечит меня от воспоминаний. — Он снова уткнулся лицом в ладони.

— Зачем ты обвиняешь себя? Император сам послал тебя гонцом!

— Да, послал, — горестным эхом отозвался Зеприн. — Отослал меня укрепить левый фланг, когда погиб Комнос, — и боги погубили его как раз в это время. Но битва шла хорошо, и мне больше нравилось сражаться с врагом липом к лицу, чем передавать поручения. Маврикиос всегда ругал меня за это. И поэтому я медлил дольше, чем нужно. А этот идиот Ортайяс… (он добавил к его имени проклятие) продолжил командовать.

Ярость сделала голос халога грубым, а гнев более темным и холодным, чем зимние облака его родины.

— Я знал, что он дурак, но не считал его трусом. Когда этот кусок дерьма бежал, меня не было рядом, чтобы остановить всеобщую панику. Если бы я внимательнее относился к своему долгу и поменьше любил свой топор, сейчас мы охотились бы за убегающими каздами.

Марку ничего не оставалось, как только кивнуть и продолжать слушать: в самообвинении Зеприна было достаточно правды, которая делала всякие утешения невозможными. Халога, тускло взглянув на римлянина, закончил:

— Я пытался пробраться к Императору и получил вот это. — Он коснулся своего опухшего синяка — Когда я очнулся, то увидел твоего маленького доктора, который помог мне встать.

Трибун не помнил, когда именно Горгидас помог гиганту-северянину, но, вероятно, невысокого грека было бы нелегко увидеть за спиной великана-халога.

— Я даже не смог погибнуть смертью воина за моего повелителя, — простонал халога.

При этих словах терпение Скауруса лопнуло.

— Слишком многие сегодня погибли, — резко сказал он. — Боги мои, твои, Империи, — все равно чьи, спасли кого-то из нас, будь же благодарен им за то, что мы остались в живых и можем копить силы для мести.

— Да, для мести придет время, — мрачно согласился халога. — И я знаю, с кого нужно начинать.

Ортайясу Сфранцезу очень повезло: в этот миг он не видел Зеприна.

Римский лагерь был не так уж далеко от поля боя, чтобы они не слышали стонов раненых. Их было так много, что, казалось, стоны разносятся далеко вокруг. Нельзя было сказать наверняка, кто кричал от боли: намдалени, видессианин, истекающий кровью, или казд, корчащийся от стрелы в животе.

— Хороший урок для всех нас, — заметил Горгидас, перед тем как перевязать очередного солдата.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Виридовикс насмешливо.

— В страданиях все мы братья, хотя я желал бы, чтобы мы стали братьями каким-нибудь другим способом.

Он смерил кельта гневным взглядом, словно вызывая его на поединок. Виридовикс первым отвел взгляд. Он потянулся, почесался и сменил тему для разговора.

Скаурус наконец заснул тяжелым беспокойным сном, полным страшных видений. Казалось, с тех пор как он закрыл глаза, не прошло и минуты, а легионер уже тряс его за плечо.

— Прошу прощения, командир, тебя ждут, — сказал солдат.

— А? Что? — пробормотал трибун, протирая заспанные глаза и желая только одного: чтобы солдат убрался к черту и дал ему отдохнуть.

Ответ солдата облил его ледяной водой.

— Командир, с тобой хочет говорить Авшар.

— Что? — Рука Марка машинально сжала рукоять меча. — Хорошо, я сейчас приду.

Он быстро надел полный доспех — никогда не знаешь, какие коварные замыслы таит князь-колдун — и с обнаженным мечом в руке проследовал за легионером через спящий лагерь. Два часовых-катриша появились в темноте за пределами освещенного светом костров круга. У каждого наготове был лук со стрелой.

— Он подъехал на лошади, как гость, которого пригласили на торжество, и спросил тебя по имени, — сказал один из них Скаурусу.

Обычное хладнокровное мужество катриша было уязвлено скорее наглым появлением Авшара, чем страхом перед его магической силой. Но товарищ его относился к делу иначе. Он сказал:

— Мы стреляли несколько раз, господин. Он был так близко, что мы не могли промахнуться, и все же ни одна стрела не задела его.

Глаза солдата широко раскрылись от страха.

— Но мы смогли отогнать ублюдка за пределы полета стрелы, — сказал первый катриш уверенно.

Письмена друидов на галльском мече Марка начали тихо мерцать, но не загорелись ярким огнем, как в день поединка с Авшаром. Однако они все еще предупреждали его в колдовстве. Бесстрашный, как тигр, играющий с мышкой, князь-колдун внезапно появился из темноты. Неподвижно, как статуя, он сидел на своем черном скакуне.

— Червяки! Они меня «отогнали»! Вам не выгнать и червей из кучи дерьма!

Первый катриш пробормотал проклятие и прицелился в Авшара Скаурус удержал его:

— Не трать стрел понапрасну. Я думаю, его латы заколдованы.

— Ты прав, повелитель тараканов, — сказал Авшар, резко повернув голову. — Но что это я так неучтив с человеком, которому хочу вернуть кое-что из его имущества. Я нашел это на поле битвы.

Даже если бы Марк не знал характера своего врага, едкий юмор, прозвучавший в его голосе, должен был сказать ему, что подарок колдуна — особого свойства. Он из тех, что приносят радость дарящему, но отнюдь не принимающему. И все же у Скауруса не было возможности отказаться. Пришлось играть в игру Авшара до конца.

— Какую цену ты просишь за него? — спросил он.

— Цена? О, никакой. Как я уже сказал, эта вещь принадлежит тебе. Возьми — и не благодари.

Князь-колдун склонился к тому, что лежало на седле, и бросил это в трибуна. Предмет еще летел в воздухе, когда он повернул своего жеребца и ускакал Марк и часовые в страхе отшатнулись в сторожу, опасаясь колдовской ловушки или какого-нибудь трюка. Но подарок колдуна спокойно упал на землю у противоположной стороны палисада и покатился к ногам трибуна.

Теперь ужасная шутка Авшара стала ясна. На Скауруса остекленевшими глазами глядела голова Маврикиоса Гавраса. Черты лица все еще искажала агония. Часовые снова пустили стрелы в колдуна, но это было бесполезно. Его дьявольский смех без слов сказал им, что стрелы опять не достигли цели.

Гай Филипп, наделенный безошибочным даром чуять беду, уже спешил к ним. Он был одет только в плащ и шлем, а обнаженный меч сжимал в руке. Центурион почти споткнулся о подарок Авшара и, узнав в чем дело, побледнел.

— Как она попала сюда? — спросил он.

Марк объяснил, вернее, попытался это сделать. Он сбивался с мысли каждый раз, когда опускал голову и видел мертвые глаза Императора. Центурион выслушал его и зарычал:

— Пусть проклятый колдун хвастается своим трофеем. Но в конце концов он за все заплатит, вот увидишь. А это (он отдал Маврикиосу прощальную честь) мы уже знаем. Вместо того, чтобы тратить время, пугая нас, Авшар мог бы покончить с Туризином. Но он дает Гаврасу возможность уйти, к тому же, с доброй частью армии.

Гай Филипп был прав. Пока Туризин Гаврас жив — у Видессоса оставался вождь, а после этой катастрофы Империи нужны все бойцы, которых можно собрать. Мысли трибуна вернулись к утру этого дня. Ему хотелось бы избавиться от воспоминаний о мертвом поле у Марагхи.

Дисциплина легионеров снова сыграла свою роль. Полная победа оставила каздов в таком же беспорядке, как и их врагов.

Теперь у Скауруса были кавалеристы — катриши, так что он смог бы встретиться с кочевниками на равных. Так или иначе, римляне должны пробиться и выстоять.

Марк сурово посмотрел вслед Авшару и тихо добавил:

— Нет, игра еще не закончена. Далеко не закончена.

ГЛОССАРИЙ

латинских, греческих и видессианских слов, встречающихся в Летописи

АГДЕР — королевство, расположенное к северо-востоку от Видессоса; одна из провинций империи. Было завоевано варварами-кочевниками (каморами), но в конце концов оставалась под властью Видессоса.

АКВИЛА — римский боевой штандарт в виде орла с распростертыми крыльями в венке из дубовых листьев, укрепляющегося на длинном древке; предшественник знамени.

АКРИТАЙ — отряд видессианской гвардии, укомплектованный коренными видессианами.

АМОРИОН — город, расположенный на западе империи Видессос.

АРАНДОС — равнинная река, протекающая к западу от столицы Империи Видессос.

БУККИНАТОР — трубач в римском легионе.

ВАСПУР — легендарный прародитель народа васпуракан, первый среди людей, созданных Фосом, и — по праву первородства — самый знатный из них. Васпуракане называют себя принцами, так как считают себя его прямыми потомками.

ВАСПУРАКАН — небольшая горная страна, расположенная между Империей Видессос и каганатом Казд. Вечная вражда между могущественными соседями этой маленькой страны привела ее к разорению и принесла множество бед мужественному и стойкому васпураканскому народу, известному своей удивительной сплоченностью и свободолюбием. В войнах против Казда — союзник Видессоса.

ВИА ПРИНЦИПАЛИС — см. «Римский лагерь».

ГАЛЛИЯ (в древности) — область, занимавшая территорию между рекой По и Альпами (Цизальпинская Галлия), и между Альпами, Средиземным морем, Пиренеями и Атлантическим океаном (Трансальпинская Галлия). С VI в. до н.э. заселена кельтами, получившими у римлян название «галлы». Около 220 г. до н.э. территория Цизальпинской Галлии подчинена римлянам и превращена в римскую провинцию; в 58-51 гг. до н.э. Цезарь завоевал Трансальпинскую Галлию, а в 16 г. до н.э. вся страна была разделена на четыре римских провинции (Нарбонскую Галлию, Лугдунскую Галлию, Аквитанию и Белгику).

ГАРСАВРА — небольшой город к эападу от Видессоса, расположенный в месте слияния рек Эризэ и Аракдос; своеобразный торговый центр для большой части западных территорий Империи.

ГАРУМ — своеобразный острый рыбный маринад, очень любимый римлянами и часто поставлявшийся в легионы.

ГАСЛА (хаста) — тяжелое ударное копье.

ГИПАСТЕОС — губернатор видессианского города.

ГЛАДИЙ — римский меч. Короткие мечи легионеров предназначались для нанесения колющего удара в ходе сражения плотно сомкнутыми рядами и на очень близком расстоянии от противника. Мечи эти были сделаны из весьма низкосортного железа. Короткий римский меч — демократическое оружие пеших массовых сражений, вызывал презрение у варварских племен, где высоко ценились и считались предметами роскоши длинные дорогие мечи из превосходной стали, по своим свойствам не уступавшей дамасской. Впервые выплавку стали засвидетельствовали в Галлии во II в. до н.э. Длинный меч с острозаточенным лезвием — оружие аристократическое; удар наносился сверху вниз, как правило, всадником. Различия в технологии изготовления оружия, в тактике, в самих взглядах на войну (ориентация кельтов исключительно на атаку, их презрение к оборонительному оружию, в частности, к кирасам и шлемам, при их почти молитвенном отношении к оружию наступательному) — все это послужило источником бесконечных споров между Виридовиксом и Гаем Филиппом.

ДЕЛИУМ (Делий) — во время Пелопонесской войны между Афинами и Спартой (конец V в. до н.э.) в сражении у беотийского города Делия афиняне потерпели поражение. Эту битву вспоминает Горгидас после разгрома видессианской армии у Марагхи.

ДРУИДЫ — Описывая жречество галлов, Цезарь в «Записках о Галльской войне» делил их на три группы: ваты,специализирующиеся на гаданиях и философии, барды,которые воспевали богов, и героев, друиды,в функции которых входило отправление религиозных обрядов, публичные и закрытые жертвоприношения. Друиды были также врачами и заклинателями. До посвящения в друиды необходимо было пройти несколько ступеней, в частности, школу бардов, где изучались премудрости тайных языков, декламации, композиции, философии, права; принципы переложения различных событий в поэтическую форму. После этого некоторые барды посвящались в тайны магии и обрядов и становились друидами. Юлий Цезарь писал о повсеместно распространенных у кельтов человеческих жертвоприношениях. Жертву сжигали внутри огромных фигур, сплетенных из прутьев. Известно, что жрецы континентальных кельтских племен гадали по внутренностям убиваемых ими пленных. Страбон пишет, что друиды убивали жертву мечом в спину и гадали по тому, как она падала, по характеру конвульсий и току крови. Так что у Марка Скауруса были все основания не сдаваться галлам в плен.

ИМБРОС — небольшой видессианский город, расположенный к востоку от столицы.

ИУРАМУС! (лат.) — Клянемся!

КАЗД — государство, основанное на месте древнего царства Макуран и уничтожившее его культуру. Между Каздом и Видессосом велись непрерывные войны за контроль над Видессийским морем и морем Моряков, за караванные тропы и рудники. Казды — завоеватели древнего Макурана — кочевники из степей Шаумкиила; их нашествия сопровождались разрушениями и грабежом. Казды поклонялись Злу и его олицетворению — Скотосу, символами которого были черная пантера или черный всадник. Казды широко применяли черную магию, прибегали к кровавым ритуалам и человеческим жертвоприношениям.

КАЛОКИРЕС, Миндес — видессианский военный историк, автор «Искусства ведения войны».

КАМОРЫ — кочевники-варвары, завоевавшие несколько восточных провинций империи Видессос (Агдер, Катриш) и кочующие по пардрайским степям. Каморы — язычники; крестьянский труд вызывает у них презрение, присущее многим кочевым народам. В войнах с Каздом входили в состав наемных армий Видессоса.

КАННЫ — Битва при Каннах (216 г. до н.э.), которую вспоминает Марк во время военного совета у Маврикиоса Гавраса, когда император планировал генеральное сражение у Марагхи, произошла во время Пунической войны.

Римляне уже теснили армию Ганнибала в центре, римский строй все более принимал клинообразную форму. Уже бежали отдельные воины, уже колебались целые отряды. Еще одно, последнее усилие армии должно было разгромить центр; тогда войско распалось бы на две части и было бы перебито. В эту опасную минуту Ганнибал дает приказ к наступлению фланговых ливийских эскадронов. Африканцы скорым шагом справа и слева свернули к середине, так что они охватили сжатые легионы частью даже с тыла. «Правда, — пишет историк, — римляне развернули фронт на обе стороны и пытались мечами пробить себе дорогу; правда, проконсулы и словом и примером воодушевляли их на крайнее напряжение; но все теснее становилось железное кольцо, которое, подобно исполинскому удаву, обвилось вокруг своей жертвы… Легионы еще оказывают сопротивление в обычном порядке, хотя из-за тесноты они не могут, как следует, пользоваться своим оружием. Но когда пали тысячи из них, когда убитые легли целыми рядами, когда орда нумидийцев, перед тем для вида перешедшая на сторону римлян, напала на них с тыла, когда, наконец, а тылу у них появился и Гасдрубал со своими всадниками, тогда пало их мужество, тогда сломилась их сила… нет другого спасения, как через врата смерти, которой обречено могущественное войско, цвет Рима и его союза».

КАТРИШ — восточная провинция Империи Видессос, некогда завоеванная каморами и впитавшая немало традиций этого кочевого народа.

«К ВОРОНАМ!» — весьма распространенное римское ругательство, нечто вроде «к черту!»

КЕЛЬТЫ (галлы) — группа племен, которые имели общую религию, культуру и жили на территории современной Франции, Германии, Британии. Традиция рисует кельта высоким, атлетически сложенным блондином с голубыми глазами, однако известно, что кельты были антропологически неоднородны. Древняя прародина кельтов, вероятнее всего, находилась где-то в Центральной Азии.

С территории южной Германии и Богемии кельты стали расселяться на запад и к середине V в. до н.э. достигли Испании. Другая группа кельтских племен примерно в это же время перевалила через Альпы и захватила долину реки По. В IV в. до н.э. кельты прошли через Македонию, Фракию и Фессалию и дошли до Дельф. Часть кельтов прошла из Испании в Бретань, а затем перебралась в Шотландию и Ирландию.

КИРАСА — металлический или кожаный панцирь, защищающий грудь, бока и спину.

КИРИНАИКА — город и провинция Рима в Северной Африке. Сегодня это территория Ливии.

КЛИАТ — васпураканский город, расположенный вблизи границ Казда. Во время описываемых в книге событий — опорная база видессианской армии.

«КОГО БОГИ ХОТЯТ НАКАЗАТЬ, ТОГО ОНИ ЛИШАЮТ РАЗУМА» — Горгидас ошибается, приписывая эту фразу Эврипиду; в данном случае прав Скаурус — это цитата из трагедии Софокла «Антигона». Она звучит в размышлениях хора о бедах, постигших фиванский царский дом. Однако характеристика двух великих греческих поэтов, которую приводит Горгидас, в целом верна и, скорее всего, восходит к сочинениям Аристотеля.

КОРВУС, Марк Валерий — Об этом герое Галльской войны (350 г. до н.э.) Тит Ливий пишет: «…Выступил перед римлянами галл, отличавшийся ростом и вооружением; стуком копья о щит он добился тишины и вызывает через толмача одного из римлян, чтобы померяться силами с оружием в руках. Был там Марк Валерий, молодой военный трибун… он испросил у консула дозволения, вооружился и вышел на середину… Когда римлянин схватился с врагом, вдруг к нему на шлем уселся, оборотясь к противнику, ворон. Трибун тотчас принял это с ликованием, а затем молитвенно просил: бог, богиня ли послали ему эту птицу, не оставить его доброхотной благосклонностью. И трудно поверить! Птица не только оставалась там, куда села, но всякий раз, как противники сходились, взлетала ввысь и метила клювом и когтями в лицо и глаза врага, покуда тот, в страхе перед таким небывалым чудом, утратив разум, и зрение, и рассудок, не был, наконец, умерщвлен Валерием, а ворон, устремясь на восток, скрылся из глаз… Воинству своему, гордому и явным присутствием, и благоволением богов, Камилл (консул) дает приказ идти в бой, а указывая на трибуна в приметных доспехах, говорит: Вот пример вам, воины; а теперь вокруг сраженного вожака уложите галльские полчища».

Прозвище Валерия — Корвус — означает «Ворон».

КСЕНОФОНТ (ок. 430 — ок. 350 г. до н.э.) — историк и философ, афинян по рождению, лаконофил (сторонник соперника Афин — Спарты) по политическим убеждениям. Ксенофонт широко известен своим «Анабасисом» — историей возвращения на родину из Персии десяти тысяч греческих наемников Кира Младшего.

В юности Ксенофонт был учеником афинского философа Сократа. В 401 г. он идет на службу к сатрапу Малой Азии Киру Младшему, задумавшему свергнуть с персидского престола своего старшего брата Артаксеркса. Спартанцы поддержали Кира, поскольку он помог бы им ослабить Афины, и дали ему значительный отряд под началом Клеарха. Но Кир Младший был убит, военачальники наемников-греков предательски уничтожены. Со страшными трудностями возвращались они к берегам Понта Эвксинского. В «Анабасисе», посвященном этой истории, Ксенофонт описывает трагический поход греческого отряда, в котором сам он участвовал в качестве стратега. Ксенофонт рассказывает, как вел своих людей через горы и реки, среди враждебных чужеземцев, преодолевая холод, несчастья, отчаяние. И когда наконец перед измученными солдатами открылась водная гладь Понта Эвксинского, прозвучал ликующий крик: «Таласса! Таласса!» («Море! Море!»). Об этом эпизоде и вспоминает Марк, когда разведчики принесли известие о том, что армия, идущая навстречу видессианам, — не вражеская, а союзная.

ЛАСКАРИС — легендарный Император Видессоса, который взял штурмом Машиз — столицу Макурана — и обратил в «истинную веру» весь Макуран. Нечто вроде национального героя. Однако впоследствии Видессос не смог удержать завоеваний Ласкариса.

ЛЕГИОН (от латинского слова «ополчение») — см. «Римский боевой порядок».

МАКУРАН — западный сосед Империи Видессос, завоеванный и уничтоженный Каздом.

МАРАГХА — город в Васпуракане вблизи от границы с Каздом, возле которого произошло генеральное сражение между видессианской армией и воинством Казда, закончившееся сокрушительным разгромом Видессоса и гибелью императора Маврикиоса.

МАРИЙ, Гай — консул и полководец. Он происходил из крестьянской семьи, жившей в небольшой деревушке около города Арпина. Не получивший никакого образования и всю жизнь презиравший эллинскую культуру, «которой учат рабы», Марий выдвинулся благодаря своим военным дарованиям и храбрости. В 119 г. до н.э. он был избран народным трибуном. Во время войны против нумидийского царя Югурты он завоевал популярность солдат, а став консулом, Марий начал набирать в легионы всех желающих (раньше в армию принимались только граждане, обладавшие земельной собственностью), обращая внимание лишь на пригодность их к военной службе. Солдат должен был прослужить 16 лет, после отставки ветераны наделялись земельным участком. Кроме того, Марий обещал, что будет делиться с солдатами военной добычей. При этом Марий был сторонником железной дисциплины. Благодаря реформе Мария возникла профессиональная, хорошо обученная и закаленная армия, преданная своему удачливому полководцу. Неудивительно, что сторонником Мария был Гай Филипп — профессиональный военный, ветеран многих битв.

Конфликт между Марием и Суллой, замедливший начало войны с понтийским царем Митридатом (89 г. до н.э.) заключался, коротко говоря, в том, что всадники и народный трибун Сульпиций Руф выдвинули Мария на должность главнокомандующего в походе против Митридата. Сенат же поручил ведение этой войны Сулле. Сулла, уже выехавший к войскам, собрал своих солдат, не желавших лишиться азиатской добычи, повел их на Рим и после непродолжительной осады овладел городом. Марий бежал. Об этом случае вспоминает Марк, обдумывая хитросплетения видессианской политики, которые мешали Маврикиосу начать войну против Казда.

МАШИЗ — столица Казда.

МЕДИОЛАН — город в Северной Италии; в настоящее время на его месте расположен Милан. Родина Скауруса.

МЕТЕПОНТ — город в княжестве Намдален; родина подруги Скауруса, Хелвис.

«МНОГО ЕСТЬ ЧУДЕС НА СВЕТЕ, ЧЕЛОВЕК — ИХ ВСЕХ ЧУДЕСНЕЙ» — цитата из трагедии Софокла «Антигона».

НАКХАРАР — дословно «принц-воин». В Васпуракане — звание военачальника.

НАМДАЛЕН — островное княжество, расположенное к востоку от Видессоса. Многие годы находилось под властью северян — халога, с которыми местные жители смешали свою кровь и от которых переняли многие обычаи. Намдалени — воинственные люди, потомки пиратов. С точки зрения ортодоксальной видессианской веры — еретики. Характерная черта их религии — перенесение правил и эмоций азартной игры с высокими ставками ка извечную борьбу Добра со Злом; отсюда презрительное прозвище намдалени — «игроки».

ОК (Мак Ок) — ирландское божество, сын Дага («доброго бога»), всемогущего повелители потустороннего мира и хозяина котла изобилия. У римлян Мак Ок ассоциировался с Аполлоном. Виридовикс поминает его в трудные минуты как божество, благосклонное к людям.

ПИЛУМ (множ. число ПИЛА) — более легкое, чем хаста, метательное копье. Оно состояло из древка длиной в полтора метра, к которому прикреплен тонкий железный наконечник такой же длины. Орудие это металось во врага примерно с пятнадцати метров и наносило тяжелые раны. Пилум пробивает деревянную доску в три сантиметра толщиной.

ПОЛИБИЙ (ок. 200 — ок. 120 г. до н.э.) — любимый историк Марка Скауруса. Автор «Истории», охватывающий историю Греции, Македонии, Малой Азии, Рима и других стран в период с 220 до 146 г. до н.э. Из 40 книг сохранилось полностью 5, остальные во фрагментах. Поклонник римского государственного устройства.

РАБАН — видессианская провинция, расположенная на границе с Каздом и совершенно разоренная набегами каздов и налоговой политикой администрации Варданеса Сфранцеза. Родина Фостиса Апокавкоса.

РАМНОС — река на западе провинций Видессоса, на которой расположен город Соли.

РИМСКИЙ ЛАГЕРЬ — в плане был похож на италийский город. Для отмежевания лагеря впереди войска шли метаторы (межевщики), и у конечного пункта дневного перехода они отыскивали ровное место, по возможности хорошо снабженное питьевой водой я располагающееся на возвышении. На найденном участке они прежде всего проводили две линии, пересекающиеся под прямым углом, так что пространство лагеря распадалось на четыре ровных квадрата. Главная улица, ведшая через лагерь (виа принципалис) шириной была около ста римских футов (29 м). В середине ее отводилось место для полководца. Под прямым углом виа принципалис пересекала виа преторис. Каждая из главных улиц заканчивалась воротами: виа принципалис — правыми и левыми, виа преторис — преторскими и декуманскими.

По прибытии на отмежеванную площадь лагеря солдаты проводили глубокий ров вокруг лагерного четырехугольника и из выброшенной земли сооружали вал, который укреплялся дерном, фашинником и палисадами. Над валом, в случае нужды, сооружался бруствер, за которым ночью взад и вперед ходили посты. На следующее утро солдаты обыкновенно снимались с лагеря и продолжали путь.

РИМСКИЙ БОЕВОЙ ПОРЯДОК. — Со времени Самнийских войн (IV — III века до н.э.) римляне отказались от тесно сомкнутой фаланги, выстраивая легион тремя рядами, отделенными один от другого определенными промежутками. Первый составляли гастаты (копьеносцы), второй — принципы, третий — триарии. Первыми в бой вступали гастаты. Если они оказывались не в состоянии опрокинуть врага, то постепенно отходили назад, занимая промежутки в рядах принципов. Тогда в бой шли принципы, а гастаты следовали за ним. Если и принципы не добивались в битве успеха, они шаг за шагом отступали к триариям (у римлян была поговорка: «Дело дошло до триариев», т.е. «Пришлось очень туго»). Триарии, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими рядами, быстро смыкали строй и нападали на врага единой сплошной стеной, уже не имея за спиной никакой поддержки. Тит Ливий пишет, что это оказывалось для врагов самым страшным, ведь думая, что преследуют побежденных, они вдруг видят, как впереди внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный.

Фронтовую линию каждого из отрядов стали размыкать на 10 манипул (рот), таким образом легион распадался на 30 манипул. Воины каждой манипулы были объединены значком — сигной.

Общая численность солдат легиона — 4200 человек, отряды гастатов и принципов состояли из 120О человек каждый, и следовательно, в каждой манипуле этих отрядов насчитывалось по 120 человек. Отряд триариев был меньше — 600 человек (по 60 в каждой манипуле). Кроме того, к легиону присоединялись 1200 легковооруженных воинов — рорариев, молодых солдат, не имевших заслуг, которые в бою играли роль застрельщиков.

Перед началом битвы конница прикрывала фланги этого строя. Каждый легион обыкновенно имел 30О всадников. Именно поэтому после разгрома у Марагхи Скаурус с такой охотой соединил остатки легиона с кавалерией катришей.

Легковооруженные рорарии стояли перед фронтом гастатов и открывали бой стрельбой из лука, метая камни или свинцовые пули. После этого они удалялись на фланги или в промежуток между манипулами гастатов.

Во время переходов солдаты ежедневно проходили в среднем 20 римских миль (около 30 километров), причем им приходилось нести оружие, запас хлеба на 17 дней и несколько палисадин. По подсчетам, римский легионер должен был тащить с собой всего около 40 кг. Впоследствии Марий ввел шесты, на которых укреплялись связки багажа («мариевы мулы»).

РИМСКИЕ ОФИЦЕРЫ И УНТЕР-ОФИЦЕРЫ — В качестве штабофицеров под начальством консулов служили военные трибуны, в легионе их было 6 человек. Командиры отдельных манипул, из которых каждая (не в боевом порядке, а в обычной службе) распадалась на две центурии, назывались центурионами. То же звание носил унтер-офицер, стоящий во главе одной лишь центурии. Таким образом, в легионе было 60 центурий различных разрядов. Низшими из шестидесяти был центурион второй центурии десятой манипулы гастатов, высшими — начальник первой центурии первой манипулы триариев.

СЕВАСТОС — титул в Империи Видессос, соответствующий премьер-министру.

СЕВАСТОКРАТОР — титул ближайшего родственника императорской семьи в Видессосе; его носил брат Императора Туризин Гаврас.

СКИМИТАР — кривой восточный меч.

СКУТУМ — высокий римский щит полуцилиндрической формы.

СОЛИ — город на западе Видессоса, расположенный на берегу реки Рамнос. Когда-то этот город служил передовым постом на границе с Макураном, но потом был оставлен. Новая Соли была выстроена неподалеку от оставленной и, как многие видессианские города, не имела крепостных стен. Во время набегов Казда беззащитная Соли была разграблена до основания.

СПАФАРИОС — букв. «носитель меча»; видессианский чиновник.

СТОИЦИЗМ — греческая философская школа, основанная Зеноном (300 г. до н.э.). Этическая часть ее основана на стремлении полностью отказаться от всего, что не целиком зависит от человека. Для счастья хватит одной добродетели, это высшее и единственное благо, все остальное ненужно и неважно. Помимо добродетели и порока все остальное выступает как безразличие. Богатство, красота, здоровье, даже жизнь — обладание ими не приносит счастья человеку порочному, отсутствие их не делает несчастным человека добродетельного. Однако стоики не отрицали внешних благ. Если они у тебя есть — пользуйся, при условии, что они не мешают добродетели и ни в коем случае не ставь их целью в жизни. Источником зла стоики считали страсти, т.е. влечения, переходящие меру. Страсти вытесняются разумом.

Этика стоиков сурова и оптимистична, по их представлениям, благо есть и оно достижимо.

Внешне отличительными чертами последователей этой школы стали настойчивость, спокойствие, умение смело и без жалоб переносить лишения, боль и невзгоды и принимать людей такими, как они есть.

СФРАНЦЕЗЫ — старая династия видессианских императоров. Последний ее представитель, Стробилос Сфранцез, свергнут с престола военачальником Маврикиосом Гаврасом.

ТАТАГУШ — каганат, расположенный на востоке от Империи Видессос.

ФЛАМИНИН, Тит Квинкций — дипломат и полководец. Во время II Македонской войны возглавил римскую армию (198 г. до н.э.). Решительная битва между римлянами и македонянами произошла в Фессалии в холмистой меткости при Киноскефалах. Потерпев поражение, Филипп V Македонский начал переговоры о мире.

ФУСТУАРИУМ — жесткое наказание в римской армии. Осужденного избивали дубинками или палками и в конце концов легионеры насмерть забивали собственного товарища камнями.

ХАБРИС — сумасшествие, одержимость.

ХАЛОГА — северная провинция Империи Видессос. Халога — фаталисты, им не чужд мистический взгляд на судьбу, которую они понимают, скорее, как неизбежность смерти, а не предопределенность дальнейших событий жизни. В Видессосе халога, известные своим мужеством и справедливостью, составляли личную охрану Императора, ядро гвардии.

ЭДУЛ — племя в Южной Галлии. Местная знать этого племени в борьбе со своими соплеменниками и другими кланами искала помощи Рима, что впоследствии облегчило завоевание Галлии.

ЭПАРХ — административная должность в Риме и Греции, соответствующая губернатору города или провинции.

ЭПОНА — кельтская богиня, имя которой обычно связывают с культом лошади. Изображалась в виде лошади, или в виде женщины, стоящей на спине лошади.

Император для легиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗОЛОТАЯ МОНЕТА

1

Римляне уходили все дальше на восток от места рокового сражения, где Император потерял свою жизнь. Путь их был долгим и мучительным. Стояло жаркое лето, и земля, по которой они шли, была сухой и горячей. Впереди перед ними появлялись и исчезали миражи. Озера предательски обещали воду и так же быстро пропадали в воздухе, как и возникали, и вместо глубоких водоемов перед римлянами снова была только растрескавшаяся грязь и песок.

Конные отряды каздов постоянно крутились рядом и шли по их следам, готовые растерзать отставших. Скаурус все еще держал в мешке отрубленную голову Маврикиоса Гавраса – единственное доказательство того, что Император действительно погиб. Думая о хаосе, в который может погрузиться Видессос после смерти Императора, он решил, что лучше всего сумеет таким образом удержать фальшивых претендентов на престол, если им вздумается назвать себя Маврикиосом. Подобное уже случалось, и у трибуна были основания полагать, что и в Видессосе найдутся проходимцы и авантюристы, которые будут любыми путями рваться к власти.

– Какая жалость, что меня не было рядом, когда этот паук Авшар принес тебе свой трофей, – сказал Виридовикс Скаурусу. Его латинская речь звучала мягко, окрашенная певучим кельтским акцентом. – Я бы тоже бросил ему хороший подарок.

В полном соответствии с жестокими обычаями своего народа, кельт все еще носил на поясе отрубленную голову врага. В другое время Марк возмутился бы подобным варварством, но теперь он слишком устал, чтобы спорить.

– Да, неплохо было бы тебе оказаться рядом.

– Ублюдку-колдуну это дало бы некоторую пищу для размышлений, – вмешался Гай Филипп. Обычно старший центурион готов был пререкаться с Виридовиксом по любому поводу, но сейчас их объединяла ненависть к князю-колдуну.

Марк поскреб заросший густой щетиной подбородок. Как и большинство римлян, он привык аккуратно бриться в этой земле бородачей, но в последнее время у него не было ни одной свободной минуты. Он выдернул из усов волос, и тот блеснул золотом в лучах солнца. Хотя трибун был родом из Медиолана, что находился в Северной Италии, в его жилах, несомненно, текла кровь северян-варваров. В армии Цезаря в Галлии над ним часто подшучивали, утверждая, что внешностью он очень смахивает на кельта. Видессиане нередко принимали его за халога, многие солдаты-наемники из этой страны променяли свою холодную родину на Видессос, где несли службу.

Горгидас работал неутомимо, перевязывая раненых, меняя повязки и раздавая мази и те немногие лекарства, которые еще сохранились в его аптечке. Несмотря на то что и сам он был ранен, смуглый худощавый грек старался забыть о своей боли, чтобы облегчить страдания других.

Защищенные легкой кавалерией катришей, легионеры шли на восток, к городу Клиат. Они старались идти как можно быстрее, во движение их сильно замедляли раненые.

Если бы Марк находился на территориях, подвластных Риму, он продвигался бы к северо-западу, чтобы присоединиться к правому флангу разбитой имперской армии. Это имело стратегический смысл, так как часть армии, возглавляемая Туризином, братом Императора (нет, теперь уже самим Императором!), отступила с поля боя в полном порядке. Но в Видессосе Марк был не просто офицером легиона с обычными для военного трибуна обязанностями, он был наемником. И ему приходилось учитывать, что семьи легионеров проделали путь из столицы в Клиат и остались в этом васпураканском городе, служившем базой для армии Императора в последней, роковой для Маврикиоса военной кампании. Римляне могли не подчиниться приказу, если бы трибун решил отступать, не заходя в Клиат. А в Клиате на его отряде повиснут сотни беженцев, хватаясь за него, как утопающие за обломки корабля. Впрочем, несмотря на стратегическую целесообразность, он и не думал отдавать такого приказа, поскольку Хелвис, носившая под сердцем его дитя, тоже осталась в Клиате.

Неизвестность и неопределенность мучили легионеров не меньше, чем налеты каздов. Насколько было известно Скаурусу, завоеватели вполне могли взять штурмом Клиат и перебить или захватить в рабство всех, кто находился в городе. Даже если этого еще не произошло, в город уже, вероятно, прибыли беженцы и сообщили горькую весть о катастрофе, постигшей видессианскую армию. И одной этой новости было довольно, чтобы население города двинулось на восток, а это, возможно, еще опаснее, чем оставаться за стенами Клиата. Марк все время думал о том страшном, что могло случиться с его женой: Хелвис погибла, Хелвис в плену у каздов, Хелвис с трехлетним Мальриком пробирается на восток через враждебные земли… Не говоря уже о том, что она была беременна…

Когда до Клиата оставалось не более одного дня пути, к трибуну подъехал конный разведчик.

– С востока к нам приближается всадник, – доложил он. Его жесткий катришский акцент был очень необычен, и Марк с трудом понимал его, видессианский язык трибуна и без того был далек от совершенства.

– С востока? Одиночный всадник?

Катриш развел руками.

– Судя по всему, да. Он был очень встревожен и укрылся, как только увидел нас. Я думаю, это васпураканин.

– Неудивительно, что он испугался. Издали вы очень похожи на каздов.

Захватчики грабили и жгли Васпуракан уже много лет, и местные жители ненавидели даже их внешний облик. Предки катришей произошли от таких же кочевников, что и казды, и несмотря на то что катриши переняли многие обычаи видессиан, выглядели они похожими на своих сородичей.

– Доставь его сюда в целости и сохранности, – распорядился Марк. – Любой, кто настолько дерзок, чтобы двигаться на запад, в то время как все бегут на восток, должен иметь для этого важные причины. Возможно, он спешит к нам с вестями из Клиата, – добавил трибун, и внезапно в его душе поднялась горячая волна надежды.

Катриш радостно гикнул, махнул рукой и поворотил своего коня.

Скаурус не ожидал, что разведчик вернется так скоро: тому, кто одет в козьи шкуры и кожаную куртку кочевника, будет нелегко убедить васпураканина в дружеских намерениях. Трибун не мог скрыть удивления, увидев рядом с возвращающимся катришем еще одного всадника – даже на расстоянии он узнал знакомую фигуру васпураканина. Однако, прежде чем Марк успел что-либо сказать, Сенпат Свиодо радостно закричал и пришпорил лошадь.

– Неврат! – воскликнул васпураканин. – Ты что, сошла с ума, что разъезжаешь одна по этим диким местам?

Всадник соскочил с коня и обнял Свиодо. Катриш уставился на них в изумлении, челюсть его отвисла. В просторной походной одежде, в кожаной треугольной васпураканской шапке, скрывшей длинные черные волосы, Неврат была удивительно похожа на молодого воина, и выдать ее могло разве что отсутствие бороды. На поясе девушки висела кривая сабля, из-за спины выглядывал лук и колчан со стрелами.

Сенпат Свиодо быстро заговорил с женой на своем гортанном языке, и они двинулись навстречу легионерам. Катриш следовал за ними, изумленно качая головой.

– Твой разведчик отнюдь не глуп, – по-видессиански сказала Неврат, поравнявшись со Скаурусом. – Сначала я приняла его за казда, хотя он и кричал: «Друзья!» Тогда он крикнул: «Римляне!», и я сразу поняла, что он и вправду не шакал с запада.

– Я рад, что ты доверилась ему, – ответил Марк. Трибуну нравилась живая, горячая девушка, и он был не одинок в дружеском чувстве к ней – многие римляне приветствовали ее криками, узнав, кто она такая. Неврат радостно улыбнулась, открыв в улыбке белые зубы, а Сенпат Свиодо прямо-таки лучился от радости, видя свою возлюбленную рядом. Вопрос, который он задал, у многих вертелся на языке, в том числе и у трибуна.

– Во имя Фоса, Неврат, почему ты оставила Клиат? Неужели город пал?

– Когда я вчера вечером отправилась в путь, он еще держался, – ответила она.

Из уст стоявших рядом римлян вырвался крик облегчения, но лица их помрачнели, когда девушка добавила:

– В городе все словно с ума посходили, такого я еще не видела.

Гай Филипп кивнул, будто услышав подтверждение своих мыслей:

– Все были в панике, когда до вас дошла весть о разгроме, не так ли?

Ветеран выглядел невозмутимым: побед и поражений он видел больше чем достаточно, и последствия их были ему известны.

Римляне окружили Неврат, расспрашивая ее о своих женах и семьях, на что та отвечала:

– Когда я уезжала из города, у них все было благополучно. Большинство ваших подруг – разумные женщины и, думаю, они найдут в себе достаточно мужества, чтобы удержаться от бегства.

– Неужели из города бегут? – спросил Скаурус и вздрогнул.

Неврат поняла причину его страха и быстро успокоила трибуна:

– Марк, Хелвис знает, что такое война. Она просила меня сказать тебе, что останется в Клиате до того, как первый казд перевалит через крепостную стену.

Марк благодарно кивнул, боясь даже заговорить. Неожиданно он почувствовал, что словно стал выше ростом, когда тяжелый груз неизвестности свалился с его плеч. Теперь он знал, что Хелвис в безопасности, по крайней мере, на настоящий момент.

Неврат доставила приветы и другим римлянам.

– Где Квинт Глабрио? – спросила она.

Младший центурион стоял слева от Неврат. Как всегда спокойный и невозмутимый, он не лез с вопросами, и его мудрено было заметить среди шумных легионеров. Услышав свое имя, он сделал шаг к девушке, и та засмеялась от неожиданности:

– О, прошу прощения. Ваша подруга, Дамарис, также просила передать, что будет ждать вас в городе.

– Муниций, – продолжала Неврат деловым тоном, – ваша Ирэн сказала, что ей уже лучше и она немного прибавила в весе.

– Я очень рад, – ответил бородатый легионер. После недели тяжелого похода щетина на его щеках превратилась в густую бороду.

Неврат повернулась к Марку. На мгновение в ее глазах мелькнуло странное выражение.

– У Хелвис нет такой же вести для тебя, мой друг. Румянец почти не появляется на ее лице.

– Но с ней все хорошо? – спросил он тревожно.

– Да, она в полном порядке, особых причин для волнения нет.

Неврат так долго говорила легионерам утешительные слова, рассказывая им об оставшихся в Клиате, что в конце концов кто-то из римлян спросил:

– Если все так хорошо, то почему же люди бегут из города?

– Все не так хорошо, – просто ответила она. – Помните, те вести, что я вам привезла, исходят от людей, у которых достаточно силы воли и мужества, чтобы понять, что я могу найти вас, что они снова встретятся с вами, если останутся в городе. Многие, однако, вылеплены из другого теста. Они бегут, как зайцы, с того дня, как Ортайяс Сфранцез прискакал с криками, что все потеряно.

Проклятия и гневные выкрики встретили упоминание о предателе-военачальнике. Это он командовал левым крылом видессианской армии, и это его трусливое бегство превратило планомерное отступление в катастрофу. Неврат кивнула, полностью разделяя мнение разгневанных римлян. Она не видела Ортайяса со дня битвы, но зато была в Клиате. Девушка презрительно сказала:

– Он оставался в городе только для того, чтобы сменить павшую лошадь, и на другой же день, рано утром, снова помчался на восток. Ну и черт с ним, от него и так не было никакой пользы.

– Ты абсолютно права, девочка, – подтвердил Гай Филипп. Солдат-профессионал с головы до ног, он всегда смотрел в корень дела и потому спросил: – По дороге сюда не видела ли ты каздов? Что ты думаешь о положении наших войск?

– Врагов слишком много. И чем дальше на восток, тем больше, но в их ордах нет никакого порядка. Они преследуют беглецов, как лягушки мух – хватают всех, кто двигается. Единственное, что их сплачивало, была армия Видессоса, но разбив ее, они разом утратили всякую дисциплину и, разбившись на разбойничьи шайки, двигаются дальше, к плодородным равнинам и к Видессосу, рассчитывая перейти Бычий Брод, пока его никто не защищает.

Марк подумал о западных провинциях, которые прежде были такими зелеными и плодородными, а сейчас уже; верно, разорены кочевниками. Мирные поля сожжены, города, не имеющие крепостных стен, превращены в руины, пастбища вытоптаны, дымящиеся алтари залиты кровью жертв темного Бога каздов – Скотоса… Пытаясь найти хотя бы одно светлое пятно в этой печальной картине, он повторил вопрос Гая Филиппа:

– Что происходит с имперскими войсками?

– Большинство из них разбиты, как и Ортайяс. Я видела казда, который один преследовал целый отряд кавалеристов, крича в спину беглецам и издеваясь над их трусостью. Другой казд пытался преследовать меня, но мы потеряли друг друга в каменистых холмах. – Ужас двух страшных часов погони Неврат сжала в одну короткую фразу и закончила: – Остатки отрядов намдалени были в полном порядке, и большинство из них находились на расстоянии конного перехода от каздов.

– Охотно этому верю, – согласился Виридовикс. – Они прирожденные воины, закаленные и крепкие, как гвозди.

Римляне одобрительно загудели, соглашаясь с ним. Воины с островного княжества Намдален были в глазах Видессоса еретиками, к тому же, слишком гордыми, но сражались они так хорошо, что Империя охотно нанимала их на службу.

– Видела ли ты Туризина Гавраса? – спросил Скаурус. Он снова подумал о войсках брата погибшего Императора.

– Севастократор? Нет, я не видела его и ничего о нем не слышала. А что, Император и правда погиб? Об этом болтал Ортайяс.

– Правда. – Марк не стал вдаваться в детали и не упомянул о страшном доказательстве гибели Маврикиоса.

Горгидас обратил внимание на одну деталь, ускользнувшую от внимания трибуна.

– Но как Ортайяс узнал о смерти Маврикиоса? Он был так далеко от Императора, что не мог видеть его гибели.

Римляне злобно зарычали при одной только мысли об этом.

– Вероятно, он так надеялся на это, что принял желаемое за действительное, – предположил Квинт Глабрио. – Люди часто верят в то, во что они хотят верить.

Это было очень похоже на Глабрио – объяснить происшедшее слабостями человеческой природы. Марк, делавший в свое время карьеру в родном Медиолане, был более искушен в политике и потому нашел более правильное и не слишком утешительное предположение. Ортайяс Сфранцез принадлежал дому, который сам по себе был частью Империи. Его дядя, Севастос – премьер-министр Видессоса – был главным политическим соперником Маврикиоса, и следовательно…

Гай Филипп оборвал размышления Скауруса властно и требовательно:

– По-моему, мы слишком долго болтаем. Чем раньше будем в Клиате, тем лучше. Там мы сможем сделать нечто более полезное, чем попусту молоть языками.

– Дай хоть немного передохнуть, а? – сказал Виридовикс, вытирая ладонью взмокший от жары лоб. – Ты забываешь, что далеко не все здесь из бронзы выкованы, чтобы обходиться без сна, как тот гигант, о котором говорил грек.

Он вопросительно взглянул на Горгидаса, и тот подсказал:

– Талос.

– Во-во, – согласился кельт весело. Он был возбужден и полон энергии, но старший центурион, да и остальные римляне, превосходили его в выносливости и выдержке.

Несмотря на стоны Виридовикса, Марк решил, что прав Гай Филипп, считавший, что двигаются они недостаточно быстро. Многие раненые в отряде шли сами, более тяжелых приходилось нести на носилках. Если Клиат еще держится, римляне должны добраться до него, прежде чем кочевники бросятся его штурмовать. Гарнизон города не велик, и, безусловно, боевой дух его сильно подорван вестями о разгроме.

Мысли трибуна приняли новое направление, и он спросил Неврат:

– Еще один вопрос, прежде чем мы выступим: что слышно об Авшаре?

Скаурус был уверен, что князь-колдун пытался собрать бесшабашных кочевников и направить их на штурм города. Но девушка отрицательно покачала головой.

– Абсолютно ничего, как и о Туризине. Любопытно, не правда ли?

Неврат знала войну не понаслышке, видела, как казды с боями входили в Васпуракан, и ей не составляло труда следить за ходом мысли трибуна.

Когда сумерки начали сгущаться, римляне и их соратники – беглецы из различных видессианских отрядов – находились на расстоянии дневного перехода от Клиата. Постоянно ожидая нападения каздов, они, как обычно, разбили хорошо укрепленный лагерь – римские оборонительные сооружения уже неоднократно выручали отряд из беды. Солдаты сновали взад и вперед, выкапывали рвы, возводили земляные насыпи и палисад. Кожаные палатки на восемь человек каждая выстроились внутри укреплений аккуратными рядами. Легионеры показывали видессианам, как правильно возводить укрепления и ставить палатки, следили за тем, чтобы работы выполнялись без ошибок. Гай Филипп, который хотел быть в этом уверен, носился по лагерю, вникая в каждую мелочь и ругая кочевников на чем свет стоит. Постепенно благодаря усилиям старшего центуриона среди легионеров стал восстанавливаться порядок. Новички, вместо того чтобы болтаться без цели, заполняли бреши в манипулах, занимая место погибших римлян.

Скаурус одобрил действия своего офицера:

– Первый шаг к тому, чтобы превратить их в легионеров, ты сделал.

– Это как раз то, что я задумал, – кивнул Гай Филипп. – Некоторые из них сбегут, но немного времени и терпения, и из оставшихся мы кое-что слепим. Когда у тебя в строю хорошие солдаты, это всегда дает себя знать.

Сенпат Свиодо подошел к Марку, насмешливо улыбаясь одними глазами:

– Я надеюсь, ты не станешь возражать, если моя жена проведет ночь в моей палатке внутри лагеря?

Он низко поклонился, как бы покорно ожидая ответа. Скаурус покраснел. Когда видессианская армия выступала из столицы, он следовал римскому правилу – не допускать женщин в палатки, где жили его солдаты. Из-за этого Сенпат и Неврат всегда разбивали свою палатку за пределами лагеря, предпочитая общество друг друга безопасности. Но сейчас…

– Разумеется, – ответил трибун. – После того, как мы достигнем Клиата, рядом с ней будет множество подруг.

Он не сказал: "если мы достигнем Клиата…", хотя подумал именно так.

– Отлично, – Сенпат внимательно посмотрел на трибуна. – После этого ты сможешь немного отдохнуть, верно?

– Я полагаю, что да, – вздохнул Марк, и сожаление в его голосе было таким очевидным, что оба рассмеялись.

Что, видимо, наши жены и подруги будут всегда и везде сопровождать нас, подумал трибун. Еще один шаг к тому, чтобы стать офицером наемного отряда. Он посмеялся сам над собой, на этот раз беззвучно. В Империи Видессос он может быть только наемником, и ему уже пора привыкать к этому.

Вокруг Клиата каздов было, как мух, полным-полно, и последний день перехода превратился в сплошное сражение. Однако сам Клиат, к большому удивлению Скауруса, не был осажден врагами, и римлянам даже не особенно мешали войти в город. Как справедливо заметила Неврат, кочевники, опьяненные победой, забыли собственных вождей, которые привели их к этому триумфу. Это было большой удачей, поскольку Клиат не смог бы выдержать настоящего штурма. Марк ожидал увидеть на стенах города сотни копейщиков, но встретила их всего лишь горстка людей. В ужасе трибун уставился на ворота, которые даже не были закрыты.

– Что же тут странного? – жестко спросил Гай Филипп. – Из города бежит столько людей, что каздов собьют с ног, если они попытаются войти внутрь.

Серо-коричневое облако пыли стлалось далеко на восток – печальный флаг армии беглецов. В городе многие поддались панике. Толстые торговцы и маркитанты, которые несмотря на смрад безошибочно чуяли запах денег, предлагали за бесценок свои товары любому, кто желал их купить, – удирать сподручнее налегке. Поодиночке и группами солдаты бродили по кривым улочкам и аллеям города, выкрикивая имена друзей и возлюбленных в надежде, что им ответят.

Печальное зрелище представляли женщины, столпившиеся у западных ворот. Одни продолжали на что-то надеяться, ожидая воинов, погибших в сражении. Другие, потеряв всякую надежду увидеть своих мужей, надели свои последние драгоценности и лучшие платья, предлагая себя любому солдату, который вывел бы их из города и доставил в безопасное место.

Катриши вошли в Клиат первыми. У большинства из них не было здесь семей, так как они начали службу Видессосу с этой кампанией, оставив жен и подруг на своей лесистой родине.

Трибун миновал крепко сложенную каменную арку и окованные железными полосами двери, закрывавшие западные ворота. Он взглянул вверх сквозь бойницы и покачал головой. Где же лучники, сулящие смерть любому подступившему к городу захватчику? Где котлы с кипящим маслом и свинцом? Скорее всего, с горечью подумал он, офицер, отвечающий за охрану стен, сбежал, и никому не пришло в голову занять его место.

Вскоре, однако, все мысли Скауруса о городе и обороне испарились и осталась одна только Хелвис, которая крепко прижимала его к себе, плача и смеясь одновременно.

– Марк! О Марк! – повторяла она, покрывая нежными поцелуями его щетинистое, огрубевшее в походе лицо. Муки ожидания и неопределенности кончились.

Другие женщины, плача от радости, бежали навстречу своим мужьям, чтобы обнять их. Три красивые девушки бросились к Виридовиксу, но внезапно остановились в замешательстве и неприязненно посмотрели друг на друга, сообразив, что бегут к одному и тому же мужчине.

– Я лучше встречу вооруженных каздов, чем попаду в такой переплет, – заявил Гай Филипп, но Виридовикс даже глазом не моргнул. С полной невозмутимостью великан-кельт обнимал, целовал и говорил нежные слова всем трем красавицам одновременно. Его неотразимое обаяние, завоевавшее каждую из них в отдельности, теперь распространилось на всех трех, как щедрое солнечное тепло.

– Это, черт побери, просто нечестно, – завистливо пробормотал Гай Филипп. Он не пользовался успехом у женщин, и одна из причин этого была в том, что старший центурион относился к ним лишь как к объекту наслаждения и не пытался скрывать это.

– Римляне! Римляне! – раздавались со всех сторон радостные крики.

Начавшись у западных ворот, клич этот прокатился по городу еще до того, как последний легионер вошел в Клиат.

Женщины римлян радостно бросились к солдатам, и было немало счастливых встреч и объятий. Но многие узнали, что мужья их уже никогда не вернутся назад. Одним об этом сказали солдаты, другие догадались сами, не увидев своих близких в строю. Немало было также римлян, которые напрасно вглядывались в лица, выискивая в возбужденной толпе своих подруг. Они мрачнели, хмурились, и тоска их становилась сильнее при виде радости товарищей.

– Где Мальрик? – спросил Марк у Хелвис. Ему пришлось кричать, чтобы она могла его услышать.

– Он с Ирэн. Вчера я сидела с ее двумя дочками, пока она стояла у ворот. Мне нужно идти к ней и сказать, что ты пришел.

Скаурус все еще не мог выпустить жену из своих объятий:

– Об этом уже, наверно, весь город знает. Побудь со мной еще минуту.

Он вдруг поразился тому, что принимал красоту Хелвис как нечто само собой разумеющееся и перестал замечать ее в то время, пока они били вместе. Увидев ее вновь после разлуки и перенесенных опасностей, Марк словно в первый раз увидел жену. Черты ее не были точеными, как у статуи, чем часто отличались лица видессианских женщин. Хелвис была дочерью Намдалена, со вздернутым носиком и довольно крупными чертами, но глаза ее были глубокого голубого цвета, рот чувственным, а сложению могла позавидовать сама Афродита. Беременность еще не успела изменить ее стройную фигуру, но на лице уже сияла улыбка матери, ожидающей ребенка.

Нежно и медленно трибун поцеловал жену и повернулся к Гаю Филиппу:

– Всем холостым легионерам оставаться на месте, остальные пусть ищут своих жен, и да помогут Боги их поискам. Дай им… – он поглядел на солнце, – два часа, а затем пошли сотню самых надежных солдат привести всех, кто будет достаточно глуп, чтобы решить остаться в городе.

Усмешка на лице центуриона была достаточно сурова, чтобы любой, собравшийся дезертировать, подумал дважды, прежде чем решиться на этот шаг.

– Мы можем использовать в патрулях катришей, – предложил Гай Филипп чуть погодя.

– Неплохая мысль, – кивнул Марк. – Пакимер! – позвал он, и командир всадников из Катриша подъехал на своей низкорослой выносливой лошадке. Скаурус объяснил ему, какая помощь понадобится, подчеркнув, что это не приказ, а просьба. Катриши были их добровольными соратниками, товарищами римлян по оружию и не состояли под командой Скауруса.

Лаон Пакимер задумчиво поскреб подбородок. Как и все его соплеменники, он отрастил усы и густую бороду, хорошо скрывавшую пятна оспин на его лице. После долгого размышления катриш сказал:

– Я сделаю это при условии, что все патрули будут объединенными. Если кто-нибудь из твоих солдат начнет буянить и нам придется заехать ему по башке, я хотел бы, чтобы в случае необходимости рядом были и твои люди. Свалку всегда легче предотвратить, чем остановить, когда она уже в разгаре.

И снова Марк ощутил симпатию к холодному и деловитому подходу катриша. В широких кожаных штанах и пропитанной потом шапке из лисьего меха, он выглядел как обычный кочевник, но его народ научился ловкости и здравому смыслу с тех пор, как каморские предки затопили степи Пардрайи и освободили эту провинцию, отвоевав ее у Видессоса восемьсот лет назад. Катриши походили на старое хорошее вино в дешевых глиняных кувшинах, качество которого было легко проглядеть на шумном пиру.

Трибун приказал букинаторам трубить сигнал «внимание» и, когда легионеры замерли, отдал необходимые распоряжения, добавив под конец:

– Некоторые из вас могут подумать, что легко отобьются от отряда. Предположим, вас никто не станет ловить. Надеюсь, нет нужды напоминать вам, что происходит за этими стенами. Подумайте, долго ли дезертиры будут наслаждаться свободой.

Наступило долгое многозначительное молчание – солдаты обдумывали слова своего командира, а затем Гай Филипп рявкнул:

– Разойдитесь!

Пары разбрелись по городу, неженатые солдаты остались дожидаться возвращения товарищей. Некоторые из них, решив, что неплохо бы окончательно или на некоторое время изменить свой холостяцкий статус, пошли к воротам, где все еще стояли женщины. Гай Филипп вопросительно взглянул на трибуна, но Марк только пожал плечами. Пусть легионеры получат хоть немного тепла и ласки, пока это возможно.

– Муниций, – сказал он, – ты не возражаешь, если тебе придется пойти со мной и Хелвис? Ирэн присматривает за Мальриком.

Легионер улыбнулся.

– Разумеется. Когда трое пострелят носятся как угорелые, мое появление будет очень кстати, я могу помочь с детьми.

Марк хмыкнул и перевел их разговор Хелвис. Между собой его солдаты в основном говорили по-латыни, она же знала только два-три слова на этом языке.

– Ты даже не представляешь, насколько это будет кстати, – сказала Хелвис Муницию.

– О, я знаю это очень хорошо, – ответил тот по-видессиански. – На маленькой ферме я был старшим среди восьми братьев и сестер, не считая двоих, которые умерли совсем крохами. Я до сих пор не понимаю, когда моя мать находила время для сна.

Несмотря на тяжелые времена, кое-что в Клиате осталось неизменным. Проходя через рыночную площадь, Хелвис, Марк и Муниций распугивали стаи воробьев, ворон и голубей, которые, громко чирикая, копошились у лотков с зерном. Уверенные, что их не тронут, птицы совсем не боялись людей.

– Скоро они на горьком опыте убедятся в своей ошибке, – сказал Муниций, обходя голубя, чтобы не наступить на него. – Если город будет осажден, в первые несколько дней жители испекут немало пирогов с начинкой из птичьего мяса. После этого птицы не подпустят к себе людей ближе чем на пятнадцать шагов.

Бродяги и нищие все еще толпились на краю рынка, хотя наиболее здоровые и крепкие из них уже исчезли искать пристанища в более безопасном месте. Широким жестом Муниций подал милостыню тощему седобородому мужчине, у которого не было левой ноги. Калека стоял у раскрытой двери таверны.

– Ты дал ему золотой? – с удивлением спросил Марк, когда увидел, что солдат достал маленькую монетку вместо большой бронзовой, которые чеканили в Видессосе.

– Эти так называемые деньги, выпущенные чертовым Императором-чиновником Стробилосом, ничего не стоят, так много в них меди.

Дед Ортайяса – Стробилос – был Императором, пока Маврикиос Гаврас не сбросил его с трона четыре года назад. Монеты, выпущенные при его правлении, были настолько плохими, что побили все рекорды фальшивомонетчиков – «золотые» Стробилоса стоили чуть больше медяка. Муниций бросил калеке монету, и тот подхватил ее на лету. Настоящее это было золото или нет, но такая милостыня была более щедрой, чем ему обычно подавали. Нищий наклонил голову и поблагодарил римлян – в его видессианской речи слышался сильный васпураканский акцент. После этого он спрятал монету за щеку и направился в ближайшую винную лавку.

– Надеюсь, старик повеселится на славу, – сказал Муниций. – Похоже, он не слишком-то крепок.

Скаурус внимательно посмотрел на легионера. Муниций всегда напоминал ему Гая Филиппа, посвятившего всю свою жизнь армии и приобретшего за годы службы несколько однобокий взгляд на жизнь. Однако у молодого легионера не было многолетнего опыта, который позволял старшему центуриону оценивать вещи трезво, без преувеличений, и эта реплика мало походила на то, что говорил Муниций обычно.

– Если ты хочешь увидеть Ирэн так же сильно, как она тебя, – с улыбкой обратилась Хелвис к Муницию, – то ваша встреча и правда будет счастливой. Она все время говорит только о тебе.

Темнобородое крестьянское лицо Муниция расплылось в улыбке, скрасившей его жесткое выражение.

– Правда? – спросил он с непривычной застенчивостью в голосе, удивленный, как пятнадцатилетний мальчишка. – Последние несколько месяцев я много думал о том, какое это счастье – остаться в живых.

И он умчался к Ирэн в маленький дом, где они с Хелвис снимали комнату. Марк понял, откуда у Муниция этот внезапный всплеск добрых чувств к людям. В своем роде Марк даже немного завидовал ему. Хелвис была прекрасной женщиной, пылкой и страстной, чудесным, умным другом, но трибун не ощущал в себе той волны счастья, которая захлестывала Муниция. Конечно, он тоже был счастлив, но совсем по-другому. Ну что ж, сказал он сам себе, тебе уже перевалило за тридцать, а Муницию едва исполнилось двадцать два года. Но только ли в возрасте дело, или я просто более холоден от природы? Он был достаточно честен, чтобы признаться в том, что не знает точного ответа.

Ключи от дома висели на шее у Хелвис на тонкой цепочке. Она быстро вставила ключ в скважину, дверь открылась, и им навстречу выбежал Мальрик:

– Мама! Мама! – Он обнял мать за талию. – Здравствуй, папа! – добавил он, когда мать подняла его и подбросила в воздух.

– Здравствуй, сынок. – Марк взял мальчика из рук Хелвис.

– Ты привез мне голову казда, папа? – спросил Мальрик, напоминая о своей просьбе, высказанной в тот день, когда армия выступала из Клиата.

– Ты должен спросить об этом у Виридовикса, – ответил трибун.

Муниций громко расхохотался:

– У тебя растет воин!

Голос легионера разнесся по всему дому, и через мгновение в дверях появилась Ирэн, невысокая плотная видессианка, едва доходившая Муницию до плеча. Она бросилась на шею мужа и так крепко обняла его, что он едва устоял на ногах.

– Спокойней, спокойней, милая! – Муниций осторожно отстранил ее, заглянул ей в глаза. – Если я сожму тебя так крепко, как мне хочется, ребенок выскочит на свет раньше времени.

Он провел огрубевшей ладонью по ее щеке.

– С тобой все в порядке? – взволнованно спросила Ирэн. – Ты не ранен?

– Нет, это всего лишь царапина. Ты понимаешь, я…

Марк сухо кашлянул.

– Боюсь, с этим придется подождать. Ирэн, зови своих девочек и упакуй все, что нужно взять в дорогу – чтобы идти налегке. Мы уйдем из города до заката.

Муниций жалобно взглянул на трибуна, однако он был слишком хорошим солдатом, чтобы позволить себе возражать. Он ожидал, что запротестует Ирэн, но жена легионера только сказала:

– Я готова к этому уже несколько дней. Он, – женщина сжала руку Муниция, – он знает, как путешествовать налегке, и я сделала все возможное, чтобы научиться этому.

– И я тоже, – сказала Хелвис, когда Марк повернулся к ней – Я прожила с тобой достаточно, чтобы знать, как ты ненавидишь все, что висит за спиной у твоих солдат. Но почему ты терпеть не можешь вьючных лошадей и телеги с припасами – этого я никогда не пойму.

Воины ее родины сражались на конях и чувствовали себя в пути как рыба в воде. Римляне же были традиционными пехотинцами.

– Чем менее армия обременена лишним грузом, тем лучше она сражается. На примере каздов это видно очень хорошо. Но теперь нам совсем не помешают лошади и телеги, поскольку с нами будет много женщин и детей. Как ты думаешь, сможет ли Клиат предоставить нам повозки?

Ирэн отрицательно покачала головой, а Хелвис пояснила:

– Еще вчера это было возможно, но прошлой ночью сюда пришел Аптранд со своим отрядом и забрал почти всех лошадей из тех, что еще оставались. Он направился к югу на рассвете.

Скорее всего, подумал Марк, офицер намдалени направился к Фанаскерту, чтобы воссоединиться со своими товарищами, оставшимися в гарнизоне этого города. С его точки зрения, это было логично, солдатам Княжества лучше держаться вместе в такое тяжелое время. Аптранду, вероятно, было безразлично (а может быть, он просто не обратил на это внимания), что его поход в сторону от приближающихся каздов открывает захватчикам дорогу для вторжения в Видессос. Наемники всегда заботились прежде всего о себе, а потом уже о тех, кто их нанял. Но ведь и я тоже, подумал трибун, и я тоже…

Погруженный в свои мысли, он пропустил слова Хелвис мимо ушей.

– Прости, ты что-то сказала?

– Я сказала, что нам, вероятно, тоже надо двигаться в этом направлении.

– Что? Нет, конечно же, нет. – Слова сорвались с его губ прежде, чем он вспомнил, что брат Хелвис Сотэрик тоже был в гарнизоне Фанаскерта.

Хелвис сжала рот, и ее глаза опасно сузились.

– Но почему? Я слышала, Аптранд и его солдаты стояли насмерть даже тогда, когда другие бежали.

Обычную неприязнь, которую наемники испытывали к тем, кто их нанимал и кого они должны были защищать, усугубляло то, что видессиане считали намдалени еретиками – впрочем, это обвинение было взаимным. Хелвис между тем продолжала:

– Фанаскерт – город сильный, во всяком случае, более мощный, чем Клиат. За его крепкими стенами мы сможем вволю посмеяться над жалкими кочевниками, копошащимися внизу.

Трибун с облегчением вздохнул. Он вовсе не собирался идти на Фанаскерт, и Хелвис, сама того не желая, подсказала ему великолепное тактическое оправдание, которое он приведет, отказываясь выбрать Фанаскерт в качестве конечной цели. Марк не хотел ссориться с женой: воля у нее была железная, да и в любом случае у них не было времени для споров.

– Крепостные стены – гораздо менее надежная защита от кочевников, чем ты думаешь, – сказал он. – Они выжигают поля, убивают работающих на них крестьян, морят голодом город, находящийся в осаде. Ты же видела все это в Империи и здесь, в Васпуракане. Защитники могут быть стойкими людьми, но казды в осаде не менее опытны, чем в открытом бою.

Хелвис прикусила губу, желая возразить, но поняла, что Скаурус уже принял решение.

– Хорошо, – сказала она наконец. Улыбка у нее стала холодной. – Я не буду спорить с твоими доводами. Права я или нет, это не имеет, по-видимому, большого значения.

Марк был вполне удовлетворен и решил не углубляться в детали. То, что он сказал ей, было правдой, но не всей правдой. После поражения и гибели Маврикиоса в Видессосе должны были произойти большие изменения, и он не собирался застрять в провинциальном городе на краю Империи, предоставив событиям развиваться без его участия. Столь же амбициозный, как любой другой командир наемников, Скаурус был не прочь испытать судьбу и подняться на гребне хаоса. Однако, имея за плечами всего один драгоценный легион, он, в отличие от других, все свои надежды обращал на имперское правительство. Но ни одна из этих мыслей не отразилась сейчас на его лице. Трибун пожал плечами, подумав, что было намного проще оставаться одним из молодых офицеров Цезаря, с четко очерченным кругом обязанностей, с начальником, который бы думал за него. Но стоики учили его делать все, что в его силах, и не желать невозможного – хорошая философия для спокойного человека.

– Если вы готовы, – сказал он Хелвис и Ирэн, – пора трогаться в путь.

– Будь я проклят, если не стал уже черным, как уголь, – сказал Виридовикс, шагая рядом с легионерами.

В действительности он был не черен, а красен, как полусырое мясо. Его бледная, обожженная палящим васпураканским солнцем кожа отказывалась принимать загар. Горгидас накладывал мази, но они исчезали с каждым новым слоем облезающей кожи. Кельт ругался, когда капли едкого пота текли по его багровому лицу.

– Хотите загадку? – сказал он. – Почему даже глупая чайка умнее, чем я?

– Даже не напрягая ума, я мог бы дать тебе дюжину ответов, – сказал Гай Филипп, не упускавший случая кольнуть своего давнего противника. – Но лучше скажи свою отгадку.

Виридовикс яростно взглянул на него и ответил:

– Потому что у нее достаточно ума, чтобы не летать в Васпуракан.

Измученные зноем римляне невольно усмехнулись. Но Сенпат Свиодо немедленно оскорбился до глубины души – ведь кельт посмеялся над его родиной.

– Тебе надо бы знать, что Васпуракан – первое творение Фоса, который создал весь мир, и место рождения нашего предка Васпура – первого человека на земле, – сердито произнес он.

Некоторые из видессиан, присоединившихся к римлянам, засвистели в ответ на это заявление. Васпуракане могут называть себя «принцами Фоса», если им так хочется, но те, кто жил за пределами их земли, не принимали этой веры всерьез. Что касается Виридовикса, то он плевать хотел на любую религию. Откинув голову назад и глядя на сидящего на коне Свиодо снизу вверх, он сказал:

– Насчет того, что ты приходишься родней первому человеку, ничего не скажу, потому что ничего в таких вещах не смыслю. Но я верю, что эта земля – первое творение Фоса, поскольку одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять: бедняге Фосу нужно было на чем-то потренироваться.

Легионеры взвыли от восторга, Свиодо онемел, видессиане и катриши громко расхохотались.

– Вини самого себя, что в тебя запустили тухлым яйцом, – довольно мягко сказал Гай Филипп юному васпураканину. – Мужчина, с языком достаточно острым, чтобы удерживать возле себя сразу трех красоток, легко победит в споре такого юнца, как ты.

– Ты прав, – пробормотал Сенпат, – но кто бы мог подумать, что у этого дылды так хорошо подвешен еще _и _я_з_ы_к_?

Виридовикс был настолько красен от солнца, что не мог еще более покраснеть от гнева, однако, судя по приглушенному фырканью, стрела васпураканина попала в цель.

Римляне и их товарищи пробирались на восток от Клиата, отступая в полном порядке и стараясь не сталкиваться с большими отрядами кочевников. Катриши, как обычно, играли роль разведчиков и гонцов, прикрывали отряд от внезапных конных атак и предупреждали римлян об опасности, которую замечали впереди или на флангах. Окруженные всадниками, легионеры шли, построившись в каре, в центре которых находились женщины, дети и раненые. Хорошая выучка, дисциплина и несомненная боеготовность до поры до времени спасали римлян от беды. Отряд каздов, состоявший из трехсот всадников, следовал за легионом в течение целого дня, подобно стае голодных волков, готовых выхватить из строя ослабевшую добычу. Наконец, убедившись, что застать противника врасплох нет никакой надежды, казды отъехали в сторону в поисках более легкой добычи.

Когда сгустились сумерки, Марк уже не протестовал против присутствия в лагере женщин. Хелвис ночевала в его палатке, и он радовался тому, что она рядом. Тем не менее привычки и воспитание сказывались, и он все же испытывал некоторую неловкость, так что, когда Сенпат Свиодо снова стал подшучивать над ним, трибун бросил на весельчака взгляд, после которого тот прикусил язык и надолго замолчал. Хотя Марк и привыкал к необычным для него вещам, он совершенно не собирался веселиться на этот счет.

Солнце катилось к горизонту. Кончался четвертый день похода. С юга к отряду подскакал катриш и, отдав Марку салют, доложил:

– На холмах происходит что-то странное. Похоже на драку, но не совсем. Как следует я разглядеть не смог. Туда легче добраться пешком, чем на лошади, – холмы очень крутые и много острых камней.

Трибун взглянул в направлении вытянутой руки катриша. Далеко впереди виднелось небольшое облако пыли, под которым вспыхивали лезвия мечей и наконечники копий… «Похоже на драку, но не совсем». Сражение действительно не казалось чем-то серьезным. Битва происходила на расстоянии четырех-пяти километров, и все же нелишне было выяснить, кто и с кем сражается. Возможно, там были беглецы-видессиане или васпуракане, столкнувшиеся с авангардом крупного отряда каздов.

Скаурус повернулся к Гаю Филиппу.

– Выбери восемь опытных солдат, и пусть они разузнают, что там творится.

– Вот тебе восемь хороших солдат, – сказал центурион, указав на одну из палаток. – А что касается командира, то я предложил бы…

– Я сам поведу их, – прервал его Марк.

Лицо Гая Филиппа застыло, и только левая бровь недовольно полезла вверх, выдавая подавленные дисциплиной чувства. Скаурус уже подходил к маленькому отряду разведчиков, когда до него донеслось приглушенное ворчание старшего центуриона:

– …неопытные юнцы всегда думают, что лучше других могут разобраться в ситуации…

В данном случае приоритет командира почти не играл роли в неожиданном решении трибуна. Верней всего было то, что после странного донесения катриша Марк поддался любопытству.

– Ускорить шаг, – приказал Скаурус восьми легионерам и зашагал на юг. Солдаты были плотнее и ниже ростом высокого худощавого Марка, но не отставали от своего командира. Ускоренный шаг, почти бег, не давал им возможности переговариваться.

Три километра промелькнули незаметно. Стояла полная тишина, прерываемая только тяжелым дыханием, топотом сапог, звоном наколенников, панцирей и мечей. Почва постепенно начала подниматься, щебень и нагромождение камней заставили легионеров замедлить шаг. Марк оступился и едва не упал, сзади кто-то выругался, потеряв равновесие, и трибун подумал, что катриш был прав, когда решил отступиться от этих холмов. Здесь и людям-то не пройти, а уж лошадь наверняка переломала бы ноги.

Они были уже достаточно близко, чтобы слышать шум схватки, о которой доложил разведчик, хотя нагромождения валунов все еще скрывали от них происходящее. Римляне подошли еще ближе и в полном замешательстве уставились друг на друга. Эти звуки не походили на скрежет металла и крики сражающихся. Где грохот обутых в сапоги ног, звон клинков, стоны раненых? Что это за странные звуки?

Марк вытащил свой длинный галльский меч, и тяжесть его успокоила трибуна. Солдаты тоже извлекли из бронзовых ножен свои короткие гладии, перелезли через последние валуны и вышли на ровную площадку. Десятка два каздов, одетых в плащи цвета засохшей крови, рубились с десятью видессианами, собравшимися вокруг невысокого толстого человека в пыльном плаще, который некогда был небесно-голубого цвета.

– Нейпос! – крикнул Скаурус, узнав жреца Фоса.

События, казалось, развиваются не в пользу видессиан. Враги превосходили их численностью как минимум в два раза. Круг возле жреца стал еще более узким. Ни видессианские солдаты, ни их противники, похоже, не заметили появления римлян. Что ж, если казды были идиотами, Марк не собирался следовать их примеру.

– Вперед! – рявкнул Марк, бросаясь на каздов.

Командовавший каздами высокий человек в красном плаще еле заметно улыбнулся при виде легионеров. Солдаты его, казалось, и вовсе не обратили внимания на римлян. Мгновением позже воздух наполнился криками изумления и страха – мечи легионеров проходили сквозь тела каздов, как сквозь дым, хотя на вид враги были такими же живыми, как и сами римляне. Несмотря на блеск мечей и перекошенные лица, видессиане, сражавшиеся с каздами, были такими же призрачными, как и их противники.

Марк остановился а растерянности: Нейпос был не только жрецом, но и великим волшебником, а колдуны-казды всегда одевались в красные плащи. Легионеры столкнулись с поединком чародеев. Противник Нейпоса был сильнее, если сумел заставить видессианского жреца от атаки перейти к обороне.

Меч Скауруса коснулся одного из фантомов. Символы на лезвии загорелись желтым светом, как случалось всегда, когда в ход вступало колдовство. Казд вздрогнул и внезапно пропал, как свеча, задутая в темноте. Затем исчез еще один. И еще. Колдун-казд перестал улыбаться. Одновременно с гибелью фантомов врага призраки Нейпоса атаковали, и теперь уже каздам пришлось отступать. Меч Марка, созданный друидами галлов, выстоял однажды даже против чар Авшара, и магия менее сильного колдуна не могла соперничать с ним. Трибун наносил удары без устали, и все меньше призраков-каздов оставалось на поле боя.

Даже когда исчез последний фантом, колдун не выказал страха или слабости. Заклинания его были все еще достаточно сильны, чтобы отразить атаку Нейпоса. Ни один из мечей призрачного видессианского воинства не коснулся его, хотя удары сыпались один за другим.

Выкрикнув какое-то проклятие на своем языке, колдун выхватил из-за пояса кинжал и бросился на Скауруса. Несмотря на мужество, проявленное каздом, исход этой схватки был предрешен. Римлянин отразил удар длинного кинжала щитом и выбросил вперед руку с мечом – обычный прием легионеров. Клинок вошел в плоть врага – а не в призрачный дым, как это было несколько минут назад. Кровь вытекала из угла рта колдуна, и чары рассеялись. Призраки Нейпоса исчезли, когда казд упал на землю.

Маленький видессианский жрец в полном изнеможении опустился на камни. Пот катился по его выбритой голове, стекал по шее, по лицу и каплями падал в бороду. Минуту-две жрец сидел неподвижно, потом поднялся и крепко сжал руку трибуна.

– Хвала Фосу, приносящему свет, он послал тебя мне в трудную минуту. – Голос Нейпоса звучал слабо и надтреснуто, совсем не напоминая тот уверенный твердый голос, который был так знаком Скаурусу. Жрец взглянул на скорчившееся тело колдуна-казда и пробормотал: – Он убил бы меня, если бы ты не пришел вовремя.

– Как случилось, что ты ввязался в этот поединок? – спросил Марк.

– Мы увидели друг друга в этих скалах. Я заметил у него нож и решил напугать его фантомами. Но он принял вызов и оказался сильным противником. – Нейпос покачал головой. – Он выглядел обычным шаманом, каких у каздов тысячи. А ведь я – волшебник Видессианской Академии. Неужели правда, что темный Скотос – более могущественный Бог, чем мой? Быть может, дело моей жизни обречено?

Скаурус удивленно взглянул на жреца. Нейпос обычно был жизнерадостным человеком. Хотя, разумеется, и у жреца иногда случалось мрачное настроение.

– Встряхнись. Этот колдун и ему подобные держатся за плащ Авшара. Одна победа – и они уже думают, что им принадлежит весь мир. – Трибун пристально посмотрел на усталого жреца. – К тому же, мой друг, ты сейчас не в лучшей форме.

– Это правда, – признался Нейпос, протер потное лицо грязным рукавом и жалко улыбнулся. – Я не очень крепко сижу сегодня в седле, а?

– Не очень, – подтвердил Марк. – Думаю, тебе лучше всего присоединиться к нашему отряду. Комфорта обещать не могу, но до дома мы доберемся.

Улыбка Нейпоса стала шире.

– Очень надеюсь на это, – он вздохнул и повернулся к легионерам. – Боюсь, мне будет не угнаться за твоими высокими солдатами.

Римляне довольно заухмылялись – все они были выше (и стройнее) толстого маленького жреца. Нейпос постарался собраться с силами, пошел за солдатами твердым шагом.

– Недурно, – сказал один из них Нейпосу, когда они подошли к римскому лагерю. Улыбка легионера стала хитрой. – С нами уже довольно много видессиан. Возможно, ты найдешь себе кольчугу и вещевой мешок, и мы еще сделаем из тебя хорошего легионера.

– Не приведи Господь! – завздыхал Нейпос, округляя глаза. – Пеший марш – это не для меня.

– Но мы можем положить тебя на землю и катить, как бочонок, – заметил другой римлянин.

Жрец бросил на Марка такой возмущенный и умоляющий взгляд, что трибун вынужден был легким покашливанием положить конец шуточкам солдат.

Гай Филипп уже собрал манипулу на помощь Скаурусу, но, увидев, что солдаты возвращаются в долину, взмахом руки остановил ее движение. Как только разведчики подошли достаточно близко, он крикнул:

– Все в порядке?

Марк поднял вверх большой палец – жест как на гладиаторских боях. Старший центурион ответил тем же жестом и вернул на место манипулу. Несмотря на брюзжание Гая Филиппа, Скаурус знал, что тот первым из всего легиона бросится на помощь своему «юному» трибуну.

Из колонны римлян вышел человек в хламиде и сандалиях и направился к разведчикам. Горгидас не замечал Марка. В этот момент для него не существовало ни трибуна, ни легионеров. Врач заметил Нейпоса, и этого было достаточно, чтобы он забыл обо всем на свете.

– Ты владеешь искусством врачевания ваших магов? – требовательно спросил он, наклоняясь вперед и словно нависая над маленьким жрецом.

– Да, немного, но…

Горгидас не стал слушать возражений. Они с Нейпосом часто беседовали о вопросах души и веры, но сейчас у грека не было времени для разговоров. Он схватил жреца за плечо и потащил к носилкам с тяжелоранеными, сказав на ходу:

– Одни боги знают, сколько я молился, чтобы они послали мне такого знающего целителя, как ты. Я видел, как люди умирали, и был бессилен что-либо сделать, моих познаний недостаточно, чтобы помочь им. Но вы, видессиане, вы знаете столько, что…

Он остановился и развел руками – рациональный, логичный человек, вынужденный признавать существование чуда, которое было выше его понимания. Любопытные римляне (и Марк в том числе) окружили странную парочку. Марк уже видел, как врачеватель-жрец спас жизнь Сексту Муницию и еще одному легионеру сразу же после прибытия римлян в Видессос. Однако чудеса не портятся от повторения, подумал он..

Нейпос слабо упирался, пытаясь объяснить, что знания его не столь велики, как кажется Горгидасу, в то время как грек, не слушая возражений, мягко, но настойчиво подталкивал жреца вперед. Оказавшись возле раненых, Нейпос замолчал.

В походе уход за ранеными не мог быть хорошим, и многих ожидала в ближайшие дни мучительная смерть. Инфекции и высокая температура. в сочетании с грязной водой и палящим солнцем приближали неизбежный конец. Гнилостный запах от воспаленных ран вызывал тошноту, ароматические мази, накладываемые Горгидасом, приносили временное облегчение, но чудодейственными свойствами не обладали. Солдаты, бледные от жара, дрожали даже в палящий полдень, забываясь в бреду.

Перед лицом такого страдания с Нейпосом случилось то, на что и рассчитывал Горгидас. Маленький жрец словно сбросил с себя усталость. Когда он подошел к раненым, он уже казался выше своего роста.

– Покажи мне самых тяжелых, – обратился он к Горгидасу, и в голосе его внезапно прозвучали властные нотки. Если Горгидас и заметил эту перемену, то не подал вида. Он был согласен на роль мальчика на побегушках, если это было необходимо, чтобы спасти его пациентов.

– Самых тяжелых? Это здесь, – сказал он, проведя по подбородку худой ладонью.

Публий Флакк метался в бреду и дрожал в ознобе, его грудь судорожно вздымалась и опускалась, черная, борода резко выделялась на бледно-восковой коже. Сабля казда оставила страшную рану в левом бедре Флакка, и, хотя Горгидас каким-то образом умудрился остановить кровь, рана почти сразу же воспалилась. Несчастный легионер умирал от горячки. Зеленовато-желтый гной сочился из-под повязок, над раненым, отвратительно Жужжа, вились привлеченные запахом гниения большие изумрудные мухи. Они ползали по влажному телу и по лицу легионера, садились на закрытые глаза и потрескавшиеся от жара почерневшие губы.

Осмотрев Публия Флакка, жрец помрачнел и сказал Горгидасу:

– Я сделаю все, что могу. Сними повязку, мне нужно касаться его.

Горгидас размотал повязку, которую сам же вчера наложил. Закаленные в битвах солдаты закашлялись, когда врач обнажил страшную рану. Вонь стала невыносимой, и римляне, будучи не в силах ее терпеть, отступили, но ни врач, ни жрец даже глазом не моргнули.

– Теперь я понимаю Филоктета, – пробормотал Горгидас.

Нейпос вопросительно поднял брови – врач произнес эти слова по-гречески, но фраза вырвалась у него машинально, и он не стал ее объяснять.

Марк понял Горгидаса и оценил правду пьесы Софокла. Независимо от того, насколько высок был человек, достаточно запаха разложения, сочащегося от его ран, чтобы отогнать от него товарищей. Мысль эта мелькнула и исчезла, когда Нейпос склонился над Публием Флакком и коснулся его рани руками. Глаза жреца были закрыты. Он сжал воспалившуюся ногу а такой силой, что костяшки его пальцев побелели. Если бы Флакк не был без сознания, он бы громко застонал. Но раненый не приходил в себя, и жрецу было легче делать свое дело. На краях раны выступил гной и потек по пальцам Нейпоса. Жрец не обратил на это внимания, он был полностью сосредоточен на ранении.

Год назад, в Имбросе, Горгидас высказывал предположение об энергии, которая переходила с рук жреца в тело больного. Слова, которые произносил тогда имбросский целитель Апсимар, были непонятны Скаурусу; не понимал он их и сейчас, однако волосы на затылке трибуна встали дыбом. Он чувствовал, как дивная сила проходила через руки Нейпоса, но понять ее природу не мог.

Стараясь сосредоточиться как можно более полно, жрец прошептал бесчисленное количество молитв. Видессианский язык, на котором он говорил, был настолько архаичным, что Скаурус узнал всего несколько слов. Даже имя бога звучало на этом языке иначе. Доброе божество Видессоса звалось Фосом, но сейчас его имя прозвучало как «Фаос».

Сначала Марк подумал, что ему только показалось, исцеление, даже чудесное, не может произойти так скоро, но вскоре сомнения рассеялись: отвратительный гной исчезал из грязной раны, а ее красные воспаленные края бледнели, опухоль быстро уменьшалась.

– Нет, это невероятно, – пробормотал пораженный трибун.

Легионеры шептали имена богов, известных им куда дольше, чем Фос. Нейпос не обращал на них внимания. Сейчас все вокруг него могло рухнуть в громовых раскатах, а он так и остался бы стоять, склонившись над недвижным телом Публия Флакка.

Раненый легионер застонал и вдруг впервые за все эти дни широко раскрыл глаза. Они глубоко запали, и выглядел он страшно, но очнулся от забытья и понимал происходящее. Горгидас помог солдату подняться и дал ему флягу. Римлянин с жадностью отпил несколько глотков и хрипло прошептал:

– Спасибо.

Это слово было единственным, что смогло нарушить внимание Нейпоса. Жрец ослабил давление на рану Флакка – так же, как и раненый легионер, он только в эту минуту начал осознавать, что происходит вокруг. Нейпос потрогал пульс раненого и тихо сказал:

– Благодарение Фосу за то, что он использовал меня как свое орудие, чтобы спасти этого человека.

Вместе с другими римлянами Марк в восхищении смотрел на чудо, сотворенное Нейпосом. Гниющая рана, которая чуть не убила Флакка, внезапно стала чистой и стремительно заживала, лихорадка и бред исчезли. Легионер начал было что-то говорить окружившим его товарищам и даже попытался встать. Только пропитанные гноем повязки и рой мух над ними напоминали о том, что еще совсем недавно человек этот был при смерти.

Сияя, Горгидас подошел к Нейпосу и с чувством произнес:

– Ты должен обучить меня своему искусству. Забери все, что у меня есть, но научи.

Жрец неуверенно выпрямился на подкашивающихся ногах. Его снова охватила усталость, и все же он заставил себя улыбнуться:

– Не говори о плате. Я покажу тебе все, что умею. Если у тебя есть талант, ученики Фоса не спросят с тебя ни гроша – только пользуйся своим даром мудро.

– Благодарю тебя, – ответил Горгидас, и его благодарность Нейпосу за такой ответ была ничуть не меньшей, чем благодарность Флакка, когда ему предложили воды.

Затем врач снова перешел к делу.

– Но мне еще нужна твоя помощь. Котилий Руф находится в очень тяжелом состоянии, сам увидишь.

Он повел Нейпоса через возбужденную толпу солдат, стоявших вокруг Флакка. Жрец сделал несколько шагов, и вдруг глаза его закатились, и он осел на землю. Горгидас в отчаянии посмотрел на него, затем наклонился, приподнял веко и потрогал пульс Нейпоса.

– Он заснул! – возмущенно сказал врач.

Марк коснулся его плеча.

– Мы уже видели, что такое лечение забирает у целителя столько же сил, сколько он вкладывает их в страждущего. А Нейпос и так уже чуть держался на ногах. Дай бедняге немного отдохнуть.

– Ну что ж, пусть отдыхает, – печально вздохнул Горгидас. – Ведь он, в конце концов, только человек, а не скальпель и не настойка меда. Думаю, не стоит убивать моего главного целителя чрезмерной работой. Но лучше, чтобы он поскорее проснулся.

И врач уселся рядом с посапывающим Нейпосом.

Соли, город, которого отряд римлян достиг через несколько дней, уже посетили казды. Руины незащищенного стенами поселения на берегу реки Рамнос напоминали о трагедии, которая произошла с Соли много лет назад и повторялась с тех пор десятки раз, когда кочевники-казды просачивались в Видессос. Маленькие серые столбики дыма все еще поднимались кое-где в воздух, хотя на первый взгляд казалось, что пригороды выжжены дотла и гореть здесь решительно нечему. Но старая Соли уцелела, так как была защищена крепкими стенами и стояла на вершине почти неприступного холма. Жители частично отстроили старый город заново.

Тревожные крики и звуки труб, предупреждающие а приближении вооруженного отряда, донеслись со стен, когда дозорные заметили римлян. Марку было нелегко убедить их в том, что его отряд часть видессианской армии, тем более что казды часто гнали впереди себя пленных видессиан, чтобы замаскироваться под имперских союзников. Когда тяжелые городские ворота наконец открылись, гипастеос Соли вышел вперед, приветствуя римлян. Это был высокий худощавый человек лет сорока с опущенными плечами и утомленным лицом. Трибун не встречался с ним в походе, но знал его имя – Евгениос Капанос.

Гипастеос всматривался в лица вновь прибывших с усталым любопытством, словно все еще сомневаясь, не казды ли это, принявшие обличье друзей.

– Вы – первый отряд, который пришел сюда в таком количестве и в таком порядке, а их уже много прошло через город, – сказал он и через некоторое время добавил: – Мне уже стало казаться, что у Империи больше не осталось солдат.

– Некоторые отряды сумели вырваться из окружения, – отозвался трибун. – Мы…

Но Капанос продолжал говорить, не слушая Скауруса:

– Да-да, не далее как вчера я видел жалкую кучку воинов, сопровождавших Императора. Они шли к Питиосу, а затем собирались идти морем к столице, я полагаю.

Челюсть у Марка отвисла, и он безмолвно уставился на гипастеоса. Все, кто стоял достаточно близко, чтобы слышать этот разговор, полностью разделили его удивление.

– Император? – Зеприн Красный был первый, кто повторил это слово, пробившись к губернатору через ряды римлян. – Император? – горячо повторил он еще раз.

– Да, я сказал «Император», – согласился Капанос. Было очевидно, что ему стоило большого труда поддерживать беседу.

Как всегда стараясь добраться до сути, Гай Филипп требовательно сказал:

– Но каким образом Туризин Гаврас добрался сюда так, что мы не узнали об этом? Да и его отряд вряд ли можно назвать «жалким сбродом». У него оставался прочти весь правый фланг, причем в полном порядке.

– Туризин Гаврас? – Евгениос Капанос уставился на центуриона а легким раздражением. – Я вовсе не имел в виду Туризина Гавраса. Я говорил об Императоре – Императоре Ортайясе. Насколько мне известно, другого у нас нет.

2

– Ты можешь заставить нас идти днем и ночью, и все же мы не догоним этого идиота Сфранцеза, – сказал Виридовикс Скаурусу через день после того, как они узнали от Капаноса невероятную новость.

Усталый, полный отчаяния, трибун остановился. Он так разозлился, узнав, что Ортайяс присвоил себе титул Императора, что безжалостно гнал свою маленькую армию на север, мечтая бросить узурпатора лицом в грязь. Но Виридовикс прав. Если оценивать обстановку здраво, не позволяя розовой пелене гнева туманить рассудок, то совершенно ясно, что у римлян нет никаких шансов захватить Сфранцеза. Отряд узурпатора двигался на конях, с ним не было женщин и раненых, и кроме того, Ортайяс опередил их на целый дневной переход. К тому же чем дальше на север продвигался легион, тем больше каздов встречалось на его пути, и захватчики становились все более агрессивными. Легионерам была ясна бесполезность погони, и только римская дисциплина удерживала их от открытого проявления недовольства, когда они продвигались к Питиосу. Сердца их не лежали к этой цели. Им приказывали идти быстрей после каждой остановки, но с каждым часом они шли все медленнее. Разумеется, они ненавидели Ортайяса Сфранцеза, но ненависть эта не мешала им понимать, что догнать его они не сумеют.

Лаон Пакимер чувствовал, что на этом привале многое должно решиться. Он подъехал к Марку и сказал:

– По-моему, нам пора остановиться.

В голосе его звучало сочувствие. Так же, как и римляне, катриш терпеть не мог Сфранцеза, однако выражение голоса нисколько не меняло смысла произнесенных им слов. Он тоже начал терять терпение и не видел смысла в продолжении заведомо обреченной погони. Марк посмотрел на Пакимера, потом на кельта, наконец, в последней надежде обратил взор на Гая Филиппа, неприязнь которого к самозваному Императору не знала пределов.

– Ты хочешь знать, о чем я думаю? – спросил старший центурион, и Марк кивнул. – Хорошо, я отвечу. Нет никакой надежды на то, что мы догоним этого ублюдка. Если ты заглянешь в глубину своей души, то признаешь, что это так и есть.

– Вероятно, ты прав, – вздохнул трибун. – Но если ты был уверен в этом и раньше, почему не сказал мне с самого начала?

– По очень простой причине. Независимо от того, схватим мы Сфранцеза или нет, Питиос – неплохой город, и туда недурно было бы добраться. Если Ортайяс решил идти к Видессосу морем, то ведь и мы можем сделать то же самое. Тогда нам не придется пробиваться с боями через западные территории. Но если смотреть правде в глаза, то между нами и портом слишком много проклятых каздов, чтобы мы могли добраться до моря без потерь. Они будут здорово трепать нас, вот увидишь.

– Боюсь, что и тут ты прав. Если бы мы только знали, где сейчас Туризин!

– Я тоже хотел бы это знать. Если только он еще цел. На западе слишком много врагов, чтобы мы могли пойти туда и узнать, что с ним.

– Знаю. – Марк сжал кулаки. Сейчас, как никогда прежде, он хотел бы получить весть от брата погибшего Императора, но в теперешней ситуации это было невозможно. – Нам надо уходить на восток, это единственный выход.

Они говорили по-латыни, и, поймав ничего не выражающий взгляд Пакимера, трибун быстро перевел ему свое решение.

– Разумно, – сказал катриш. Он наклонил голову в знак того, что согласен. – Но «восток» – довольно неопределенное понятие, а вы не слишком хорошо знаете эти места. Знает ли кто-нибудь из вас, куда вы, собственно, идете?

Несмотря на мрачное настроение, Марк не удержался от улыбки – катриш сильно преуменьшил их беспомощность.

– Казды не могут прогнать с этих земель всех. Я уверен, что мы сумеем найти одного-двух человек, которые покажут нам дорогу уже хотя бы для того, чтобы увести из своей местности большой отряд вооруженных людей, – сказал Гай Филипп.

Лаон Пакимер хмыкнул и развел руками в знак того, что сдается.

– На это я ничего не могу возразить. Я тоже не захотел бы, чтобы такой сброд разбил лагерь возле моего дома, и постарался бы избежать этого любой ценой.

Старший центурион был не слишком доволен тем, что его солдат обозвали «сбродом», но катриш принял предложенный им план, а это было главное.

На следующее утро Марка разбудил шум ссоры – это произошло незадолго до восхода солнца. Он устало выругался и сел на постели, чувствуя, что так и не отдохнул толком после вчерашнего перехода. Лежащая рядом с ним Хелвис вздохнула и перевернулась на другой бок, пытаясь снова заснуть. Мальрик, не спавший, когда трибун и Хелвис хотели этого, сейчас безмятежно посапывал носом.

Скаурус высунул голову из палатки как раз в тот момент, когда Квинт Глабрио и его подруга Дамарис проходили мимо. Она все еще ругалась:

– Самый бесполезный мужчина, какого я только могу себе представить! Что я в тебе нашла – до сих пор не понимаю!

Дамарис исчезла из поля зрения трибуна. Он был не прочь узнать, что привлекло _в _н_е_й _с_а_м_о_й_ Квинта Глабрио. Разумеется, она красива: точеное лицо, чудесная фигура, глаза карие, густые вьющиеся волосы. Но худа, как юноша, и чересчур вспыльчива – вечно в глазах пламя бушует. Она очень темпераментна, как и гордая Комитта Рангаве – подруга Туризина, – и одно это уже говорит о многом. Но у Квинта Глабрио не такой быстрый в острый язык, как у Туризина, и он не может поставить ее на место. Все это в целом оставалось для Скауруса загадкой.

Глабрио посмотрел в ту сторону, куда ушла Дамарис. Он напоминал человека, который решил проверить, кончилась ли гроза, но, заметив Марка, смутился, неловко пожал плечами и тут же исчез в своей палатке. Досадуя на то, что стал свидетелем чужой неловкости, трибун сделал то же самое.

Последняя вспышка гнева Дамарис все-таки разбудила Хелвис. Отбросив с лица спутанные волосы, она села и пробормотала:

– Я так рада, что мы не ссоримся, Хемонд…

И остановилась в замешательстве.

Марк хмыкнул, и рот его расплылся в неуклюжей улыбке. Скауруса не беспокоило, когда Хелвис по ошибке называла его именем своего погибшего мужа, но каждый раз, когда это случалось, он не мог удержаться от дурацкой усмешки.

– Думаю, что ты можешь разбудить мальчика, – сказал он. – Весь лагерь уже кипит.

Он так старался подавить раздражение, что голос его стал совершенно бесцветным, и слова казались пустыми и холодными. Неудачная попытка скрыть скверное настроение привела к еще худшим результатам, чем если бы он этого не делал. Хелвис выполнила его просьбу, но лицо ее превратилось в маску, которая так же плохо скрывала обиду, как и его холодный тон. Похоже, утро начинается великолепно, просто великолепно, горько подумал трибун.

Погрузившись в дела, он тщетно старался забыть едва не разразившуюся ссору. А услышав, как Квинт Глабрио ругает солдат своей манипулы, что было совсем не характерно для такого спокойного офицера, трибун понял, что он не единственный, чьи нервы в этот день взвинчены.

Разрешить проблему проводников им удалось именно так, как и предполагал Гай Филипп. Римляне проходили через каменистую местность, то и дело натыкаясь на множество деревень и поселков. Любой незнакомец, появившийся здесь, вызывал подозрения и испуг, армия, пусть даже маленькая и разбитая – настоящую панику. Крестьяне и пастухи жили так изолированно друг от друга, что почти не видели сборщиков налогов (это действительно встречается в Видессосе нечасто), и все, чего они хотели, – это отделаться поскорей от солдат, проходивших через их селение. В каждой усадьбе находился человек, который хотел – нет, рвался! – быть проводником римлян и указать им дорогу… часто, как заметил Марк, к своим соседям-соперникам, жившим чуть дальше на востоке в соседней долине.

Впрочем, изредка легионеров встречали с распростертыми объятиями, причем, как это ни странно, обязаны этим они были своим врагам. Жестокие банды каздов, подвижных, как всякие кочевники, проникали даже в эти суровые, недоброжелательные места. Появляясь близ деревни, осажденной каздами, римляне становились неожиданными спасителями, и за избавление от неминуемой гибели или рабства люди щедро оделяли их всем, что у них было.

– Хотите верьте, хотите нет, но эта жизнь мне вполне подходит! – заявил Виридовикс после одной из таких маленьких побед.

Растянувшись перед весело потрескивающим костром, кельт держал в правой руке кувшин пива, у ног его высилась солидная горка дочиста обглоданных бараньих костей. Отхлебнув из кувшина добрый глоток, он продолжал:

– Послушайте, ребята, а ведь мы, пожалуй, могли бы остаться здесь до конца своих дней, а? Кто скажет «нет»?

– Я, – быстро ответил Гай Филипп. – Это место – забытая Богами дыра. Даже шлюхи здесь ничего не умеют.

– В жизни есть более важные вещи, чем то, что болтается у тебя между ног, – благочестивым тоном ответил кельт под улюлюканье сидящих у костра.

Гай Филипп молча поднял вверх три пальца. Виридовикс сильно обгорел на солнце и в алых отблесках пламени трудно было понять, покраснел он или нет, но длинный ус свой кельт подергал в явном смущении.

– И все же, разве это вот, – он ткнул сапогом в груду костей, – не заставляет тебя вспоминать о наших походных трапезах с отвращением? Грязная каша, сухой хлеб, копченое мясо, пахнущее дубленой шкурой и стойлом, – от такой дряни и бродягу наизнанку вывернет, а мы жрем это целыми неделями.

В разговор вмешался Горгидас.

– Мой кельтский друг, иногда ты наивен, как малое дитя. Подумай сам, часто ли эта нищая долина может позволить себе закатывать такие пиры, как сегодня? – Горгидас махнул рукой в темноту, желая напомнить своим слушателям о крохотных каменистых полях, раскиданных по склонам гор, по которым они проходили. – Я рос в краях, очень похожих на эти, – продолжал врач. – Люди, живущие здесь, затянут ремни и будут голодать этой зимой из-за пира, который устроили нам сегодня. Если бы они кормили нас так в течение двух недель, многие из них умерли бы от голода еще до наступления весны, да и многие из нас тоже, если мы останемся.

Виридовикс непонимающе уставился на грека. Он привык к плодородной зеленой Галлии с ее прохладным летом, мягкой зимой и долгими теплыми дождями. Его родина утопала в лесах, здесь же лишь редкие кусты и деревья жались к каменистой почве.

– Есть и более серьезные причины, по которым мы должны продолжать путь, – сказал Марк, обеспокоенный тем, что идея, высказанная полушутя Виридовиксом, привлекла серьезное внимание. – Как бы мы ни хотели забыть весь остальной мир, боюсь, что он нас не забудет и в покое не оставит. Или казды сровняют Империю с землей, или Видессос в конце концов отбросит их назад. Кто бы ни победил в этой войне, он распространит свое влияние и на эти земли. Неужели вы думаете, что мы устоим против нового владыки?

– Сначала он должен будет найти нас, – неожиданно поддержал Виридовикса Сенпат Свиодо. – Если судить по нашим проводникам, даже местные жители не знают, что происходит в трех днях пути от них.

Замечание это вызвало одобрительное ворчание вокруг костра.

– Если судить по нашим проводникам, местные жители не знают даже того, что нужно сесть на корточки, если приспичило нагадить, – пробормотал Гай Филипп.

Это утверждение трудно было опровергнуть, и, обрадованный тем, что можно перевести разговор на другую тему, Скаурус заметил:

– Последний наш проводник лучше.

Гай Филипп согласно кивнул.

Нынешний проводник римлян, Лексос Блемидес, был крепко сложенный человек с солдатскими шрамами. Он держался как бывалый воин и говорил по-видессиански почти без горского акцента. Порой Марку казалось, что где-то он уже видел Блемидеса, но никому из остальных римлян лицо проводника не было знакомо. Трибун подозревал, что Блемидес был одним из беглецов из видессианской армии. Он пришел в отряд несколько дней назад и спросил, не нужен ли проводник. Однако кем бы этот человек ни был, дорогу в здешних нагромождениях камней отыскивать он умел. Описания долин, поселков и даже характеристики деревенских старост, которые он давал, были совершенно точными. Он был настолько более опытным проводником, чем все предыдущие, что Марк решил еще раз посоветоваться с ним. Трибун вскоре нашел его у походного костра, где Блемидес играл в кости с двумя катришами.

– Лексос! – позвал Марк и, видя, что видессианин не шевельнулся, снова окликнул его по имени.

Проводник наконец обернулся, и Марк поманил его к себе. Блемидес нехотя встал и подошел к трибуну, видно было, что мысли его все еще обращены к игре.

– Чем могу быть полезен? – Голос проводника звучал спокойно, в то время как пальцы нервно перебирали кости.

– Тебе известно гораздо больше, чем всем остальным нашим проводникам, и меня интересует, откуда ты так хорошо знаешь эти места, – сказал Марк.

Выражение лица Блемидеса не изменилось, но в глазах появилась настороженность, и он медленно ответил:

– У меня вошло в привычку изучать все, что я вижу. Я не хотел бы, чтобы меня поймали на том, что я сплю.

Внезапно Скаурус подался вперед. Он уже почти вспомнил, где встречал этого солдата с холодным, неподвижным лицом, но тут в разговор вклинился Гай Филипп:

– Ты делаешь только свое дело и не лезешь в чужие? Что ж, весьма похвальное правило. Можешь возвращаться к своей игре.

Блемидес неулыбчиво кивнул и отошел к костру. В этот раз Марку не было суждено вспомнить, где же он видел их проводника раньше.

– По-моему, он контрабандист или просто конокрад. Что ж, тем лучше для него. И если ему удастся замести следы отряда в тысячу пятьсот человек – это будет величайшее деяние в его жизни, – предположил старший центурион, которому ответ Блемидеса явно пришелся по душе.

– Вероятно, ты прав, – согласился Марк, и они заговорили о другом.

В эту ночь погода резко изменилась, словно напоминая о том, что лето не может продолжаться вечно. Вместо горячего и сухого ветра, дующего с западных степей Казда, налетел холодный ветер с Видессианского моря. Утром поднялся густой туман, а низкие облака не рассеивались до полудня.

– Ура! – радостно приветствовал серое небо Виридовикс, выходя из палатки. – Сегодня моя бедная обожженная кожа не будет страдать, и греку не придется мазать меня своими противными мазями, как будто я кабан какой-нибудь. Ура-а! – крикнул он снова.

– Ага. Ура, – эхом отозвался Гай Филипп и мрачно взглянул на небо. – Еще одна неделя – и польют дожди, а потом выпадет снег. Не знаю, как к этому относишься ты, но лично я не прыгаю от восторга при мысли о том, что нам предстоит идти по колено в холодной грязи. Мы застрянем здесь до весны, никак не меньше.

Марк слушал их разговор и злился. Он вынужден торчать в этих богом забытых горах, тогда как Ортайяс Сфранцез, по всей вероятности, спокойно правит себе Видессосом.

– Если мы не сможем продвигаться дальше, то, скорее всего, никто другой этого тоже не сумеет, – заметил Квинт Глабрио.

Простая правда этих слов приободрила трибуна, который привык думать о противнике как о чем-то неизменном, забывая, что снег, дождь и ветер одинаково обрушиваются на римлян, намдалени, видессиан – и на каздов тоже.

По просьбе Марка Блемидес повел отряд на юго-восток, по направлению к Амориону. Трибун хотел дойти до города на реке Итомл до того, как начнутся дожди, которые сделают невозможным продвижение по этой местности.

Аморион контролировал значительную часть западного плато и мог бы стать неплохой базой для римлян. Оттуда им удобно будет выступить против Сфранцеза, если Туризин Гаврас доживет до весны и возглавит восстание.

Горгидас держал Нейпоса при себе почти как пленника. Жрец исцелял легионеров и делал все, чтобы обучить грека своему искусству. Но пока что усилия жреца были бесплодными, и это приводило Горгидаса в отчаяние.

– В глубине души я не верю в свои способности, потому-то у меня ничего и не получается, – простонал он однажды.

Скаурус все больше доверял Блемидесу. Толковый проводник всегда знал, где можно провести отряд и какая дорога заведет в тупик. Он не только отлично ориентировался на местности, но и дотошно расспрашивал всех, кто встречался им по дороге: бродячих торговцев, пастухов, крестьян, деревенских старост. Иногда путь, который он предлагал, не был кратчайшим, но зато он всегда оказывался безопасным.

Через несколько дней после перемены погоды римляне подошли к месту, где долина разделялась надвое. Русла рек, проложивших эти долины, пересохли, но Марк знал, что вскоре дожди снова превратят их в бурлящие потоки.

Припоминая известные ему одному приметы, Блемидес наклонялся над каждой вымоиной, словно прислушиваясь или принюхиваясь к чему-то. Скаурус с любопытством наблюдал за проводником, ожидая его решения.

– Надо идти на север, – сказал Блемидес после некоторых колебаний.

Заметив сомнения проводника, Гай Филипп вопросительно посмотрел на трибуна.

– Пока что он еще не ошибался, – напомнил старшему центуриону Марк.

Гай Филипп пожал плечами и послал римлян на тропу, выбранную Блемидесом.

Сначала Скаурус подумал, что проводник предал их: долина была заполнена стадами лошадей и коров, причем пастухи весьма смахивали на каздов. Покусывая коров за ноги, собаки помогали своим хозяевам перегонять их в горы. Пастухи уводили стада, едва заметив приближающуюся колонну вооруженных людей.

К счастью, тревога римлян оказалась напрасной. Пастухи были видессианами, принявшими солдат Марка за захватчиков. Как только ошибка выяснилась, видессиане бросились к римлянам, обнимая их и пожимая им руки, хотя кое-кто из них и поглядывал на солдат с затаенной опаской: в умении грабить и жечь имперская армия не уступала завоевателям. Но когда Скаурус заплатил за нескольких лошадей и коров звонкой монетой, пастухи стали относиться к римлянам более доверчиво.

– Надеюсь, что ты не будешь делать это слишком часто, – заметил Сенпат Свиодо, увидев, как Скаурус расплачивается с пастухами.

– Почему бы и нет? – Трибун был в полном замешательстве. – Чем меньше мы возьмем силой, тем лучше будут складываться отношения с местными жителями.

– Это правда, но некоторые из них умрут от разрыва сердца. Они не привыкли, чтобы солдаты платили за то, что могут взять даром.

Марк засмеялся, но Нейпос отнесся к словам васпураканина без одобрения. Жрец ухитрился удрать от Горгидаса и бродил вокруг лагеря, наблюдая за работой легионеров.

– Плохо смеяться над щедрым и великодушным сердцем, – сказал он, обращаясь к Сенпату. – Наш чужеземный друг вновь проявил свою доброту, как сделал это несколько недель назад, дав возможность опозоренному человеку восстановить свою честь.

Васпураканин, на самом деле совсем не такой циничный, как это могло показаться, если принимать на веру все, что он говорил, смутился.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Скаурус, удивленный заключительными словами жреца.

Нейпос в замешательстве почесал голову. У него не было возможности бриться, и его макушка стала покрываться волосами.

– К чему скромничать? – сказал он. – Разумеется, только человек большой души мог позволить солдату, изгнанному из императорской гвардии, восстановить уважение к самому себе.

– О чем ты говоришь? – начал Марк и вдруг остановился на полуслове. Он вспомнил. Вспомнил двух часовых, которых обругал за то, что они заснули на посту перед личными покоями Маврикиоса. Старший из этих двоих был… Блемидес. Припомнил трибун и невероятную наглость, с которой врал Блемидес, когда его допрашивали, как он пытался переложить всю вину на Марка. После такого трудно было предположить, чтобы он питал добрые чувства к римлянам. А это означало…

Скаурус позвал часового.

– Найди проводника и приведи его ко мне. Ему придется ответить на кое-какие вопросы.

Легионер выбросил вперед руку со сжатым кулаком в традиционном римском салюте и отправился выполнять приказ.

Нейпос и Сенпат Свиодо уставились на Скауруса.

– Значит, на самом деле ты не очень-то доверял Лексосу, да? – спросил жрец.

Сделав вид, что не замечает его разочарования, Марк ответил:

– Доверял? Нет, не очень. По правде говоря, после всего, что случилось за последние месяцы, я напрочь забыл о существовании этого мерзавца. Но почему ты не сказал мне о нем еще неделю назад?

Нейпос с сожалением развел руками.

– Я полагал, что ты узнал его и простил.

– Великолепно, – пробормотал трибун. Такая забывчивость командира может дорого стоить его солдатам. Тревога Скауруса превратилась в уверенность, когда он увидел, что часовой возвращается один.

– Ну?! – рявкнул он, не сумев скрыть свой гнев.

– Прости, командир, я нигде не мог его найти, – ответил легионер удивленно – в отличие от Гая Филиппа, трибун обычно не срывал свое плохое настроение на солдатах.

– Ну вот, дело сделано, – сказал Марк с отвращением и хлопнул себя кулаком по бедру. Только абсолютный идиот мог привести в отряд такого человека.

Теперь, когда Блемидес исчез, стало ясно, что его месть была тщательно продумана заранее.

То, что он сразу не узнал Блемидеса, наполнило трибуна отвращением к самому себе. Он терпимо относился к чужим ошибкам – в конце концов, людям свойственно ошибаться, однако собственные промахи наполняли его гневом, еще более жутким, чем тот, что он выплескивал на врагов во время боя. Трибун собрал свою волю в кулак, пытаясь подавить бессмысленную ярость. Прежде всего нужно подумать о том, как избежать гибельных последствий допущенной им ошибки. Во-первых, необходимо выяснить, что происходит вокруг.

– Пакимер!

– Кажется, я уже начинаю привыкать к такому тону, – сказал катриш, появляясь перед трибуном. – Ну, что случилось на этот раз?

Марк с горечью усмехнулся.

– Возможно, ничего, – сказал он, не веря этому ни на секунду. – А возможно, очень многое.

Он коротко объяснил, что произошло, Пакимер выслушал трибуна без комментариев и только присвистнул.

– Думаешь, он предал нас?

– Боюсь, что так.

Катриш кивнул.

– И поэтому ты позвал меня? Пора посылать людей в погоню, не так ли?

В его голосе не было суровости. В нем опять звучала легкая насмешка, с которой катриши привыкли смотреть на жизнь.

– Хорошо, я пошлю несколько всадников на разведку, пусть узнают, что творится впереди. И еще один отряд – ловить нашего дорогого друга Блемидеса, хотя вряд ли ребятам удастся его настичь.

Увидев, как Марк вздрогнул, услышав это имя, он добавил:

– Ни один человек не может знать все на свете, этого не дано даже самому Фосу. В противном случае здесь не было бы Скотоса.

Мысль эта успокоила трибуна, но задела Нейпоса. Вера катришей была такой же свободной и легкой, как и они сами. Пакимер ушел, прежде чем жрец сумел выразить свой протест словами. Нейпос был хорошим человеком, гораздо более терпимым, чем многие другие жрецы, но были пределы терпимости, которые и он не смог бы перешагнуть. Интересно, подумал Марк, как бы ответил на реплику катриша патриарх Бальзамон? Скорее всего, он просто расхохотался бы от всего сердца.

Трибуну не оставалось ничего иного как ждать возвращения разведчиков. Отряд, посланный в погоню за Блемидесом, вернулся первым – поиски беглеца не увенчались успехом, и Марка это нисколько не удивило. Берега высохшего русла были испещрены вымоинами и кавернами, в каждой из которых мог укрыться видессианин.

Благодаря разведчикам весть о побеге проводника быстро распространилась по лагерю. Скаурус знал, что это произойдет, но в данном случае слухи играли ему на руку: если солдаты подозревают что-то неладное, враг не застигнет их врасплох. И если то, чего опасался трибун, было правдой, очень важно, чтобы они были готовы быстро ответить ударом на удар.

С востока примчались катриши и, соскочив с коней, бросились к Пакимеру, ни слова не сказав окружившим их солдатам. Всадники Пакимера не знают римской дисциплины, но действуют весьма слаженно, в который уже раз отметил про себя трибун. Между тем известия, привезенные разведчиками, были явно неутешительными – покрытое шрамами лицо их командира утратило свое спокойное выражение.

– Так плохо? – спросил Марк.

– Да, – подтвердил Пакимер мрачно. – Соседняя долина кишит каздами, мои парни считают, что их в два-три раза больше, чем нас, будь они прокляты.

– Я так и думал, – с горечью кивнул Марк. – Блемидес отомстил мне. Он, должно быть, все время искал каздов и удрал, как только обнаружил отряд достаточно крупный, чтобы одолеть нас.

– Подсчет не точный, ты же понимаешь, – ребята только мельком взглянули сквозь разлом в горной гряде, увидели палатки, костры – и назад, – попытался ободрить трибуна Пакимер.

– Костры, – повторил Марк. Костры, на которых сгорят римляне, мелькнуло у него в голове. Но что-то еще, связанное с огнем, всплыло в памяти. Нечто похожее он чувствовал, когда безуспешно пытался вспомнить, где же встречал Лексоса Блемидеса. Трибун стоял, как завороженный, стараясь понять, какое же воспоминание связано у него с кострами, с огнем… Стоит так близко, но не дается пока в руки. Пакимер начал было что-то говорить, но видя, что Скаурус глубоко задумался, оказался достаточно деликатен, чтобы не прерывать ход его мыслей. Неожиданно лицо трибуна просветлело и он радостно воскликнул:

– Благодарение богам за то, что я учился греческому языку!

Для Пакимера это прозвучало абракадаброй, но он был рад, что Марк снова стал самим собой. Катриш повернулся, чтобы уйти, однако Скаурус остановил его:

– Скоро мне снова понадобятся твои люди. Они отличные наездники и пастухи, в отличие от моих легионеров.

– Ну и что из того? – не понял Лаон Пакимер. Трибун начал было объяснять свой план, но в этот момент к ним подошел Гай Филипп и загудел:

– Клянусь волосатыми яйцами Марса, я хочу знать, что здесь происходит? Весь лагерь бурлит, как котелок на огне, и никто не знает, с какой это радости.

Трибун коротко обрисовал ему создавшееся положение. Второй по рангу командир легиона грязно выругался.

– Не унывай, все еще может наладиться, – утешил его Скаурус. Он снова был в форме, но время подгоняло. – Возьми две манипулы и иди с людьми Пакимера. Я хочу, чтобы все деревенские коровы через час были внизу, в долине.

Катриш и центурион молча уставились на него, уверенные, что трибун совсем свихнулся. Затем Гай Филипп согнулся пополам от хохота.

– Какой великолепный план! – выдохнул он, чуть не рыдая. – Уж на этот-то раз мы не получим по зубам!

– А, так ты тоже читал Полибия? – спросил Скаурус, пораженный и возмущенный одновременно. Ведь старший центурион утверждал, что читать по-латыни – дело слишком для него изнурительное, по-гречески – и вовсе невозможное, поскольку он не знает греческого языка.

– Кого? Ах, это один из твоих историков, да? Нет, конечно же я никого не читал. – На секунду лицо центуриона утратило хищное выражение. – Книги – вовсе не единственный способ получать и сохранять знания. Каждому ветерану известна эта выдумка Ганнибала, как известно и то, что он поплатится головой… если попадется на эту удочку.

– Вы что, не можете говорить по-человечески? – раздраженно поинтересовался Пакимер, но римляне, наслаждавшиеся своей идеей, не стали объяснять ему что к чему. Зато они поделились своим планом с Виридовиксом Марк подумал, что тот, если захочет, сможет сыграть особую роль в задуманном спектакле. Выслушав командиров, кельт испустил радостный вопль.

– Я удавлю любого, кто попытается занять мое место! – объявил он.

Пастухи, превозносившие Скауруса до небес днем, начали проклинать его, когда сгустилась темнота. Без всяких объяснений римляне угнали куда-то весь их скот. Разумеется, у пастухов были копья и мечи, чтобы защитить себя от сборщиков податей и прочих хищников, но перед легионерами с их мечами и кольчугами и их конными соратниками они были беззащитны.

Недовольно мыча, коровы, подгоняемые катришами, медленно двигались в долину. Некоторые пастушьи собаки бросились к стаду, но их быстро отогнали тупыми концами копий. В лагере Марк обнаружил, что Гай Филипп в очередной раз оказался прав – для того, чтобы кое-что знать, вовсе не обязательно читать умные книги. Когда он приказал легионерам рубить из палисада колья длиной с руку, они понимающе усмехнулись и взялись за работу с радостью ребенка, решившего учинить большую шкоду. Женщины и вступившие в легион видессиане наблюдали за ними с опаской, свойственной людям, которые следят за своими внезапно рехнувшимися друзьями. Трибуну не понадобилось отдавать других приказов, и, как только стадо прибыло в долину, римляне привязали приготовленные колья к рогам коров и быков.

– Марк, что за сумасшествие тут творится? – спросила Хелвис.

– Однажды твой брат Сотэрик сказал, что мои солдаты имеют в этом мире множество преимуществ: им известны фокусы и ловушки, о которых здесь никто не знает, – уклончиво ответил Скаурус. – Пришло время проверить, был ли он прав.

Через минуту он, вероятно, объяснил бы ей, в чем заключается его план, но разведчик-катриш принес плохие новости:

– Что бы ты ни затевал, делай это побыстрее. Несколько каздов сунулись было сюда, чтобы узнать, что здесь происходит. Я пустил в них стрелу, но в темноте, наверно, промахнулся.

Скаурус в последний раз взглянул на приготовления своих солдат. Не слишком много коров успели они украсить кольями, но около двух тысяч, пожалуй, наберется.

– Очень красиво, – иронически сказал Пакимер. – Ты полагаешь, что казды убегут от мчащегося на них леса?

– От леса вряд ли. А от лесного пожара?

Трибун взял из костра пылающую ветку и направился к стаду. Глаза Пакимера округлились.

– Надо напасть на них сейчас же, говорю я тебе!

– Остынь, Вахуш. До утра они от нас никуда не денутся.

Толстый казд плюнул в костер и предложил кусок дымящегося мяса племяннику. Вахуш сердито посмотрел на дядю и отказался. У него был длинный изогнутый, как у видессианина, нос, узкое лицо и движения хищника, выслеживающего добычу.

– Когда настигаешь врага, Припет, раздави его! – сказал он. – Так говорит Авшар, и он говорит правду.

– Так и есть, – согласился Припет. – И сделать это будет легко. Если разведка не врет, видессиане носятся по лагерю, как ненормальные. К тому же нас гораздо больше, трое на одного, и это в худшем случае.

Он махнул рукой в сторону многочисленных шатров. Стада в этой новой земле станут тучными и богатыми, подумал Припет. Вытащил бурдюк с вином, который добыл в недавнем бою. Это правда, что Авшар выиграл битву, которая дала кочевникам возможность получить новые земли. Но кто с той поры видел Авшара? В любом случае не колдун, лица которого никто не видел, а он, припет, вел в бой целый род. Он и его племянник – сын сестры его жены. В сражении парень показал себя совсем неплохо, не стоит его унижать.

– Мы не слезаем с седел несколько недель. Если отдохнем этой ночью, то будем лучше сражаться. Бери хлеб, он уже готов.

Припет отодвинул кусок железа, лежавший на кирпичах и служивший кочевникам плитой.

– Ты слитком часто советуешься со своим желудком, дядя, – сказал Вахуш уверенно, и уверенность эта вытравила из голоса юноши всякую мягкость, а вместе с тем уничтожила и последнюю надежду на то, что старший выслушает его благосклонно. Припет решительно поднялся на ноги, снисходительное выражение исчезло с его лица. Племянник Вахуш ему или нет, но он зашел слишком далеко.

– Если тебе хочется подраться, мальчик, иди в соседнюю долину.

Вахуш резко подался вперед.

– Я в любое время готов к… – Он заморгал. – Черный лук Авшара! Что это?

Низкий гул пошел со стороны долины. Крики боли, ужаса последовали за ним. Припет фыркнул с отвращением.

– Прочисти уши, парень. Ты что, никогда не слышал, как мычит корова?

Вахуш покраснел.

– Да, конечно. Скотос, я так нервничаю в эту ночь.

Увидев, что момент для драки прошел, его дядя расслабился.

– Не беспокойся. Крестьяне не умеют обращаться со стадами – посмотри, как они умудрились распустить своих коров. Будет неплохо, если несколько всадников пригонят стадо сюда, а заодно прихватят и беглецов, если те попытаются проскочить мимо.

– Это сделаю я, – сказал юноша. – Это меня успокоит.

Он направился к своей лошади, но вдруг остановился, и ужас исказил его лицо. Припет тоже посмотрел на запад и ощутил на лбу капли холодного пота. Гул креп, ширился, гремела уже вся долина, в которой спокойно спали казды. Стадо? Нет, это не могло быть стадом. Почва дрожала и вибрировала, будто вся земля корчилась в родовых схватках. Море пламени неслось на них, – по краю огненной волны скакал дьявол в темно-красном покрывале и завывал жутким голосом. Отблески огня вспыхивали алым на его поднятом вверх мече.

Предводитель клана был отважным воином, закаленным в бесчисленных схватках, но с магией он связываться не хотел.

– Бегите! Спасайте ваши души! – в ужасе крикнул Припет.

Казды выскакивали из шатров, бросали испуганные взгляды на запад и неслись к своим лошадям.

– Демоны! Демоны! – кричали кочевники, колотя пятками по конским бокам. Они боялись даже оглянуться назад. Долина опустела, как перевернутый кувшин. Огненное море пробежало по шатрам, как будто их и не было на пути.

Вахуш сбежал бы со своим дядей и остальными каздами, но в течение нескольких минут не мог даже пошевелиться от ужаса. «Ты хотел напасть на них, дурень, – говорил он сам себе, – а среди них есть колдун, способный задуть Авшара, как свечку».

Все ближе и ближе подступало ревущее море пламени. Юный кочевник уставился в дрожащую темноту, в страхе ожидая, что сейчас огненная волна поглотит его, как песчинку. И наконец, когда море света было уже близко, неожиданно увидел ухмыляющихся всадников, погоняющих стадо, горящие палки на рогах коров, услышал запах горящего дерева. Гнев вспыхнул в нем, освобождая душу от страха. Он вскочил на свою испуганную лошадь. Одним взмахом сабли он перерубил веревку, которой была привязана лошадь, вонзил шпоры в бока животного и поскакал навстречу безумно несущемуся стаду, высоко подняв сверкнувшую в отблесках пламени саблю.

– Назад! Вернитесь назад! Это обман! – кричал он своим спасающимся товарищам, но в суматохе, в шуме, из-за расстояния они его не услышали. Но зато услышал некто иной, оказавшийся совсем рядом.

– А, это ты тут шумишь! – произнес чей-то голос со странным акцентом. Слишком поздно казд вспомнил о дьявольских криках, которые неслись впереди стада. Слишком поздно заметил человека, скачущего на низенькой лошадке впереди взбесившихся животных…

Длинный прямой клинок опустился на шею кочевника. Его последней мыслью, перед тем как он умер, была мысль о том, что имперские солдаты воюют нечестно.

Если бы казды остановили свое паническое бегство и отважились вернуться в долину, чтобы выяснить, что же там произошло, римляне скорее всего не оказали бы им серьезного сопротивления. Обрадованные бегством врага, солдаты шумно праздновали свое чудесное спасение. Легионеры Марка и катриши Пакимера плясали с женщинами, распевали веселые песни, носились вокруг костра, пристукивая сапогами и щелкая пальцами в такт. От радости они вопили, казалось, на весь мир.

Пакимер не принимал участил в празднестве, сумрачный бродил он по лагерю, погруженный в свои думы. Когда он нашел веселящегося наравне со всеми Скауруса, катриш выдернул его из кольца танцующих, чем заслужил гневный взгляд Хелвис. Но танцующие уже увлекли ее за собой.

Трибун тоже готов был вспылить, но увидев глаза Пакимера, сдержался.

– Стадо, – коротко сказал катриш. – Кочевники, которые всю свою жизнь проводят с животными, эти негодяи, убивающие ради развлечения, убежали, как испуганные дети, от безобидного стада коров.

Он ударил себя кулаком по голове, отказываясь верить в это.

Марк слишком много выпил и не нашел лучшего ответа, как только пожать плечами и глупо улыбнуться. Но Горгидас сидел достаточно близко, чтобы услышать слова Пакимера, и оказался достаточно трезв, чтобы ответить ему. По греческой привычке он разбавлял вино водой, а кроме того, любому вину предпочитал сладкие фрукты.

– Мы действительно прогнали коров через лагерь каздов, – сказал он катришу. – Но как ты думаешь, что увидели кочевники? Неужели стадо коров бросилось на них в вихре пламени из темной ночи? Поверил бы ты в такое на этой земле, где магия – такое же обычное явление, как дождь? Если ты ждешь колдовства, то найдешь его в чем угодно, будь оно настоящее или мнимое.

Грек криво улыбнулся.

– Вера – это все, поверь мне. Изучая медицину, я научился ненавидеть магию и все, что с ней связано. А теперь увидел, что магия действительно может исцелять. Жаль, что она не слишком хорошо работает на меня.

– Возможно, ты должен работать на нее, – медленно отозвался Пакимер.

– Неужели здесь каждый разговаривает как жрец? – зарычал Горгидас, но в глазах у него что-то вспыхнуло.

– Нет, не все. – Виридовикс услышал последние слова, но скрытого их смысла не уловил.

Кельт действительно не был похож на жреца, особенно когда каждой рукой обнимал по девушке. Марк постоянно путал его подруг. Во-первых, Виридовикс в большинстве случаев называл их просто «милая» или «дорогая», поскольку это позволяло ему не опасаться брякнуть по неосмотрительности имя соперницы. Во-вторых, хотя все три были красивыми женщинами, ни одна из них не обладала достаточно сильным характером, чтобы Скаурус выделил ее из других.

Заметив Скауруса, стоящего рядом с греком и Лаоном Пакимером, Виридовикс отпустил девушек и неуклюже обнял Марка. Римлянин отвернулся – от кельта за версту несло винными парами, которые ударили Скаурусу в нос, несмотря на то что он и сам уже был навеселе. Виридовикс отодвинул трибуна от себя и некоторое время пристально разглядывал, словно видел впервые. Затем повернулся к Горгидасу, объявив:

– Вы только поглядите на него! Как тихо он стоит – он, который спас нас всех. А я? Я – герой, который, сидя на потной лошадиной спине, запугал этих несчастных олухов до полусмерти. И где же слава? Где восхваления человеку, который дал мне такую прекрасную возможность поразвлечься, спрашиваю я вас?

– Ты этого заслужил, – запротестовал Марк. – Что, если бы казды не ударились в бегство, а атаковали тебя? Один из них так и сделал.

– Ах, этот бедный дурак? – Виридовикс презрительно фыркнул. – Ему потребовалась неделя, прежде чем он повернулся в мою сторону. Он, вероятно, обмочился от страха, и это привело его в чувство. Ну кто бы мог подумать, что я сяду на лошадь? Что я стану всадником?

– Погонщиком коров – это будет точнее, – сказал Лаон Пакимер с усмешкой.

– Хм-м-м… Не слишком хорошее прозвище для настоящего мужчины. – В глазах кельта запрыгали веселые огоньки. – Лучше бы ты назвал меня быком. Это гораздо ближе к истине. Не так ли, мои красавицы? – Он подтолкнул своих подружек к палатке, где они жили все вместе. В ответ на эту похвальбу девушки прильнули к нему в полном согласии.

Пакимер посмотрел на Виридовикса с откровенной завистью и громко вопросил:

– Что он делает там со всеми тремя сразу?

– А ты спроси его, – предложил Горгидас. – Он тебе расскажет. Кем бы ни был наш кельтский друг, застенчивостью он никогда не отличался.

Пакимер увидел, как три силуэта исчезли в палатке и вздохнул:

– Да, я не думаю, что он застенчив.

На следующее утро Марку показалось, что капли дождя, стучавшие по палатке, ударяют прямо по барабанным перепонкам. Боль тупо отдавалась в голове, во рту был противный кислый привкус. Трибун сел, и тошнота подкатила к горлу.

Хелвис, услышав, что он проснулся, зевнула, улыбнулась и потянулась к мужу.

– Доброе утро, милый, – сказала она и дотронулась до его руки. – Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно, – скрипнул трибун, чувствуя, что даже голос изменил ему, и обхватил голову руками. – Как ты думаешь, Нейпос умеет лечить похмелье?

Он рыгнул и в смущении прикрыл рот ладонью.

– Если бы существовало лекарство от тошноты, то клянусь тебе, беременные женщины уже знали бы его. Но мы можем страдать вместе, – сказала она. Однако, увидев, что Марк по-настоящему несчастен, добавила: – Я постараюсь, чтобы Мальрик не очень шумел.

Мальчик уже проснулся и тянул руки к матери.

– Спасибо, – искренне ответил трибун. Шумный трехлетний мальчишка мог в эту минуту довести его до могилы.

Из-за сильного дождя костры развести не удалось, и римляне позавтракали холодной кашей, мясом и хлебом. Трибун не обращал внимания на ворчание солдат. Мысль о еде, о любой еде, не слишком привлекала его. Он слышал, как Гай Филипп переходил от одной группы солдат к другой, выдавая указания:

– Не забывайте смазывать жиром ваши доспехи. Кожу и металл в разной степени. Это сделать гораздо легче, чем потом счищать ржавчину только потому, что однажды вы поленились сделать то, что полагается. Не забывайте также об оружии, хотя пусть боги помогут вам в вашем слабоумии, если мне необходимо напоминать и об этом.

Поскольку Лексос Блемидес удрал, проводника у них больше не было и никто не мог показать римлянам дорогу к Амориону. Кроме них, в долине больше никого не было. Разгневанные пастухи, чьи стада они вчера угнали, скрылись в холмах, не желая помогать людям, которые, назвавшись друзьями, предали их.

Гораздо позднее, чем это удовлетворило бы старшего центуриона, отряд начал продвигаться на юго-восток. Небо по-прежнему было серым и облачным, час за часом лил не переставая дождь. В такую погоду трудно идти ровной колонной. Вымокшие и несчастные, легионеры и их товарищи пробирались через бесчисленные каньоны, более запутанные, чем лабиринт царя Миноса. Молчаливые и мрачные, они могли только надеяться, что удача не оставит их.

Под вечер дождь кончился, сквозь разорванные клочья облаков ласково взглянуло на мир солнце. Но когда это случилось, солдаты недовольно заворчали, потому что оно светило им прямо в глаза.

Квинт Глабрио неприязненно покачал головой.

– Удивительно устроены люди. Весь день они молили богов о появлении солнца, а теперь его же готовы проклинать.

– Ты, черт подери, слишком много времени провел с Горгидасом, – сказал Гай Филипп. – И рассуждаешь, совсем как он.

У Скауруса тоже складывалось такое впечатление, хотя он не слишком часто заставал младшего центуриона и врача за беседой.

– Бывает и хуже, – хмыкнул Глабрио, передразнивая Гая Филиппа.

Старший центурион промолчал. Далеко не все нравилось ему в Глабрио, но достоинств, на его взгляд, у младшего офицера было больше, чем недостатков. Марк был рад, что перепалка не зашла далеко. Похмелье наконец перестало терзать трибуна, но он не ел целый день, и от голода голова начала кружиться. Улаживать в таком состоянии ссору между подчиненными было бы выше его сил.

Рассвет выдался ясным, по небу плыли лишь обрывки серых облаков. Красно-коричневая грязь липла к сапогам при каждом шаге. Она напоминает кровавый цвет флагов Казда, нервно подумал Марк. Ему было приятно увидеть маленькие зеленые ростки, похожие на те, что появляются весной, но Гай Филипп хрипло рассмеялся, когда трибун сказал об этом вслух.

– Скоро они узнают, как горько ошиблись. – Центурион втянул ноздрями холодный северный ветер и добавил: – Снег уже не за горами.

Совершенно случайно (так как проводника у них не было) они наткнулись на город через несколько часов перехода. Он назывался Аптос, и жило там не более пяти тысяч душ. Мирный, не защищенный стенами город, никогда не слыхавший о каздах, почти растрогал трибуна. Для него города, подобные этому, были наивысшим достижением Видессоса. Что могло быть чудеснее таких вот мест, где поколение за поколением жили в мире, не опасаясь появления захватчиков, которые за несколько часов уничтожают плоды многолетнего труда? Такие тихие, не тронутые войной уголки становились редкостью на западных равнинах, и скоро их не останется вовсе.

Монахи, возившиеся на пропитанном дождем поле, где они выращивали овощи, с удивлением проводили глазами усталых солдат. В полном соответствии со своими обычаями они поспешили в монастырские кладовые и вскоре возвратились с буханками свежего хлеба и кувшинами вина, предлагая их любому, кто захотел бы на минуту остановиться.

Скаурус испытывал к жрецам Видессоса смешанные чувства. Иногда среди них встречались чудесные люди – такие, как Нейпос и патриарх Бальзамон. Но фанатизм делал многих из них страшными в нетерпимости ко всему чужому – трибун не мог забыть вспышек мятежа против намдалени в Видессосе, попыток жреца Земаркоса устроить в Аморионе погром. Губы Марка плотно сжались при воспоминании об этом – Земаркос все еще находился в Аморионе.

Позолоченные шары, венчающие храмовый купол монастыря, исчезли за спинами римлян. Когда они проходили через город, шумная ватага мальчишек окружила их, приплясывая от возбуждения и засыпая вопросами, как стрелами из лука. Правда ли, что казды ростом в три метра? Правда ли, что в Видессосе улицы вымощены жемчугом? Правда ли, что жизнь солдата – самая лучшая, потому что она полна славы?

Чудесному мальчишке, задавшему последний вопрос, было лет двенадцать. Пунцовый от воинственных мыслей, размечтавшийся о битвах и славе, он готов был немедленно присоединиться к легиону.

– Не верь всему, что слышишь, сынок, – сказал Гай Филипп с горячностью, какой Марк еще никогда не слышал в его голосе. – Солдатская жизнь работа, не лучше всякой другой, возможно, более грязная. Если ты пойдешь в солдаты ради славы, то, черт возьми, умрешь слишком молодым.

Мальчик недоверчиво уставился на него. Так он посмотрел бы на монаха, разразившегося проклятиями в адрес Фоса. Лицо его дрогнуло. В двенадцать лет слезы приходят не часто, но жалят больно.

– Зачем ты это сделал? – спросил Виридовикс. – Что плохого, если парнишка помечтает о славе, о битвах…

– Помечтает? – Голос центуриона скрипнул. – Мой младший брат тоже мечтал. Уже тридцать лет прошло, как он лежит в земле.

Гай Филипп посмотрел на кельта с каменным лицом, как бы вызывая его на спор. Виридовикс покраснел и ничего не ответил.

Скаурус выяснил, что, несмотря на предательство проводника, они уже недалеки от цели и Аморион находится всего в четырех днях пути. Жители Аптоса указали им дорогу на юго-восток, хотя никто из них не захотел пойти вместе с отрядом. Утешением римлянам могли служить бодрые уверения горожан, что «Аморион невозможно не найти».

– Очень хочу на это надеяться, – недоверчиво пробормотал себе под нос Гай Филипп. Марк был полностью согласен с центурионом. Для местных жителей ориентирами могли служить деревья и дома, но чужой в этих краях человек, руководствуясь такими приметами, рисковал не единожды сбиться с пути. Хуже всего было то, что на следующий день снова полил дождь, видимость стала хуже, а дороги, узкие от жидкой грязи, совсем раскисли и сделались непроходимыми.

Телеги тонули в грязи по оси. Две лошади сломали себе ноги, и их пришлось прикончить. Солдаты помогали лошадям как могли, но толку от этого было мало. «Четырехдневная прогулка» к Амориону, которую обещали им в Аптосе, превратилась в сплошную пытку.

– Я чувствую себя мокрой кошкой, – пожаловался Горгидас. Врач выглядел совсем несчастным. Его вьющиеся волосы, вымокшие под дождем, прилипли ко лбу и падали на глаза; плащ облепил тело и стал больше напоминать хитиновый покров насекомого, чем человеческую одежду. С головы до ног он был покрыт пятнами грязи. Короче говоря, выглядел примерно так же, как остальные. О чем и сообщил ему Виридовикс, громко и грубо, надеясь, что это немного встряхнет грека. Кельт был хитрее, чем казалось на первый взгляд, Скаурус видел, как он уже прибегал к этой уловке раньше и она вполне удавалась. Но сегодня грек только мрачно хмыкнул и ничего не ответил. Горгидас родился в солнечной стране, и ему нелегко было мириться с этой ужасной дождливой погодой. Виридовиксу же, привыкшему к дождю и сырости с детства, все было нипочем.

Дождь все лил и лил, пока горизонт не затянуло сплошной серой пеленой. Потому-то римляне и не увидели незнакомцев, пока не столкнулись с ними почти нос к носу. Марк выхватил меч. Солдаты тоже схватились за оружие. Гай Филипп громким голосом приказал построиться, но прежде чем легионеры ринулись в бой, Сенпат Свиодо выкрикнул что-то на своем языке и подскочил к ближайшему из всадников, хватая его за руку.

– Багратони!

Настороженность пропала, едва он назвал это имя. Скаурус внимательно пригляделся к незнакомым всадникам. Это были не казды, а потрепанный эскадрон васпуракан, таких же беженцев, как и римляне.

Гагик Багратони силой выдернул свою руку из рук Свиодо. Накхарар так же, как и трибун, ожидал увидеть каздов и тоже собирался отдать приказ к последней отчаянной атаке.

– Это римляне, это друзья! – крикнул он своим усталым всадникам.

Лица осветились неуверенными улыбками, словно люди вспомнили что-то давно забитое. Когда трибун подошел, чтобы поздороваться а Багратони, его поразило страшно осунувшееся лицо накхарара. Оно похудело до невозможности; под глазами залегли глубокие тени. Это было лицо старика, но не льва, полного сил и бодрости. Хуже всего было то, что его неиссякаемая энергия, казалось, исчезла навсегда. Тяжелый груз страданий надломил этого сильного человека и сделал его совсем беззащитным.

Гагик тяжело спрыгнул с коня. Второй по рангу командир отряда, Месроп Анхогхин, поддержал его за плечи. Лицо Месропа, для которого пережитое горе тоже не прошло бесследно, было таким же бледным и изможденным, как и у Багратони.

– Приветствую тебя, – сказал он, истощив весь свой запас видессианских слов.

– Рад видеть тебя, – кивнул римлянин.

Сенпат Свиодо подошел ближе, чтобы помочь с переводом, но Скаурус заговорил с Гагиком Багратони, который свободно владел языком Империи, хотя и выговаривал слова с жестким акцентом.

– Много ли каздов находится между нами и Аморионом? Могут ли они остановить нас? – спросил трибун васпураканина.

– Аморион? – тупо повторил накхарар. – Откуда ты знаешь, что мы идем из Амориона?

– Ну хотя бы по тому направлению, откуда вы двигаетесь. А кроме того… – Скаурус махнул рукой, показывая на людей накхарара.

Большинство шедших с Гагиком Багратони были васпураканами, изгнанными со своей земли каздами. Они осели в Аморионе или рядом с ним вместе со своими семьями. Васпуракане оставили в этом городе жен и подруг, когда пошли на службу в армию Империи. Некоторые женщины находились сейчас с ними, такие же усталые и измученные, как и воины, с которыми они ехали. Некоторые… Но где остальные, где жена Багратони, пышная веселая Забел, которую Марк встречал, когда гостил в доме накхарара?

– Гагик, – спросил он с тревогой в голосе, – что с Забел?

Он остановился, не зная, как продолжать.

– Забел? – Багратони повторил имя жены так, словно с трудом вспомнил, о ком идет речь. – Забел мертва… – медленно сказал он и неожиданно всхлипнул. Плечи его беспомощно опустились, слезы потекли по щекам, сливаясь с каплями равнодушного ко всему дождя. Вид крепкого прежде вождя, разбитого, плачущего, полного отчаяния, был куда хуже, чем любая из бед, которые прежде обрушивались на римлян.

– Позаботься о нем, хорошо? – прошептал Скаурус Горгидасу.

Печаль и сострадание в глазах грека сменились раздражением.

– Ты вечно хочешь, чтобы я творил чудеса, но я всего лишь врач, – проворчал он и шагнул к Багратони, бормоча: – Пойдемте со мной, я дам вам кое-что, и вы как следует выспитесь.

– Я дам ему настойку травы, которая погрузит его в сон дня на два, – добавил врач специально для Скауруса по-гречески. – Это ему немного поможет.

Накхарар, равнодушный ко всему окружающему, дал себя увести.

Марк терпеть не мог неизвестности и тут же стал с помощью Сенпата Свиодо расспрашивать васпуракан о том, что же с ними произошло, что повергло их командира в такое ужасное состояние. Он услышал то, чего опасался и о чем сам уже начал догадываться. Солдаты Багратони были окружены на поле битвы возле Марагхи, но отчаянная храбрость помогла им вырваться из кольца врагов. Молодые воины остались сражаться в горах Васпуракана, остальные прошли через Клиат и направились прямо в Аморион, чтобы забрать оттуда свои семьи. После кровавой битвы и трудного похода по выжженным полям и селениям западных территорий Видессоса то, что они обнаружили в Аморионе, было самым тяжелым ударом для них. В то время как одни видессиане воевали с ними плечом к плечу против кочевников, другие, живущие в Аморионе, используя в качестве предлога религиозные разногласия, обрушились на оставшихся в городе васпуракан куда более жестоко, чем казды.

С комком, подступившим к горлу, слушал трибун неспешный рассказ Месропа, знал заранее, каким будет его окончание. Погром возглавил жрец Земаркос. Марк помнил фанатично горящие глаза тощего монаха, слепо ненавидевшего любого, кто не следовал его вере. И еще он вспомнил, как сам же и остановил Гагика, когда тот хотел покончить с Земаркосом, насмехавшимся над Багратони и назвавшим свою собаку именем Васпура – легендарного принца, бывшего предком всех васпуракан. К чему же привело милосердие трибуна? К тому, что дикий вопль: «Смерть еретикам!» – огласил улицы Амориона, и слепая ярость фанатика обрушилась на беззащитных жен и детей тех, кто сражался с каздами далеко от города, злоба толпы была столь велика, что нападению подверглись даже солдаты Багратони, когда они вернулись. Во время уличных драк ярость была столь же важна, сколь и дисциплина, а васпуракане, к тому же, были утомлены бесконечными стычками с кочевниками и тяжелым переходом. Все, что они могли, – это спасти уцелевших. Для большинства же спасение пришло слишком поздно.

Месроп Анхогхин говорил медленно, с неподвижным, ничего не выражавшим лицом, останавливаясь после каждой фразы, чтобы дать возможность Сенпату Свиодо перевести его речь на язык Империи.

– Мы – первое творение Фоса, – закончил свой рассказ васпураканин. – И я нахожу естественным и справедливым, что он испытывает нас более жестоко, чем обычных людей.

Месроп посмотрел прямо в глаза трибуну – высокий для васпураканина, он был почти одного роста с Марком.

– Это не ответ, – простонал римлянин. Не наделенный особой верой в бога, он не мог понять той силы, которую она давала другим.

Анхогхин, казалось, почувствовал это и, отвечая на невысказанные мысли Скауруса, произнес:

– Возможно, для тебя и нет. Тогда подумай вот о чем. Попросив моего господина пощадить Земаркоса, ты сделал это не из любви к жрецу, а для того лишь, чтобы убитый не стал мучеником и символом мщения для фанатиков. Но кто знает, не внушил ли тебе эти мысли сам Фос? Ведь если бы Земаркос тогда погиб, все могло бы обернуться еще хуже.

Анхогхин ничего не говорил о прощении, просто потому, что ему нечего было прощать римлянину. Стоя по колено в грязи, Скаурус долго молчал, не чувствуя капель дождя, стекающих по его лицу.

– Благодарю тебя, – прошептал он наконец.

Ярость вспыхнула в трибуне, когда он подумал, что васпуракане, спокойные, добрые люди, единственное желание которых было жить в мире, не могли найти его ни в своей завоеванной каздами земле, ни в Аморионе, где они искали пристанище. Освободить Васпуракан он не мог – всей мощи Империи не хватило для этого, но что касается Амориона… В Марке неожиданно проснулся хищник, и сам он не узнал своего голоса, когда проговорил:

– Мы отомстим за ваших близких.

Гнев и боль смели всю его рассудительность, осторожность и расчетливость.

– Да! – закричал Сенпат Свиодо возбужденно. Горячий васпураканин готов бил на что угодно, лишь бы не сидеть сложа руки. Но когда он перевел слова Скауруса Месропу Анхогхину, тот отрицательно покачал головой:

– Бесполезно. Те из нас, кто спасся, уже в безопасности, а мертвым не нужна наша месть. Эта земля видела довольно смертей. Казды только посмеются, если мы начнем драться друг с другом.

Скаурус открыл было рот, но возражения замерли у него на устах. Если бы ситуация была иной, он только поиздевался бы над подобными аргументами. Но Анхогхин, стоящий под проливным дождем с усталым отчаянием в глазах, не мог быть объектом для смеха. Плечи Марка бессильно опустились.

– Будь все проклято, но ты прав, – сказал он угрюмо и, увидев разочарование в глазах Свиодо, добавил: – Если дорога вперед закрыта, нам лучше возвратиться в Аптос.

Повернувшись к солдатам, чтобы отдать приказ, он впервые в жизни чувствовал себя постаревшим.

3

Аптос, расположенный на холмах к северо-западу от Амориона, был совсем неплохим местом для зимних квартир, и очень скоро Скаурус убедился в этом. В удаленной от людей долине не было каздов, но слухи о том, что они рядом, доходили сюда, и гарнизон солдат был для местных жителей весьма кстати. Горожане знали о поражении, постигшем Империю, не понаслышке: местный магнат по имени Скирос Форкос отобрал отряд крестьян, чтобы сражаться с каздами на стороне Маврикиоса. Ни один из ушедших не вернулся, и теперь уже их родные и друзья поняли, что они не вернутся никогда. Сын и наследник Форкоса был мальчиком одиннадцати лет. Во время отсутствия мужа хозяйством управляла вдова Форкоса, Нерсе, – женщина суровой красоты, она смотрела на жизнь холодными глазами.

Когда римляне вернулись в Аптос, Нерсе встретила их, как правящая королева, в окружении всадников – не то придворных, не то охраны. Обед, на который она пригласила Скауруса и его офицеров, тоже напоминал официальную церемонию. Если римляне, заметив большое количество охранников, защищающих усадьбу Форкосов, ни слова не упомянули об этом, то и Нерсе не выказала удивления, увиден двойной взвод легионеров, сопровождающий трибуна и его офицеров.

Возможно, в результате этого взаимного молчания обед, состоящий из жареной козлятины с луком и картошкой, вареных бобов и капусты, свежевыпеченного хлеба и дикого меда и засахаренных фруктов, прошел довольно гладко. Вино лилось рекой, хотя Марк, заметив умеренность хозяйки и вспомнив печальные последствия своей недавней невоздержанности, пил не слишком много. Когда служанки унесли со стола объедки и пустые кувшины, Нерсе перешла к делу.

– Мы рады вам, – сказала она коротко. – Мы будем еще более рады, если вы отнесетесь к нам как к своему стаду, которое нужно охранять, а не как к жертвам, с которыми можно делать все, что вздумается.

– Поставляйте нам хлеб, фураж для лошадей и быков, и мы защитим вас в случае нужды, – ответил Марк. – Мои солдаты – не мародеры.

Нерсе задумалась.

– Это меньше, чем я могла надеяться, но больше, чем ожидала. Однако сдержишь ли ты свои обещания?

– Что значат мои обещания? Все покажет наше отношение к вам, а судьей будешь ты сама.

Марку понравилось, как Нерсе изложила свою позицию: она не просила о помощи. Нравилось и то, что говорила она с ним напрямую, без уверток, не пускала в ход природное обаяние. а держалась а римлянами как равная с равными. Он ожидал хотя бы легкой угрозы, хотя бы намека на то, что отношение жителей Аптоса к солдатам будет зависеть от пристойного поведения самих солдат, но вместо этого Нерсе перевела разговор на менее важные вещи, а затем, поднявшись, вежливо кивнув гостям, выпроводила их за дверь.

За время обеда Гай Филипп не проронил ни слова. Присутствие центурионов на обеде вызвана было скорее соображениями этикета, чем необходимостью. Но как только они вышли из усадьбы, он, укрываясь от дождя, завернулся в свой плащ и воскликнул:

– Какая женщина!

Гай Филипп произнес это с таким чувством, что Марк удивленно поднял бровь. Он знал, что старший центурион относится к представительницам прекрасного пола весьма сдержанно.

– Холодная, как только что пойманный карп, – заявил Виридовикс, готовый, как всегда, затеять спор по любому поводу.

– О! да, но если ее отогреть… – пробормотал Лаон Пакимер.

Солдаты судачили о Нерсе, пока не пришли в лагерь. Трибун уже почти добрался до дома, когда до него дошло, что Нерсе сделала блестящий ход, удержавшись от угроз и прозрачных намеков, которые он ожидал услышать. Вместо того, чтобы высказать свою угрозу словами, она дала трибуну возможность делать выводы самостоятельно. Интересно, знакома ли она с видессианскими шахматами, игрой, где победа, в отличие от римских костей, зависит не от улыбки судьбы, а от умения игрока. Если знакома, подумал Скаурус, то он не хотел бы играть против нее.

Марку казалось, что он нашел безопасную нору и забился на самое ее дно. Начиная с весны, его легионеры оказались в центре всевозможных событий: он познакомился с императорской семьей Видессоса, стал личным врагом князя-колдуна, возглавлявшего врагов Империи, участвовал в великой битве, которая определила судьбу этого мира на многие годы… И вот он здесь, в этом небольшом городке, и голова его занята исключительно тем, хватит ли ему до весны ржи и пшеницы. Это было унизительно, но, с другой стороны, это была передышка, необходимая, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Аптос даже в лучшие свои времена был тихим городом. Весть о катастрофе при Марагхе достигла его, но не изменила жизнь горожан. Римляне принесли сюда известие о том, что Ортайяс Сфранцез провозгласил себя Императором, и Аптос остался равнодушен к этому, как остался он равнодушен и к тому, что случилось в Амарионе, расположенном всего в четырех днях пути от него.

Город, казалось, спал и не желал просыпаться. Он не интересовался происходящим вокруг, но трибун хотел получить некоторые известия и однажды утром заговорил с Лаоном Пакимером.

– Как насчет запада, а?

– Хочешь узнать, что случилось с молодым Гаврасом? – Катриш поднял брони.

– Да. Если нам остался выбор между Каздом и Ортайясом Сфранцезом, то жизнь главаря воров и бандитов выглядит не такой уж страшной, как это казалось.

– Понимаю, что ты имеешь в виду. Я отберу для этого дела хороших солдат. – Пакимер поцокал языком. – Не очень-то хочется посылать их, почти не надеясь на возвращение, но что еще остается делать?

– Возвращение? Откуда?

Рядом появился Сенпат Свиодо. Он тяжело дышал, и изо рта у него шел пар – он только что закончил фехтовать и все еще не мог отдышаться. Когда Марк объяснил ему, в чем дело, юный васпураканин развел руками.

– Это просто глупо! Зачем бросать в реку птиц, когда под рукой у тебя рыбы? Кто же лучше подходит для такого дела, как не пара принцев? Неврат и я – мы отправляемся через час.

– Катриши доберутся куда надо и вернутся обратно быстрее, чем ты. Они ездят на конях так же быстро, как кочевники, – сказал Марк.

Пакимер, стоявший сзади, нехотя кивнул. Но Сенпат только засмеялся.

– Их, скорее всего, очень быстро убьют, приняв за каздов, – ты это хочешь сказать? Неврат и я родом из страны, куда мы отправляемся, и нам всегда будут там рады. Мы уже ездили туда раньше и возвращались целыми и невредимыми. Мы сможем делать это снова.

Он говорил так уверенно, что Скаурус вопросительно взглянул на Пакимера. Немного поколебавшись, катриш сказал:

– Пусть идет, если он так хочет. Но пусть останется Неврат здесь Будет обидно, если она погибнет, слишком уж опасен путь.

– Ты прав, – согласился Сенпат, удивив своей покладистостью трибуна. Однако он не был бы самим собой, если бы не добавил: – Я скажу ей об этом, но если она не позволит разлучать нас, – кто я такой, чтобы препятствовать судьбе? – он стал серьезен. – Вы прекрасно знаете, что она умеет позаботиться о себе.

После ее путешествия из Клиата Марк вполне мог согласиться с таким заявлением.

– Хорошо, – сказал он. – И сделайте все, что от вас зависит.

– Ладно, – обещал Сенпат. – Но по пути мы немного поохотимся.

Поохотимся на каздов – Марк отлично знал, что именно это юноша имел в виду. Скаурус хотел запретить ему рисковать, но знал, что такой приказ вряд ли будет исполнен. У васпуракан был большой счет к каздам, больший даже, чем у Видессоса.

С новыми проблемами трибун столкнулся, когда жизнь легиона стала входить в нормальную колею. Военный поход и дела, связанные с ним, не давали ему возможности уделять много времени Хелвис и Мальрику, и даже после того, как они осели в Аптосе, Хелвис далеко не всегда была той женщиной, с которой легко ладить. Марк, некогда старый и убежденный холостяк, привык держать свои мысли при себе до того момента, пока не приходило время действовать; Хелвис, напротив, ждала, чтобы он раскрыл душу, поделился своими намерениями, желаниями, и всерьез обижалась когда Скаурус делал что-то, касающееся их обоих, не обсудив это предварительно с ней.

Раздражение исходило не только от Хелвис. По мере того как развивалась ее беременность, она становилась все более религиозной, и почти каждый день на стене комнаты, в которой они жили, появлялось изображение Фоса или какого-нибудь святого. Марк не отличался религиозностью, но был согласен терпеть или, вернее сказать, не обращать большого внимания на проявления набожности других. Однако в этой земле, где люди сходили с ума из-за теологических споров, такого подхода к вопросам веры было совсем недостаточно. Как и все намдалени, Хелвис добавляла к символу веры «лишние», с точки зрения видессиан, слова, а ведь только из-за этого десятка слов два народа считали друг друга еретиками. Она была единственной из намдалени в этом чужом для нее городе и, естественно, искала поддержки у Марка. Но поддержать ее в делах религиозных означало бы для трибуна простое лицемерие, а это уже было больше, чем он мог вынести.

– У меня нет никаких претензий к той вере, которую ты исповедуешь, – заявил Скаурус, решив наконец покончить с недомолвками. – Но я буду лжецом, если окажу, что разделяю ее. Неужели Фосу так нужны приверженцы, что он не обрушит свой гнев на лицемера?

Хелвис пришлось ответить «нет» и разговор на этом прекратился. Марк надеялся, что они пришли к соглашению, но полного спокойствия все же не обрел. Впрочем, если у Скауруса и возникали разногласия с Хелвис, разрешали они их не в пример удачнее, чем другие.

Однажды утром, когда с неба вместе с дождем начал сыпать мокрый снег, трибун был внезапно разбужен грохотом разбитого о стену горшка, вслед за чем женский голос визгливо выплеснул целый ушат проклятий. Марк закрыл уши толстым шерстяным одеялом, надеясь заглушить шум ссоры, но услышав треск второго кувшина, разбившегося о стену соседней комнаты, понял, что заснуть уже не удастся.

Он перевернулся на бок и увидел, что Хелвис тоже не спит.

– Снова они ругаются, – сказал трибун с досадой. – В первый раз я жалею о том, что мои офицеры живут рядом со мной.

– Ш-ш, – отозвалась Хелвис. – Я хочу послушать, о чем они говорят…

А я вот не хочу, но при всем желании трудно не услышать, подумал Марк. Голос Дамарис, когда она злилась, мог перекрыть мощную глотку императорского глашатая.

– «Перевернись на живот!» Еще чего! – вопила женщина. – Сам переворачивайся! Я это делала в последний раз, запомни, идиот! Найди себе мальчика или корову и занимайся этим с ними! А я отказываюсь!

Дверь с треском захлопнулась. Скаурус слышал, как Дамарис сердито шлепает по лужам.

– Даже когда я лежала на спине, ты никуда не годился! – донеслось издалека, и милостивый ветер, к большому облегчению Скауруса, заглушил пронзительный голос разгневанной женщины.

– О боги, – вздохнул трибун. Уши его пылали.

Неожиданно Хелвис хихикнула.

– Что ты нашла тут смешного? – спросил Скаурус, думая о том, как сможет теперь Глабрио появиться перед своими солдатами.

– Прости, – сказала Хелвис, уловив жестокие нотки в его голосе. – Ты не знаешь, что такое женские сплетни, Марк. А мы-то удивлялись, почему Дамарис не беременеет. Ну вот, все встало на свои места.

Скаурус никогда не думал об этом. Он ощутил легкую неприязнь к Глабрио, но тут же подавил это чувство, подумав о том, что многие римляне сейчас потешаются над младшим центурионом.

За завтракам Глабрио передвигался словно в кругу молчания. Никто не сумел сделать вид, что не слышал воплей Дамарис, и ни у кого не хватило сил заговорить о ней.

В этот день младший центурион не знал снисхождения, хотя обычно был терпелив с оказавшимися у него в манипуле видессианами, которым трудно давались римские премудрости фехтования. Легионеров он гонял еще строже, чтобы не дать им ни малейшей возможности найти минутку и поиздеваться над командиром. И все же минута такая насела, и, разумеется, нашелся поспешивший воспользоваться ею остряк, всегда готовый развеселить товарищей за чужой счет. Марк был неподалеку, когда один из солдат, в ответ на приказ, которого Марк не расслышал, повернулся спиной к командиру и отставил зад. Младший центурион смертельно побледнел и плотно сжал губы. Скаурус шагнул вперед, чтобы лично разобраться с наглецом, но в этом уже не было нужды – Квинт Глабрио обрушил свой жезл на голову солдата. От удара жезл с треском переломился пополам, а легионер беззвучно рухнул в грязь. Глабрио подождал, пока тот со стоном не начал подниматься с земли, и швырнул обломки ему под ноги.

– Теперь принеси новый, Луциллий, – рявкнул он и, увидев приближающегося трибуна, доложил: – Все в порядке, командир.

– Вижу, – кивнул Скаурус. Понизив голос, так что только Глабрио мог его слышать, он продолжал: – Думаю, не будет большого вреда, если я напомню солдатам, что ты офицер, а не предмет для шуток. То, что случилось с тобой сегодня, легко может случиться с ними завтра.

– Так ли? Не знаю, – пробормотал Глабрио, обращаясь больше к самому себе, чем к трибуну. Голос его снова стал жестким. – Ну что ж, в любом случае полагаю, что мне не грозит неповиновение. – Он повернулся к солдатам. – Надеюсь, зрелище вам понравилось? Если даже и нет, то уж пользу-то вы из него извлекли. А сейчас…

Больше манипула не давала поводов для беспокойства, но Скаурус чувствовал себя слегка задетым. Ненавязчиво и тем не менее вполне решительно Глабрио дал понять, что не собирается продолжать разговор. Ну что ж, подумал трибун, этот человек держит в себе больше, чем показывает. Он пожал плечами и, ежась от холодного ветра, двинулся прочь.

В полдень ему на глаза попался Горгидас. Грек был растерян и удручен настолько, что Марк приготовился услышать от него нечто ужасное. Однако то, что сказал врач, было делом весьма обыденным: комната, в которой жили Глабрио и Дамарис, слишком велика для одного человека, и младший центурион пригласил Горгидаса переехать к нему. Скаурус понимал колебания врача: все, у кого было побольше такта, чем у Луциллия, не решались прямо говорить о том, что случилось с Глабрио. И все же…

– Не вижу причин так бояться меня. Я же не собираюсь тебя кусать, – сказал Марк, тщательно выбирая слова. – Думаю, это к лучшему. Для него же лучше, чтобы кто-то был рядом. Куда приятнее иметь рядом друга, с которым можно поговорить по душам, чем сидеть одному в мрачном настроении, и так день за днем. Когда ты заговорил, я уж подумал было, что в лагере вспыхнула чума.

– Я только хотел быть уверен, что не возникнет проблем…

– Все в полном порядке. Откуда им быть?

Трибун решил, что неудачи Горгидаса в освоении методов лечения видессианских жрецов заставляют его искать трудности даже там, где их нет.

– Вам обоим только лучше будет, – заключил Скаурус.

– Мне срочно необходим стакан хорошего вина, – объявил Нейпос.

Они с Марком шли по главной улице Аптоса. Снег хрустел под их ногами.

– Хорошая мысль. Как насчет горячего вина со специями? – Трибун потер кончик носа, который уже стал коченеть от холода. Как и его солдаты, одет он был в видессианские шерстяные штаны и очень радовался этому обстоятельству – зима в здешнем климате не располагала к ношению тоги.

Из десятка таверн Аптоса лучшей считалась «Танцующий волк». Ее хозяин, Татикиос Тарникес был настолько толст, что рядом с ним Нейпос казался человекам, страдающим от недоедания.

– Добрый день, господа, – радушно приветствовал он жреца и римлянина, когда те вошли в таверну.

– Добрый день, Татикиос, – ответил Марк, вытирал ноги о коврик.

Тарникес просиял. Он любил свое дело и любил посетителей, понимавших толк в кушаньях и напитках. В его заведении всегда аппетитно пахло и было на удивление чисто, Скаурусу, как и большинству легионеров, очень нравилась эта таверна и ее хозяин. Только Виридовикс с первого взгляда невзлюбил толстяка – он мучительно завидовал Тарникесу и имел для этого все основания. Вопреки видессианской моде Татикиос выбривал подбородок, но его замечательные усы вполне компенсировали отсутствие бороды. Такие же черные, как волосы, они почти касались его плеч. Хозяин таверны покрывал их тонким слоем воска и доводил таким образом до совершенства. Усы были предметом его особой гордости.

Трибун и Нейпос основательно продрогли и уселись за стол прямо напротив печи, в которой ревел огонь. Марк, глядевший на пламя, не заметил служанки, подошедшей принять заказ, но, услышав ее голос, поднял голову. Кто-то говорил ему, что Дамарис работает теперь в «Танцующем волке», вспомнил он и слегка улыбнулся. В конце концов, Квинт Глабрио избавлялся от этой дикой кошки, а вспоминать скандал, устроенный ею напоследок в лагере, Марку решительно не хотелось. У него было слишком хорошее настроение, чтобы сердиться.

– Вина с пряностями и погорячее, – сказал он. Нейпос заказал то же самое и с наслаждением потянул носом горячий пар, поднимающийся от кружки. Сомнений не было – хозяин таверны умел готовить отличный глинтвейн.

– А-а-а… – восхищенно забормотал Нейпос, наслаждаясь ароматным напитком, сдобренным лимоном, ванилином и корицей. Вино сразу же согрело его. – Пожалуй, не помешает заказать еще кружечку.

Оба они согрелись и могли выпить еще по одной кружке уже просто так, для удовольствия. Пока Дамарис разогревала вино, к столу подошел Татикиос.

– Что нового? – спросил он. Как всякий трактирщик, Татикиос собирал новости и сплетни, но, в отличие от других, не пытался скрывать свое любопытство.

– Увы, немного. Хотел бы я, чтобы новостей было побольше, – ответил трибун.

– Мне бы тоже этого хотелось. Когда начинается зима, все замедляется, не так ли? – Тарникес засмеялся и, постояв минуту-две около уважаемых посетителей, повернулся к стойке, чтобы провести тряпкой по ее и без того сияющей поверхности.

– Ты знаешь, я совсем не шучу, – сказал Марк Нейпосу. – Мне очень хочется, чтобы Сенпат и Неврат поскорей возвратились с вестями от Туризина Гавраса. Хорошими или плохими. Просто невыносимо не знать, что происходит вокруг.

– Разумеется. Но наш друг Татикиос верно говорит: зимой все движется медленнее, и наши васпуракане вовсе не исключение.

– Я и правда слишком нетерпелив, – признал Скаурус, – а что до васпуракан, то они, скорее всего, лежат сейчас обнявшись в доме какого-нибудь своего дальнего родственника и занимаются любовью. И рядом с ними такая же печка, как эта.

– Достаточно приятное времяпровождение, – весело хмыкнул Нейпос. Как и все видессианские жрецы, о, следовал обету воздержания, но не отказывал другим в праве на плотские удовольствия.

– Да, но я не за этим их посылал, – сказал Марк сухо.

Перед ними появилась Дамарис с эмалевым подносом в руке. Сняла с него две дымящиеся кружки с вином и поставила их на стол.

– Почему тебя раздражает, что мужчина занимается любовью с женщиной? – спросила она Скауруса. – Ты привык к кое-чему и похуже.

Кружка, зажатая в руке трибуна, замерла в воздухе, и он сердито сузил глаза.

– Что ты имеешь в виду, черт возьми?

– Может быть, ты ждешь от меня подробных объяснений?

Услышав этот уверенный тон, трибун похолодел, как будто сидел на улице, на морозе, а не перед жаркой печкой. В глазах Дамарис, заметившей его смущение, вспыхнул гнев.

– Мужчина, который относится к женщине как к мальчику, очень скоро найдет себе такого партнера… или станет им сам.

Когда смысл этих слов дошел до Марка, рука его дрогнула и вино плеснуло из кружка Но Дамарис не собиралась останавливаться, вонзая свой нож все глубже и глубже:

– Я слыхала, что последние несколько недель у моего милого Глабрио не было девочек. Это так? – Она издевательски расхохоталась.

Трибун взглянул Дамарис прямо в глаза, и смех ее замер.

– И долго ты размазывала вокруг себя это дерьмо? – спросил он. Голос его стал холодным, как ветер, завывающий на улице.

– Дерьмо? Так ведь это правда..

Как и прежде, во время ее споров с Квинтом Глабрио, голос женщины начал повышаться. Посетители таверны повернулись в их сторону. Но перед Дамарис был не Глабрио. Скаурус резко оборвал ее излияния.

– Если ты не прекратишь разбрасывать эту грязь, тебе не поздоровится. Понятно? – Тихий спокойный голос и размеренные слова Скауруса дошли до Дамарис. Гневный окрик, скорее всего, не достиг бы цели. Она испуганно кивнула.

– Так-то лучше, – сказал трибун. Неторопливо допил вино, закончил беседу с Нейпосом, затем достал несколько медных монет из кошелька, висевшего на поясе, бросил их на стол и вышел из таверны. Нейпос последовал за ним.

– Отлично сделано, – сказал Нейпос по пути в казармы. – Ничто не может сравниться с гневом бывшей возлюбленной.

– Увы, это слишком похоже на правду, – признался Марк.

Внезапный порыв ветра бросил им в лицо колючий снег.

– Проклятье, как холодно сегодня, – пробормотал Марк и закрыл краем плаща нос и рот.

В лагере каждый из них пошел по своим делам. Забот у Марка хватало даже вечером, но что бы он ни делал, из головы у него не шли слова Дамарис. Он боялся, что она не просто выплескивала свою ненависть. Возможно, за ее словами крылась правда. Во всяком случае, заставить ее замолчать было куда проще, чем успокоиться самому. Очень уж многое из того, о чем говорила Дамарис, совпадало с его собственными наблюдениями. Благодаря громкому визгу известной особы о личной жизни Глабрио весь лагерь знал уже куда больше, чем полагалось. Это могло означать что-то – или же не значить ничего. Но младший центурион делил свою комнату с врачом, а Горгидас, насколько было известно Марку, женщинами не интересовался. Вспомнив, как нервничал врач, когда говорил о том, что собирается переехать к Глабрио, Марк внезапно увидел новую причину для колебаний Горгидаса.

Трибун сжал кулаки. Почему, ну почему из всех его людей это случилось с двумя самыми умными, самыми лучшими друзьями? Он вспомнил о фустуариуме – римской казни для тех, кто, вступив в зрелость, делит постель с мужчиной, а также воров и убийц. Он видел фустуариум всего один раз, в Галлии – казнили неисправимого вора. Несчастного вывели на середину лагеря, к на его голову обрушился град ударов жезла центуриона. После этого легионеры делали с ним что хотели: избивали дубинками, камнями, кулаками. Осужденному везло, если он умирал быстро. Марк представил себе в роли казнимых Горгидаса и Глабрио и в ужасе отмел эти мысли. Легче всего было бы, конечно, забыть всю эту историю и надеяться на то, что страх перед трибуном заставит Дамарис молчать. И он попытался забыть обо всем.

Но чем больше Скаурус старался не думать о словах Дамарис, тем громче они звучали в его ушах, раздражая и взвинчивая нервы. Он нагрубил по пустяку Гаю Филиппу и шлепнул Мальрика за то, что малыш пел одну и ту же песню не переставая. Слезы потекли из глаз ребенка, и настроение Скауруса испортилось окончательно. Пока Хелвис успокаивала сына, сердито поглядывая на трибуна, тот схватил свой плащ и выскочил из дома со словами: «У меня есть неотложное дело».

Он закрыл дверь до того, как Хелвис успела что-то сказать. Звезды горели на черно-голубом зимнем небе. Марк все еще не мог привыкнуть к чужим созвездиям и называл их именами, которые дали им легионеры больше года назад: Баллиста, Саранча, Мишень.

Скаурус пошел по лагерю, и сапоги его беззвучно ступали по мягкому снегу. Дверь в комнату Глабрио и Горгидаса была плотно закрыта от холода, деревянные ставни прикрывали окна, плотно занавешенные, кроме того, еще и шерстяными полосами, чтобы холодный ветер не проникал внутрь. Только узенькие лучики света от лампы, пробивавшиеся сквозь щели, свидетельствовали о там, что люди в комнате еще не спят.

Трибун поднял руку, чтобы постучать в дверь, и замер, вспомнив о Священном Союзе из Фив. Сто пятьдесят пар любовников сражались и погибли при Херонее в битве против Филиппа Македонского. Скаурус помедлил, но руки не опустил. Он-то командовал не фиванцами. И все же Марк колебался, не решаясь постучать. Через тонкие стены он слышал, как разговаривают младший центурион и грек. Слова звучали неразборчиво, но по тону можно было понять, что они дружелюбны. Горгидас сказал что-то короткое и отрывистое, и Глабрио засмеялся.

Марк все еще стоял в нерешительности, когда перед ним вдруг всплыло лицо Гая Филиппа. Помнится, сразу после того как он привел в римскую казарму Хелвис, старший центурион сказал ему: «Никому и дела нет до того, с кем ты спишь – с женщиной, мальчиком или красной овцой, – главное, что ты думаешь головой, а не тем, что у тебя между ног». И если греческие герои не могли помочь трибуну принять решение, то мысль, грубовато высказанная некогда Гаем Филиппом, дала свои плоды. Если и существуют на свете двое, думающие именно головой, то это те, кто сидит сейчас за дверью.

Скаурус медленно повернулся и, наконец совершенно успокоившись, пошел к себе. Он услышал, как дверь позади него открылась и голос Квинта Глабрио мягко спросил:

– Кто там?

Но трибун уже свернул за угол. Дверь захлопнулась.

Хелвис обрушила на Марка лавину заслуженных упреков, и его покорность только еще больше рассердила ее. Но если трибун и был с ней несколько рассеян, извинения его шли от чистого сердца, и через некоторое время Хелвис успокоилась. Мальчик не слишком обижался на незаслуженное наказание, чему Марк был очень рад. Он играл со своим приемным сыном, пока тот не заснул у него на руках.

Трибун уже почти спал, когда память выдала ему наконец, полузабытое имя основателя Священного Союза в Фивах. Его звали Горгидас.

Новости медленно доползали до тихой долины, где был расположен Аптос. Вести из Амориона доставили, как ни странно, беглецы-казды, захваченные в плен в результате короткой стычки. После небрежно проведенной разведки кочевники решили, что Аморион будет легкой добычей – город не имел стен, там отсутствовал имперский гарнизон. Все указывало на приятную прогулку, но казды жестоко просчитались. Нерегулярные солдаты Земаркоса, руки которых все еще были в крови васпуракан, наголову разбили захватчиков, и те бросились врассыпную, прочь от города. Те, кто попался в плен, пожалели о том, что остались в живых: жестокость, с которой аморионцы умертвили каздов, не уступала жестокости самых кровожадных кочевников. Выслушав рассказ о случившемся от десятка полуживых от холода и ран каздов, Газик Багратони прогудел вновь обретшим силу голосом:

– Это что-то новенькое в моей жизни. Я чувствую жалость к каздам. Я предпочел бы, чтобы Аморион сгорел и Земаркос вместе с ним. – Его большие руки сжались в кулаки, а горящее в глазах пламя вызвало в памяти образ льва, из лап которого ушла добыча. Марк воспринял это как добрый знак – время постепенно залечивало душевные раны накхарара.

И все же трибун не мог полностью согласиться с Багратони. В это тяжелое для Империи время Земаркос и его фанатики были сущим нарывом, но казды – те были просто чумой.

Примерно в середине зимы несколько бродячих торговцев пробрались из Амориона в Аптос, рискнув проделать это путешествие, несмотря на то что в пути им грозила опасность замерзнуть или погибнуть от рук каздов. Но во время войны торговля почти замирала и в случае удачи их ожидали громадные барыши. Так и случилось. Тюки, полные пряностей, благовоний, шелка с золотым и серебряным шитьем, украшенная чудесной чеканкой медная и бронзовая посуда – все было продано по безумным ценам и очень быстро. Старшина торговцев, мускулистый невысокий человек с обветренным лицом, больше похожий на солдата, чем на купца, сказал самому себе: «Так-так, у нас бывало и похуже». Но даже имея под рукой десяток вооруженных до зубов приятелей, он ни словом не обмолвился о размерах выручки. Слишком уж часто наемники промышляли грабежом. Он и его товарищи были неплохо осведомлены и охотно поделились с трибуном слухами и сплетнями, разными путями достигшими Амориона. От них-то Марк, к своему удивлению, и узнал, что Баанес Ономагулос еще жив. Видессианский военачальник был тяжело ранен перед битвой у Марагхи. До этого Скаурус думал, что он погиб от ран или умер во время бегства после разгрома. Но если верить слухам, Ономагулос спасся. Небольшая армия, оставшаяся у него, разбила каздов, пытавшихся уничтожить их у южного города Кибистра, расположенного недалеко от реки Арандос.

– Если это правда, он молодец, – сказал Гай Филипп. – Однако слухам пришлось проделать долгий путь, и сейчас Баанес, скорее всего, уже служит пищей воронам. А впрочем, как знать? Может быть, он лежит в постели и красивая девчонка согревает его по ночам во время зимней стужи. Тем лучше для него, в таком случае.

В голосе центуриона прозвучала легкая зависть, столь же нехарактерная для Гая Филиппа, как неуверенность в себе – для Горгидаса.

Как и все города Империи, Аптос праздновал середину зимы, когда солнце наконец стало возвращаться на север. Перед домами и лавками ярко пылали костры, и люди на спор прыгали через них. Мужчины отплясывали на улицах в женских платьях, а женщины – в одеждах мужчин. Местный настоятель привел своих монахов на рыночную площадь с деревянными мечами в руках для того, чтобы те изображали солдат. Татикиос Тарникес перевернул несколько столов и возглавил компанию купцов и торговцев, изображавших из себя пьяных толстых монахов.

Год назад римляне видели, как празднуют поворот к весне в Имбросе, но Аптос веселился куда более шумно и непринужденно. Имброс был крупным городом и пытался подражать столице. Аптос же не пыжился и веселился от души. В городе не было театра или профессиональной труппы мимов. Пьесы и пантомимы горожане разыгрывали прямо на улице, а отсутствие опыта и техники восполняли энтузиазмом. Как и в Имбросе, все их буффонады относились к конкретным событиям.

Татикиос быстро поменялся одеждой с одним из ряженых монахов и вскоре появился одетый уже как солдат. Старая ржавая кольчуга, в которую он с трудом влез, была ему так тесна, что, казалось, могла треснуть в любой момент. Марку потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что странное сооружение, украшающее голову Татикиоса, должно изображать римский шлем. Однако плюмаж на нем шел от уха до уха, вместо того чтобы идти от лба к затылку… Позади Скауруса громко фыркнул Виридовикс. Гай Филипп гневно сжал губы.

– О, о… – прошептал Марк, начиная догадываться. Такой шлем носил старший центурион.

Татикиос с ужимками подбирался к бородатому мужчине, одетому в длинное женское платье, похожее на то, что любила носить Нерве Форкайна. Каждый раз, когда разодетая «женщина» смотрела ка Татикиоса, тот закрывал глаза плащом и трясся от страха.

– Я убью этого ублюдка! – не выдержал Гай Филипп, выдергивая из ножен гладий.

– Успокойся, дурачок, это всего лишь шутка, – остановил его Виридовикс. – В прошлом году в Имбросе мне точно так же досталось после драки в таверне. Барды в Галлии делают нечто подобное. Если ты покажешь им, что зрелище тебя задело, это будет более унизительно и заставит горожан хохотать до слез.

– Да? – с сомнением отозвался Гай Филипп. Поколебавшись, центурион, к облегчению Марка, все же спрятал меч, но лицо его до конца представления оставалось более мрачным, чем во время кровопролитного боя.

Следующая пантомима, к счастью, была воспринята старшим центурионом более весело. Она представляла отношение горожан к новоиспеченному Императору Видессоса. Юноша, с удивительно дурацким видом и важной осанкой, изображавший Ортайяса, возглавил шествие монахов-"солдат" по главной улице Аптоса. Внезапно шестилетний мальчик в одежде казда выскочил перед ним. «Император» завопил от ужаса и заметался, наступая на края своего плаща. Затем, кинув скипетр влево, корону вправо, повернулся и бросился бежать, расталкивая по пути своих солдат.

– Так, правильно! Беги быстрее, осел! – кричал Виридовикс, сгибаясь от приступов хохота.

– Дай каждому из них по золотому, – отозвался Гай Филипп.

– Не надо, а то они будут бить тебя, вместо того чтобы драться с каздами!

Шутка вызвала одобрительные крики. Добравшись до столицы Видессоса, Ортайяс стал чеканить множество монет со своим изображением, надеясь таким образом сделать более популярным свое правление. Но медные и серебряные монеты его были тонкими, а золотые – с примесью меди. Деньги эти оказались еще хуже тех, что были выпущены во время правления его деда Стробилоса. Сборщики налогов пока не достигли Аптоса, но, судя по слухам, даже они не брали новые деньги, требуя вместо монет Ортайяса старые, более качественные. Марк знал, что разница в стоимости денег чертовски затрудняет игру в кости, однако, проведя более года в Видессосе, он привык к этим трудностям, и вечер этого дня застал его за игорным столом в таверне «Танцующий волк».

– Ха! «Солнца»! – воскликнул старшина купцов и загреб выигрыш. Трибун кисло увидел на выброшенных его противником костях две единицы, стоившие ему трех золотых. Причем одна монета хорошей чеканки и чистого золота выпущена была еще при Императоре Разиосе Акиндиносе сто двадцать лет назад.

Римляне при игре в кости использовали три кубика, и лучший бросок был – три шестерки. Но для видессиан шестерка означала проигрыш. Двойные шестерки назывались «демоны», и выбросивший их терял ставку.

– Ему везет сегодня, – буркнул купец, сидевший справа от Скауруса. – Три короны! Он опять выиграл!

Говоривший отодвинул блестящие золотые к счастливчику. Монеты эти были отчеканены не в Видессосе, а в одной из богатых золотыми копями провинций Васпуракана. На западных территориях Империи они имели широкое хождение и ценились значительно выше, чем поделки Ортайяса.

Марк бросил на стол еще два полных золотых из своего быстро иссякающего запаса. Ему потребовалось бы шесть или семь грошей Ортайяса, чтобы наскрести на эту ставку. Старшина купцов снова метнул кости. Три и пять – это ничего не значило. Один и… Марк затаил дыхание, не сводя глаз с крутящегося кубика. Два.

– Уфф! – выдохнул он.

Последовало еще несколько таких же «пустых» бросков. Наконец, купец метнул две шестерки и вынужден был передать кубики соседу слева. Скаурус забрал выигрыш – золотые васпураканские монеты. Как это принято у принцев, лица на них были очерчены выразительными, резкими, почти прямыми линиями. На некоторых монетах надписи были сделаны прямым васпураканским шрифтом, на других образовывали замысловатую вязь видессианские буквы.

Медная доска, установленная в одном из помещений таверны, гудела под бросками игроков, как колокол. Марк слушал восхищенные крики и звон монет, переходящих из рук в руки. Даже не глядя, он знал, что всеобщий восторг вызывает Горгидас. Когда греку сказали, что видессиане играют в коттабос, его радости не было предела. Никто в столице не мог сравняться с ним в этой игре, и, уж конечно, в этом маленьком городке он не имел соперников. Очень скоро местные приверженцы коттабоса убедятся в этом.

Кости медленно переходили по кругу от игрока к игроку. Когда подошла очередь Марка, он подержал их у губ, словно пытаясь вдохнуть в них жизнь. Первые несколько бросков ничего не дали – игра сегодня продвигалась неторопливо.

Кто-то настежь распахнул двери «Танцующего волка».

– Эй, ты там, закрой дверь, слышишь? – крикнул Скаурус, не оборачиваясь, когда струя холодного воздуха коснулась его спины.

– Так мы и сделаем. Вина для всех, чтобы согреться!

Еще до того как таверну огласили радостные крики, трибун вскочил на ноги и бросился к сияющему Сенпату Свиодо, по бороде и кожаной куртке которого стекали капли оттаявшего снега. Неврат стояла позади мужа. Марк бросился к ним, радостно хлопая их по плечам.

– Какие новости? – жадно спросил Скаурус.

– Ты мог бы сначала поздороваться, – ответила Неврат, и ее темные глаза блеснули от обиды.

– Прости. Здравствуйте, бродяги. Ну, какие же у нас новости?

Муж и жена расхохотались, но трибуну было не до смеха. Он слишком долго ждал возвращения васпуракан, и его слишком тревожило, какие вести они привезли.

– Ты не будешь бросать кости? – раздраженно спросил игрок, сидевший рядом с трибуном. – Отдай тогда мне, если не хочешь больше играть.

Марк покраснел, сообразив, что задерживает игру. И в эту минуту Неврат вложила монету в его ладонь. Пальцы у нее все еще были холодными.

– Держи, – сказала она. – Поставь на счастье.

Он взглянул на золотой. Это была хорошая монета, не бледная от серебра, не темная от меди, – скорее всего, из копей Васпуракана. На одной из сторон ее был изображен солдат с поднятым мечом в руке, надпись под которым гласила: «По праву». Скаурусу такие еще не попадались, и он перевернул монету, любопытствуя, кто же отчеканил ее. Гравер был опытный, и отчеканенное на монете лицо бородатого мужчины с длинным гордым носом показалось Марку не только очень живым, но и очень знакомым. Да, Скаурус, конечно же, знал этого человека. Трибун замер. Ему знаком этот рот – изгибающийся, как лук, когда обладатель его смеялся, и прямой, как меч, когда гневался. Римлянин присвистнул, заметив под портретом надпись: «Автократор». Имя, которое следовало за ней, ему уже не требовалось читать. Без всякого сомнения, на монете был помещен портрет Туризина Гавраса.

Возвратившись в лагерь, трибун поделился с Хелвис новостями, принесенными четой васпуракан.

– Значит, начнется гражданская война, – сказала она и добавила то, что пришла бы на ум жене любого наемника. – Обеим сторонам будут нужны солдаты, много солдат. Ты сможешь хорошо продать мечи легиона.

– Гражданская война – это проклятие, – сказал Марк, хорошо запомнивший последнюю гражданскую войну, несмотря на то, что был тогда еще мальчишкой. – Единственная война, которая имеет смысл, – это война против Казда и Авшара. Все остальное только помешает нам. Чем страшнее и кровопролитнее будут гражданские войны, тем слабее окажется Империя в решающей схватке. Если Туризин станет Императором, у Видессоса появится шанс победить. Если же на престоле укрепится Ортайяс – у нас не останется и шести месяцев.

– У нас? – Хелвис подсмотрела на него с недоумением. – разве ты видессианин? Или ты думаешь, что кто-то из этих Императоров будет считать тебя своим? Они нанимают солдат – а у тебя есть солдаты. Все, чем ты когда-либо будешь, – это орудием, которое используют и откладывают в сторону, когда работа закончена. Если Ортайяс заплатит тебе больше, ты будешь дураком, не взяв его деньги.

Трибун признавал справедливость ее слов, и на душе у него было тяжело. О солдатах легиона и о службе он думал как о чем-то отличном от солдат и службы других наемников Видессоса. Но так ли думали его повелители? Вероятно, нет. И все же одна мысль о том, чтобы служить идиоту и трусу Ортайясу, была невыносима.

– Если бы даже Ортайяс Сфранцез расплавил золотой шар с купола Великого Храма в Видессосе и отдал его мне, я все равно не стал бы сражаться за него, – заявил Марк. – Мои солдаты знают, что он трус, и вряд ли захотят принять его сторону.

– Да, мужество говорит само за себя, – признала Хелвис, но тут же добавила: – Но ведь и золото тоже не молчит. Кстати, неужели ты думаешь, что столицей управляет Ортайяс? Я полагаю, он спрашивает разрешения у своего дяди даже в тех случаях, когда ему приспичит.

– Это еще хуже, – пробормотал Скаурус.

Ортайяс был трусом и дураком; его дядя Варданес – ни тем и ни другим. И хотя он старался скрывать свое истинное лицо, кое-что всплывало. Старший Сфранцез был наделен холодной, расчетливой жестокостью и ничем не походил на племянника. Римлянин мог бы, пожалуй, даже служить Варданесу Сфранцезу, если бы тот не пытался скрыть это свое качество за маской дружелюбия. Улыбка его напоминала румяна, накладываемые на труп, и у Марка волосы вставали дыбом каждый раз, когда он думал об этом. Разумеется, ужас и омерзение можно было на время подавить, но трибун достаточно хорошо знал себя, чтобы утверждать с полной уверенностью: даже самая лучшая оплата не сможет прогнать эти чувства навсегда. Знал он и то, что не сумеет убедить Хелвис. Единственным принципом, которым руководствовались намдалени, воюя за Видессос, были деньги. И чем выше оплата и меньше риска, тем лучше.

Хелвис подошла к маленькому алтарю, установленному ею недавно у восточной стены комнаты, зажгла благовония и сказала:

– Какое бы решение ты ни принял, Фос заслуживает того, чтобы его возблагодарили.

Сладковатый аромат благовоний заполнил маленькую комнату. Трибун молчал, и тогда она подошла к нему, рассерженная уже не на шутку.

– Ты должен это сделать. Ты, а не я. Один Фос знает, почему он дает тебе такую возможность подняться, в то время как ты ничего не делаешь для него. Возьми. – Хелвис протянула ему маленькую алебастровую курильницу с дымящимися благовониями. Это гневное быстрое движение руки уничтожило последнюю возможность сохранить мир между ними.

– Вероятно, потому что он спит, твой Фос, или, что еще более вероятно, потому что его вообще не существует, – зарычал трибун.

Испуганный взгляд Хелвис заставил его пожалеть о своих словах, но сказано было слишком много, чтобы теперь отступать.

– Если твой драгоценный Фос сводит верующих в могилу, если он допускает, чтобы их разрывали в кровавые клочья банды поклоняющихся дьяволу дикарей, то какая от него может быть польза? Если тебе так нужен бог, выбери хотя бы такого, чтобы стоил молитвы!

Опытный теолог нашел бы множество ответов на этот резкий выпад. Он сказал бы, что дьявольский соперник Фоса, Скотос, воюет на стороне каздов и обеспечивает им удачу. Что, с точки зрения намдалени, видессиане верили в бога не так, как надо, были еретиками, а значит, не заслуживали его защиты. Но трибун бросил вызов самой основе веры Хелвис.

– Богохульствуешь! – прошептала она и сильно ударила его по щеке. Через мгновение она разрыдалась.

Мальрик проснулся и тоже заплакал.

– Иди спать, – сказал Скаурус, но резкий тон его голоса, заставлявший трепетать сердца легионеров, только испугал малыша, и он заревел еще громче. Гневно взглянув на трибуна, Хелвис склонилась к сыну и начала успокаивать его. Марк, слишком расстроенный, чтобы стоять на месте, нервно ходил по комнате; гнев его стал остывать, когда всхлипывания Мальрика утихли и ребенок принялся сонно посапывать носом. Хелвис взглянула на трибуна.

– Прости, что я ударила тебя, – сказала Хелвис без выражения. Скаурус потер щеку.

– Забудь об этом. Я сам виноват.

Словно чужие, смотрели они друг на друга. Несмотря на дитя, которое носила под сердцем Хелвис, они слишком часто теперь казались друг другу посторонними.

«О чем я думал, – спросил себя Скаурус, когда хотел, чтобы она разделила мою жизнь?»

По тому полуоценивающему, полузадумчивому взгляду, который Хелвис бросила на него, было видно, что она размышляет о том же. Марк помог ей подняться на ноги, и тепло ее руки напомнило ему об одной из причин, побудившей их жить вместе. Хелвис была беременна четыре месяца, но живот уже начал округляться, грудь стала тяжелее, хотя посторонний наблюдатель мог и не заметить этого. Марк попытался обнять жену, но она вывернулась.

– Что хорошего это принесет? – спросила Хелвис, отворачиваясь. – Ничему не поможет, ничего не изменит. Просто отложит проблему на потом. Сейчас, когда мы оба злимся, это совершенно лишнее.

Трибун проглотил уже готовый сорваться с языка гневный ответ. Раньше их ссоры часто кончались тем, что они вместе падали в постель, но с тех пор как она зачала, желание приходило к ней все реже и реже. Понимая, что это естественно, Скаурус не был слишком настойчив. Однако сегодня он хотел ее и, кроме того, надеялся, что это поможет им восстановить добрые отношения. Марк положил ладони ей на плечи. Она вздрогнула.

– Тебе абсолютно наплевать на то, что я чувствую, – вспыхнула Хелвис. – Удовольствия – это все, о чем ты думаешь.

– Если бы это было так, я бы уже давно гулял на стороне.

Хелвис снова начала плакать, на этот раз не громко, как прежде, а тихо и безнадежно, не пытаясь вытереть слезы с лица. Они продолжали течь по ее щекам, даже когда она потушила лампу и скользнула под шерстяное одеяло. Скаурус неподвижно стоял в полной темноте, прислушиваясь к затихающим всхлипываниям. Наконец он наклонился, чтобы погладить ее в хоть как-то утешить. Она отшатнулась от его прикосновения, как от удара. Не желая больше тревожить ее, трибун осторожно лег в постель. Сладкий аромат благовоний все еще щекотал его ноздри, напоминая слабый запах трупа. Скаурус долго смотрел в потолок, хотя в темноте ровным счетом ничего не было видно, но в конце концов усталость взяла свое и он заснул.

Наутро Марк чувствовал себя таким же усталым и опустошенным, как после целого дня битвы. Лицо Хелвис покраснело и распухло от слез. Они разговаривали с осторожной вежливостью, стараясь не касаться вчерашней раны. Но Скаурус знал, что пройдет немало времени, прежде чем эта рана начнет затягиваться, если такое вообще когда-нибудь случится. Он был рад поводу уйти. Хелвис, казалось, тоже вздохнула с облегчением, когда за ним закрылась дверь.

Солдаты, разумеется, ничего не знали о семейных бедах своего командира и возбужденно загудели, увидев золотой с профилем Туризина Гавраса. Трибун ухмыльнулся – расчет его оказался верным: легионеры терпеть не могли Ортайяса Сфранцеза.

– Правильно его мимы показывали, – сказал Муниций. – Туризин Гаврас жив, значит, большой драки не будет – Ортайяс в страхе убежит на край света.

– Да, Гаврас больше подходит на роль Императора, чем этот болван, – согласился Виридовикс. – Он хороший собеседник, на рожу не слишком безобразен и мажет выпить изрядно доброго вина.

Горгидас раздраженно посмотрел на кельта и поинтересовался:

– Какое из этих качеств необходимо для того, чтобы править Империей? Послушать тебя, так из Туризина получится неплохой философ-софист, красивая девчонка, – при этих словах врача Марк заморгал, – или винная губка. Но вряд ли Император. Государству нужна справедливость.

– Черт бы побрал тебя со всеми твоими софистами и губками, – отозвался кельт. – Пусть твой Император будет справедливым, но если он говорит, как продавец колбас, и выглядит, как мышиный помет, то ни одна душа не захочет с ним считаться. Если ты вождь, ты должен и выглядеть, и действовать как вождь.

Он гордо выпятил грудь, напоминая своим слушателям, что и сам был вождем.

– В этом что-то есть, – кивнул Гай Филипп. Он неохотно соглашался со всем, что бы ни говорил Виридовикс, но много лет командуя людьми, знал, что на этот раз кельт недалек от истины.

Горгидас тоже кивнул.

– Если вождь выглядит и действует как вождь, это, конечно, хорошо, но внешнее соответствие актера роли не всегда свидетельствует о его внутренней способности сыграть ее. Возьмем к примеру Алкивиада… – Центурион и кельт недоумевающе уставились на врача, и Горгидас вздохнул, прибегая к другому аргументу. – Что хорошего принесет Императору умение пить больше, чем его подданные?

– Ох, мой друг, даже самый последний дурак может это сообразить. Если Император вынужден целый день слушать болтовню своих чиновников… – Виридовикс уставился на Горгидаса и, подождав, пока красный от раздражения врач махнет ему рукой, предлагая закончить мысль, продолжил: -…то что может быть лучше, чем забыть весь сказанный ими вздор за кувшином вина?

– Я, должно быть, впадаю в маразм, – прошептал Горгидас по-гречески. – Меня уже побеждает в споре красноусый кельт…

Не закончив фразы, он ушел.

Вслед за ним и Марк отошел от спорщиков и принялся бродить по заснеженному полю, издали наблюдая за своими солдатами. Катриши Лаона Пакимера тоже были здесь. Одни гарцевали на лошадях, поднимая их на дыбы, пуская в галоп и останавливаясь внезапно на полном скаку. Другие стреляли с седел из лука или бросали копья и дротики в мишени из соломы. Несмотря на дружбу с римлянами, они предпочитали быть самостоятельным отрядом.

Сотни беглецов из видессианской армии, присоединившиеся к римлянам после Марагхи, вместе с людьми Гагика Багратони уже заполнили бреши в рядах римлян. Бороды и длинные рукава кольчуг все еще выдавали в них видессиан и васпуракан, но они уже неплохо владели копьями – пила и колющим мечом – гладием, как любые италийцы.

Фостис Апокавкос махнул трибуну рукой и улыбнулся. Марк улыбнулся ему в ответ. Он помнил день, когда забрал бывшего крестьянина из трущоб столицы и сделал легионером. Апокавкос стал своим среди римлян так быстро, будто родился в Италии. Он брил бороду и уже бегло говорил по-латыни, стараясь во всем быть похожим на своих новых товарищей. Его высокая худощавая фигура почти полностью скрывала стоящего за ним Дукицеза. Они быстро стали друзьями, и Скауруса удивляла эта дружба. Дукицез был именно тем, кем не хотел становиться Фостис – мелким воришкой. Трибун когда-то спас Дукицеза, которому Император приказал было отрубить руку – несчастный воришка не вовремя попался на глаза Маврикиосу. Присоединившись к римлянам после битвы, он, возможно, из благодарности совершенно перестал воровать и сейчас, после недолгого колебания, тоже махнул рукой Марку.

Наблюдая за манипулой, которая бежала с копьями наперевес, Скаурус со спокойной гордостью подумал, что у него теперь есть небольшая, но хорошая армия. И очень скоро ей предстоят серьезные испытания.

Уголком глаза трибун заметил нечто, явно не имеющее отношения к занятиям. Обняв друг друга за талию, Сенпат Свиодо и Неврат медленно шли к своему дому. Глядя на них, Скаурус неожиданно ощутил укол зависти и ему стало не по себе: ведь всего несколько недель назад он был так же счастлив. Мир легиона куда проще, решил он. Личная жизнь не может управляться обычными приказами. Марк вздохнул, сокрушенно покачал головой и повернулся к дому, чтобы попытаться хоть как-то помириться с Хелвис.

4

Невысокий камор-разведчик, одетый в серо-коричневые лисьи шкуры и сидевший на серой степной лошадке, казался обломком зимы среди светлой весенней зелени. Пристально глядя на кочевника, Скаурус спросил:

– Чем ты можешь доказать, что тебя прислал Туризин Гаврас? Мы и раньше попадали в разные ловушки.

Кочевник бросил на трибуна неприязненный взгляд. Так же, как и его сородичи, казды, он не любил города, обработанные поля и людей, которые их возделывали. Но он клялся в верности Туризину на своем мече, а вождь клана и военачальник Туризина пили вино, смешанное с каплями собственной крови. Поэтому камор ответил на плохом видессианском:

– Он сказал: «Спроси его, что говорил я об истеричных женщинах утром в моем шатре».

– Что с ними хорошо проводить время, но они страшно утомляют, – ответил трибун, полностью удовлетворенный.

Этого гонца, безусловно, прислал Гаврас. Марк прекрасно помнил то утро, потому что испугался, что Туризин арестует его по подозрению в предательстве. Странно, что Гаврас, будучи тогда вдребезги пьян, все еще помнил эту фразу.

– Правильно, – кивнул камор и улыбнулся той особенной улыбкой, которая сближает всех мужчин, независимо от образа жизни. – Ты прав. Он тоже прав.

– Да, пожалуй, – согласился Марк и улыбнулся в ответ.

По меркам Туризина, Хелвис вряд ли можно считать соблазнительной. Перемирие между ней и Скаурусом, сначала весьма хрупкое, крепло по мере того, как приближалась весна. На некоторые темы они по-прежнему старались не говорить, но такая плата за мир пока устраивала их обоих. Хотя, вероятно, любой мир, если его приходится покупать, покупается слишком дорогой ценой, мелькнуло в голове у трибуна. Эта мысль приходила к нему уже не первый раз, но он гнал ее прочь. Всадник сказал что-то еще, и Скаурус, отрываясь от своих размышлений, переспросил:

– Извини, ты что-то сказал?

Недовольство снова отчетливо проступило на лице камора: на что годится этот человек, если он даже не слушает, что ему говорят? Скаурус покраснел. Повторяя слова медленно, словно разговаривая с глупым ребенком, камор произнес:

– Ты должен свернуть лагерь в три дня. Туризин и его люди находятся далеко на западе. Я поскачу, встречу их, приведу сюда, чтобы вы соединили свои силы. Будешь ли ты готов к этому времени?

Трибун вздрогнул от возбуждения. Через три дня кончится их вынужденная изоляция, и он не будет больше отрезан от мира. Свернуть лагерь в три дня? Если римляне не сумеют этого сделать, они не заслуживают больше чести зваться римлянами.

– Мы будем готовы, – сказал он.

Кочевник скептически посмотрел на ров, палисад, на маленький военный городок. Для него и его отряда подготовиться к походу и выступить было делом нескольких минут, а не часов и дней.

– Через три дня, – повторил он, и слова эти прозвучали предупреждением. Не дожидаясь ответа, камор развернул лошадь и умчался. По его мнению, он и так уже потратил много времени, уделив целый день какому-то жалкому городишке.

Катриш, несший вахту на западном краю долины Аптоса, помахал поднятой кверху меховой шапкой. Лаон Пакимер, стоявший рядом с Марком, махнул ему в ответ в знак того, что понял сигнал. Первые всадники Туризина Гавраса появились вдали.

– Подготовиться к построению! – крикнул трибун.

Трубы и корнеты букинаторов разнесли его приказ по лагерю. Солдаты быстрым шагом двинулись к месту построения и заняли позиции позади девяти сигнштандартов манипул. Даже спустя полтора года Скаурус грустил по орлу легиона, который остался в далекой Галлии.

Позади пехоты выстроились конники-катриши. Пакимер не пытался поставить их в аккуратные ряды. Они выглядели теми, кем были в действительности, – иррегулярной кавалерией, в бою больше полагающейся на свою стойкость, чем на порядок и дисциплину.

Большая часть жителей Аптоса высыпала из города и толпилась вдоль дороги. Отцы посадили малышей на плечи, чтобы те могли видеть происходящее – Фос знает, когда еще какой-нибудь Император будет проходить через город Из разговоров, которые доходили до Марка после появления разведчика-камора, он знал, что половина толпы гадала – в каком месте корыта лошади Туризина коснутся земли. Те, кого, подобно вдове Форкоса – Нерсе, уже задела война, тоже были здесь.

– Ааах! – выдохнула толпа, завидев первых двух всадников Туризина, несших большие белые зонтики. Скаурусу они показались чем-то вроде римских ликторов, несущих топоры, украшенные вензелями – символами власти. За первой парой всадников появилась вторая, затем третья, и вот наконец все двенадцать пар, несших над собой зонты двенадцати ярких цветов – полный почетный караул, положенный Императору, оказались в долине. Напрягая зрение, трибун разглядел и самого Туризина, ехавшего за стражей на чудесном белом коне. Только пурпурные сапоги выдавали его высокое звание, одежда же и вооружение были хорошими, но не более того. Даже провозгласив себя Императором, Гаврас остался верен своим скромным привычкам.

Армия, состоящая в основном из кавалерии, как это было принято у видессиан, медленно двигалась за ним по дороге. Из всех известных империи народов только халога предпочитали сражаться пешими. Римская тактика многим здесь открыла глаза на преимущества, которыми обладает хорошо обученная пехота. Половина солдат Императора была из васпуракан – неудивительно, что он отчеканил свою монету по васпураканским стандартам веса.

– Бравые парни, – заметил Гай Филипп, и Скаурус кивнул. Заносчивость, замечавшаяся даже в манерах людей Туризина, говорила о большой уверенности в своих силах. После поражения у Марагхи нелегко было оставаться самим собой, многие пали духом, но сейчас вид войска Туризина говорил о том, что не все еще потеряно. Марк почувствовал, как дух его крепнет. Он попытался сосчитать, сколько воинов сопровождало Гавраса. Около тысячи их спустилось в долину… теперь две, три тысячи… Нет, вероятно, не так уж много, это тянется в пыли длинный обоз с припасами. Скаурус заметил и женщин – около двух тысяч. Хорошая, крепкая передовая часть. Через несколько минут вся армия Туризина будет здесь, и тогда можно будет точно сказать, сколько тот привел солдат.

Гаврас заметил трибуна и дружелюбно, совсем не по-императорски помахал ему рукой. У Марка потеплело на душе, и он махнул рукой в ответ. Второй отряд все не появлялся.

– Геркулес… – прошептал Гай Филипп еле слышно. – Я думаю, что это и есть вся его армия.

Марку хотелось плакать и смеяться одновременно. И это – всепобеждающая армия Туризина Гавраса, войско, которое вернет ему Видессос, свергнет узурпатора и прогонит из Империи каздов?

Если не считать нескольких сотен всадников Пакимера, у него самого было почти столько же солдат. И тем не менее носители зонтиков прошли мимо собравшихся у дороги жителей Аптоса, и те низко склонились, отдавая дань уважения Императору. Когда отряд Туризина поравнялся со Скаурусом, Лаон Пакимер встал на колени, а затем и распростерся ниц перед повелителем. Его примеру последовали и Газик Багратони, и Зеприн Красный, стоящие рядом со Скаурусом. Римляне, в полном соответствии а республиканскими традициями своей родины, никогда не преклоняли колен перед Маврикиосом. Не сделали они этого и сейчас. Марк ограничился глубоким поклоном. Он вспомнил, как был разгневан младший Гаврас в первый раз, когда он не распростерся ниц перед Императором.

– А ты все такой же упрямый? – сказал Туризин, подъезжая к трибуну.

Марк поднял голову и посмотрел Императору в глаза. Туризин держался с прежней уверенностью, и на лице его была прежняя легкая усмешка, которую так любили видессиане, когда он был просто братом Маврикиоса. Ирония светилась в его глазах – та самая ирония, которая приводила в недоумение собеседников молодого Гавраса, не знавших, насколько серьезно относится к ним Туризин. Взгляд его глаз стал, однако, более тяжелым и внимательным, и римлянину на миг показалось, что он видит перед собой Маврикиоса.

– А вы узнали бы меня, ваше величество, если бы я вел себя иначе?

Туризин улыбнулся, обвел глазами ряды молчаливых римлян, подсчитывая их число, точно так же, как это минуту назад делал трибун, разглядывал отряд Императора, и промолвил:

– Ты более чем скромен при таких успехах. Наверно, ты владеешь искусством магии, если сумел вывести свой отряд в целости. Ведь ты был в самой гуще боя?

Скаурус пожал плечами. Хуже всего пришлось тем, кто был рядом а Маврикиосом. Халога бились за Императора до последнего человека и погибли вместе с ним. Он ничего не сказал об этом, но Туризин прочитал это в его глазах и перестал улыбаться.

– Мы еще сведем с ними счеты, – сказал он тихо. – И долг будет заплачен с лихвой, если уж на то пошло.

Это обещание помогало забыть о том, что в битве с Каздом погиб Маврикиос, а вместе с ним полегла и его пятидесятитысячная армия. Младший брат погибшего Императора должен уничтожить Казд, но теперь ему будет мешать гражданская война, а силы его, включая римский отряд, уменьшились по сравнению с силами Маврикиоса в десять раз.

– Ты можешь приказать своим солдатам разойтись, – сказал Туризин Марку. – Терпеть не могу долгих церемоний. Собери своих офицеров, достань вина, и мы сможем потолковать.

– Значит, этот маленький паршивец действительно бежал с поля боя? – презрительно фыркнул Туризин. – Я слышал об этом, но не мог поверить, хотя речь и шла об Ортайясе. – Он покачал головой. – Ну что же, еще одна причина наказать его, хотя и одной было более чем достаточно.

Держа в руке глиняную кружку, он сидел на стуле, положив ноги в красных сапогах на стол, и походил на простого солдата, отдыхающего после долгого похода. Его командиры – васпуракане в видессиане – тоже расслабились.

Маврикиос, стремясь повысить авторитет своей власти, прибегал иногда к долгим замысловатым церемониям, хотя и считал их глупыми. Туризин же вовсе не обращал внимания на формальности.

Он внимательно выслушал рассказ Скауруса о скитаниях римлян и хлопнул себя по колену, когда трибун рассказал, как использовал фокус Ганнибала, чтобы оторваться от каздов.

– Ты погнал стадо на кочевников? Неплохая штука и вполне справедливая, – восхитился он.

Трибун не упомянул о «подарке» Авшара. Как только разведчик-камор дал ему знать, что Туризин находится неподалеку, он похоронил голову Маврикиоса. Когда рядом настоящий Император, риск встретить самозванца значительно уменьшается.

– Ну, хватит болтать про нас, – сказал Виридовикс римлянину и повернулся к Туризину. – Где же пропадал ты, друг? Несколько месяцев мы не знали, жив ли ты или попал в царство фей, чтобы вернуться оттуда через сто лет всеми забытым и никому не нужным.

Туризин не обиделся, и это было хорошо. Виридовикс всегда и всем говорил то, что думал, невзирая на должности и звания.

История Туризина была такой, какой и ожидал услышать ее трибун. Потрепанное правое крыло видессианской армии отступало через безлюдные области васпураканских гор, где местность была еще более изрезана, чем та, по которой шли римляне. Остатки армии постепенно таяли, рассыпались на маленькие группы и уходили на восток.

– Именно это я и предположил, когда увидел пришедших с тобой людей. Деревенские балбесы и трусы исчезли: погибли в бою или дезертировали, – прокомментировал Гай Филипп рассказ Туризина.

– Так и было, – согласился тот.

В одном солдатам Императора пришлось тяжелее, чем римлянам: казды преследовали их по-настоящему, и потребовалось три-четыре тяжелейших боя, чтобы прикрыть тыл и оторваться от врага.

– И вел их тот проклятый дьявол в белом плаще, – заметил один из видессианских офицеров. – Он прилип к нам хуже, чем пиявка, и высосал из нас изрядное количество крови.

Марк и его офицеры насторожились и подались вперед.

– Ага, значит, Авшар все-таки преследовал вас, – сказал трибун. – Мы ничего не слышали о нем здесь и не знали, что удержало его от нападения на Видессос.

– Я и сейчас этого не знаю, – призвался Гаврас. – Он исчез через две недели после битвы, и я понятия не имею, где он сейчас. Но именно его отсутствие спасло нас. Без него казды, самые храбрые и жестокие, превращаются в беспорядочную банду, зато с ним… – По выражению лица Туризина можно было понять, что слова, замершие на его языке, были слишком горькими.

Индакос Скилицез – офицер, упомянувший об Авшаре, – обратился к Марку:

– А что, в Аморионе люди сошли с ума? Мы послали в город гонца, чтобы объявить о новом Императоре Туризине, а они избили его до полусмерти и выгнали. Клянусь маленькими солнцами Фоса, даже во время гражданской войны у послов есть свои привилегии.

Будучи видессианским дворянином, Скилицез знал, о чем говорил.

– Сейчас Аморион – город Земаркоса, и его слово там закон, – ответил Марк. Задумался на минуту, и вдруг новая мысль поразила его. – Твой посол случайно не был васпураканином?

– Хаик Амазасп? – Туризин кивнул. – Да, он из Васпуракана. Но какое это имеет отношение к… О-ох.. – Он помрачнел, вспомнив, как жрец-фанатик хотел разгромить «еретиков» и просил поддержки у Императора. – Этот безумец с радостью поддержит Ортайяса, хотя получит от него не слишком много.

– Ты отомстишь за нас? – взволнованно воскликнул Сенпат Свиодо. – Клянусь, ты об этом не пожалеешь. Аморион – хорошая база для похода на восток, и тебе это известно не хуже моего.

Юный васпураканин даже привстал со своего стула. Гагик Багратони тоже стал медленно подниматься, и на его лице была написана мрачная решимость. Туризин махнул рукой, призывая их сесть.

– Мы должны без промедления идти к Видессосу. Захватив столицу, мы возьмем в свои руки всю Империю, без этого ни один город, ни одна провинция не будут нашими до конца.

Увидев разочарование офицеров, он продолжал:

– Если вы ничего не имеете против того, чтобы за вас отомстил кто-нибудь другой, то будете удовлетворены. Из Фанаскерта на восток двигаются намдалени, в марте они подойдут к Амориону. Они разнесут город Земаркоса в клочья, если он хотя бы заикнется об их религии и о «ереси», а я думаю, бес фанатизма заставит его это сделать.

Гаврас говорил спокойно, с каким-то мрачным удовольствием, слова его убедили васпуракан. Скаурус тоже был согласен с тем, что любая провокация против намдалени обернется Земаркосу боком. Шесть-семь тысяч всадников тяжелой кавалерии шутить не станут. Так-так, значит, солдаты Княжества тоже двинулись на восток, подумал он. Армии поплыли, как льдины, едва только кончилась зима.

И тут в голову трибуна пришла мысль о том, что у Намдалена сейчас гораздо больше солдат, чем у Туризина.

– Какие отношения сейчас между вами и островитянами? – спросил Марк.

– Взаимное недоверие, как всегда, – ответил Гаврас. – Если у них появится возможность, они вцепятся нам в глотку. Я, правда, не собираюсь предоставлять им ее, но…

– Вероятно, солдаты Ономагулоса уже пришли с юга и будут наблюдать за ними, – предположил Марк.

– Что? Баанес жив? – Теперь пришла очередь Императора удивляться.

– Жив, если можно доверять известиям, которые приносят на хвосте торговцы, – сказал Гай Филипп, все еще сомневающийся в верности этих слухов.

Однако Туризин не видел в этом ничего невероятного.

– Старого лиса не так-то легко прикончить. Силы у него еще есть, – пробормотал Гаврас.

Ага, подумал Марк, ты, кажется, не слишком обрадовался этой новости.

Когда Аптос исчез за поворотом дороги, Гай Филипп тяжело вздохнул:

– Первый раз за многие годы я жалею о том, что нам нужно трогаться в путь.

– Во имя богов, почему? – удивленно спросил Марк.

Идти под ласковым солнцем было удивительно приятно. После теплых дождей холмы покрылись зеленым ковром, но влаги было еще недостаточно, чтобы превратить пыльные видессианские дороги в моря грязи. Воздух был чист и свеж, весело щебетали птицы, порхали бабочки – яркие крылья их еще не обтрепал ветер.

– Разве ты не понял? – подмигнул Виридовикс Марку. – Сердце бедняги разбито на мелкие-мелкие кусочки или вот-вот разобьется при воспоминании о том, что он оставил в Аптосе.

– А, чтоб тебя черт побрал! – тихо и грустно произнес Гай Филипп. Похоже, шутка кельта сильно задела его, тем более что Виридовикс был прав.

Марк не смог сразу сообразить, о чем говорил кельт и почему старший центурион принял его слова так близко к сердцу. Но после минутного размышления ответ пришел сам собой.

– Нерсе? – спросил он. – Вдова Форкоса?

– А если и так? – пробурчал Гай Филипп, явно сожалея о том, что вообще раскрыл рот.

– Почему же ты тогда не ухаживал за ней? – вырвалось у трибуна, однако центурион не произнес больше ни слова.

Плотно сжав зубы, он стойко выслушивал остроты Виридовикса, не отвечая на них. Через некоторое время тому надоело чесать языком и он возвратился к Муницию, чтобы обсудить с ним детали фехтовального искусства.

Изучая выражение угрюмого лица Гая Филиппа, Марк не переставал удивляться тому, что человек, абсолютно бесстрашный в бою, видевший в любовных похождениях что-то вроде изнасилования, мог так пугаться женщины, к которой чувствовал нечто большее, чем простое вожделение.

Армия Туризина спешила на северо-восток, к берегу Видессианского моря. Гаврас надеялся посадить своих людей на корабли и атаковать Ортайяса в столице, прежде чем узурпатор сумеет подготовиться к сражению. Но в каждом порту, к которому приближались его солдаты, происходило одно и то же: капитаны выводили свои корабли в море и спешили предупредить юного Сфранцеза о появлении Туризина. Когда это случилось в третий раз, в рыбацком поселке Тавас, Туризин был уже доведен до кипения.

– Я сожгу эту дыру! – взревел он, расхаживая взад и вперед, как лев по клетке, и наблюдая за тем, как разноцветные паруса купеческих кораблей исчезают вдали. Он с отвращением сплюнул. – Что тут осталось? Полдюжины рыбачьих лодок? Клянусь Фосом, я могу посадить в каждую лодку добрую дюжину солдат.

– Лучше сожги этих подлых людей. Это научит их бояться и уважать тебя, – сказала Комитта Рангаве. Жестокое выражение ее тонкого аристократического лица придавало ей сходство с соколом, красивой и смертоносной птицей.

Встревоженный кровожадным советом, который дала Туризину его возлюбленная, Скаурус быстро сказал:

– А может, это и неплохо, что купцы сбежали? Ортайяс все равно предупрежден. Если флот, стоящий в видессианской гавани, принял его сторону, он уничтожил бы все, что ты смог здесь наскрести.

Комитта Рангаве пронзила Скауруса яростным взглядом, взбешенная даже таким косвенным проявлением несогласия, но Туризин тяжело и горестно вздохнул.

– Ты, вероятно, прав. Если бы я пришел в Пракану четыре дня назад… – Он снова вздохнул. – Как там говорил бедный Комнос? Если бы «если бы» были засахаренными орешками, мы все были бы сыты ими.

Но Нефон Комнос вот уже шесть месяцев был мертв, пораженный злыми чарами Авшара у Марагхи. Мысль об этом не была приятной ни трибуну, ни Гаврасу. Отвечая на замечание Комитты, трибун сказал:

– Что бы там ни сделали купцы и капитаны, те люди, что остались здесь, поддерживают тебя.

Император кисло улыбнулся.

– Конечно, они за меня. Сюда уже добрались сборщики налогов, которых рассылает Ортайяс. У людей уже появилось «доброе чувство» к новоиспеченному «Императору» и к его деньгам тоже, хотя они рискуют вывихнуть себе челюсти, если попробуют его гроши на зуб. Однако оно еще недостаточно созрело, чтобы они готовы были сражаться под моими знаменами.

Чертовы деньги Ортайяса стали предметом для частых шуток в армии Туризина. Что до сборщиков налогов, то Скаурусу так и не удалось увидеть их. Они бежали от Гавраса даже быстрее, чем корабли.

Спустя пять дней к ним явился посол Ортайяса. Сопровождаемый десятью всадниками, он подъехал к лагерю Туризина под вечер. Один из солдат держал в руке копье с белым щитом – знаком мира.

– Что нужно от меня ублюдку с сердцем цыпленка? – рявкнул Туризин, разрешив, однако, посольству приблизиться.

Солдаты Сфранцеза казались деревянными куклами – крепкая оболочка их скрывала внутреннюю пустоту, но сам посланник был человек совсем иного склада. Марк узнал в нем одного из приближенных Сфранцеза, но вспомнить его имени не мог. У Туризина проблем с этим не возникло.

– А, Пикридиос, рад тебя видеть, – сказал он, хотя тон его не соответствовал смыслу слов.

Пикридиос Гуделес со вздохом облегчения сполз с седла. Он плохо ездил на лошади, и даже беглый взгляд отметил бы, что поводья изранили его ладони. Руки у него были мягкими, белыми, единственная мозоль украшала средний палец чиновника. Бумажная крыса, подумал Марк, чувствуя, насколько ядовито это прозвище, данное солдатами чиновникам, и насколько оно соответствует истине. И все же, несмотря на свое партикулярное обличье, мешковатый Гуделес – человек, с которым следует считаться. В его темных глазах сверкали ирония и ум, а уверенность в себе и умение держать себя в руках говорили о том, что уже это позволяло ему стоять рядом с Ортайясом.

– Ваше величество, – обратился он к Туризину, встав на колено и наклонив голову. Гуделес не простерся перед повелителем, но сделал движение, очень близкое к тому. Некоторые солдаты Гавраса радостно вскрикнули, увидев, что посланник врага приветствует их вождя, другие зарычали от гнева, видя что церемониал не выдержан до конца. Даже сам Туризин немного растерялся.

– Вставай, вставай, – сказал он нетерпеливо.

Гуделес поднялся, смахнул пыль с элегантных брюк, но следующего шага не сделал. Пауза затягивалась. Туризин не выдержал:

– Ну, что теперь? Ты собираешься выдать своего бесполезного идиота? Какую цену просишь за это?

Под тонкими усиками – такими же, как у Варданеса, отметил Скаурус – губы Гуделеса дернулись, словно он услышал оскорбление, но не обратил на него внимания.

– Мой повелитель Севастократор, я нахожусь здесь только для того, чтобы исправить печальное непонимание между вами и Его Императорским Величеством Автократором Ортайясом Сфранцезом.

Солдаты гневно закричали, руки их потянулись к мечам, копьям, лукам.

– Подвесь этого ублюдка сушиться на солнышке! – крикнул кто-то. – Может быть, когда он подвялится, до него дойдет, кто настоящий Император!

Три или четыре солдата двинулись вперед. Выдержка на миг оставила Гуделеса – он бросил на Гавраса умоляющий взгляд. Туризин махнул рукой, приказывая солдатам отойти. Те медленно отступили, напряженные, как псы, которым хозяин велел стоять на месте и не брать добычу, принадлежащую им по праву.

– Что происходит? – прошептал на ухо Марку Гай Филипп. – Если этот мерзавец не воздает Туризину почести по всем правилам, его нужно вздернуть.

– Я знаю не больше, чем ты, – ответил трибун.

Учитывая горячий и вспыльчивый нрав Гавраса, Скаурус ожидал, что тот поступит с Гуделесом довольно жестоко, несмотря на посольский статус последнего – во время гражданской войны такие формальности нетрудно и забыть. Счастье Гуделеса, что рядом нет Комитты Рангаве, она уже разогревала бы щипцы для пыток, подумал трибун.

Туризин, однако, сохранял спокойствие. Будучи прирожденным воином, он все же кое-что смыслил в интригах – годы, проведенные в столице, научили его ловкости и придворным хитростям.

– Значит, ты не признаешь меня Автократором? спокойно спросил он Гуделеса.

– К сожалению, нет, мой повелитель, – ответил тот с полупоклоном. – Не делает этого и мой господин.

Посол смотрел на Туризина так, словно они вели поединок с саблями в руках.

– Значит, я просто проклятый мятежник?

Гуделес развел свои мягкие руки и виновато пожал плечами.

– Клянусь измазанной в дерьме бородой Скотоса, – возвысил голос Туризин, – почему же тогда твой великодушный господин, – он произнес это слово как ругательство, – все еще величает меня Севастократором? Это что, взятка? Он дает мне титул, зная, что титул этот ничего не стоит? Скажи своему драгоценному Сфранцезу, что меня так дешево не купишь.

Посол из столицы был явно обижен грубостью Гавраса.

– Я боюсь, что вы не все понимаете, мой господин. Почему вы не хотите оставаться Севастократором? Титул этот принадлежит вам сейчас по праву, как и во времена правления вашего горько оплакиваемого брата. Вы все еще остаетесь ближайшим родственником императорской семьи.

Туризин уставился на посла так, словно тот начал говорить на чужом языке.

– Ты, кажется, вовсе свихнулся? Сфранцезы не принадлежат к моей семье. Я не смешивал свою кровь с кровью шакалов.

И снова Гуделес сделал вид, что не слышит оскорбления:

– Неужели Ваше Величество еще ничего не знает? Как медленно доходят новости до этих отдаленных провинций!

– О чем ты бормочешь? – грозно спросил Гаврас, но в голосе его прозвучали тревожные нотки.

Он растерялся, и Гуделес нанес решающий, точно рассчитанный удар:

– Конечно же, Автократор окажет вам всевозможные знаки почтения и отнесется как к родному отцу, ведь вы замените ему покойного Маврикиоса. Прошло уже больше месяца с тех пор, как мой господин Ортайяс и Алипия Гавра обвенчались.

Туризин побелел как мел и низким от ярости голосом рявкнул:

– Убирайся отсюда, пока жив!

Гуделес и его охранники, позабыв про церемонии, прыгнули на коней и в страхе умчались прочь.

– Теперь Ортайясу придется изучать другую книгу, – ядовито заметил старший центурион. – Хотя если прежняя не превратила его в полководца, то новая вряд ли научит, что ему надлежит делать с женой в постели.

Вспомнив том военных мемуаров, который Сфранцез постоянно таскал под мышкой, Марк улыбнулся. Но позднее, в своей палатке, оставшись наедине с Хелвис, он взорвался:

– До чего же это грязно! Такая свадьба – все равно что насилие. Бедная Алипия! Соединиться с семьей, которую так ненавидел ее отец!

– Почему тебя это задевает? – спросила Хелвис. Она была уже на последнем месяце беременности, двигалась с трудом и часто вспыхивала по пустякам. Следуя своей горькой женской логике, она сказала:

– Разве не правда, что мы всего лишь пешки в борьбе за власть? И если исключить политику, какое тебе дело до Алипии Гавры?

– Мне жаль ее, – пробормотал трибун. – Тем более что свадьба эта, добровольная или насильная, отнимает у Туризина поддержку, которая ему так необходима для борьбы с Ортайясом. Политика грязная штука сама по себе, и этого довольно.

В чем-то Хелвис, безусловно, была права. Гнев Марка вспыхнул по причинам скорее личным, чем политическими.

– Я знал о ней немного, но она всегда казалась мне хорошей девушкой, – признался он.

– Какое отношение это имеет к ценам на рыбу? – поинтересовалась Хелвис. – С того дня, как ты попал в Видессос, правила игры были тебе известны, и ты, не могу отрицать, играл хорошо. Но в этой игре не остается места для личных чувств.

Скаурус моргнул, услышав такое своеобразное описание своей карьеры на новой родине. В Видессосе интрига была естественной, как дыхание, избежать ее было невозможно, если человек хотел подняться по служебной лестнице. Но Алипия Гавра не должна была стать жертвой стечения обстоятельств. За холодностью, приобретенной за время жизни во дворце, и спокойствием, с которым она смотрела на мир, трибун чувствовал хрупкость и нежность и боялся, что ненавистная свадьба оставит в ее душе глубокие шрамы. Представив себе, как ее, беззащитную и несчастную, тащат в постель Ортайяса, трибун стиснул зубы. А теперь, спросил он себя, должен ли я сказать все это Хелвис – или лучше ничего не говорить, чтобы не возникало никаких подозрений? Не найдя другого выхода, он промолчал.

Крики часового разбудили Скауруса на заре. Он встал, пошатываясь, набросил на плечи тяжелый шерстяной плащ и поспешил узнать, что случилось. Возле укреплений с мечом в руке стоял Гай Филипп. На нем была набедренная повязка, сандалии и шлем. Марк взглянул туда, куда указывал ему пальцем ветеран: далеко на востоке было заметно движение каких-то силуэтов на фоне бледного неба.

– Отгадай с двух раз, что это такое, – предложил старший центурион.

– Обойдусь и одним. Армию я узнаю с первого взгляда. Это доказательство того, что Ортайяс уважает Туризина, как родного отца?

– Можно подумать, это было не ясно с самого начала! – Гай Филипп окликнул сонных букинаторов. – Вставайте, лентяи! Вставайте, бездельники! У нас сегодня много работы!

Легионеры выбегали из палаток, застегивая пряжки, подтягивал ремни и завязки на одежде. В походные костры, почти потухшие за ночь, добавили хвороста, чтобы солдаты лучше видели друг друга в предрассветных сумерках. Марк и Гай Филипп, поглядев друг на друга, поняли, что сами совсем забыли подготовиться к битве. Центурион выругался, и оба бросились к своим палаткам.

Надев доспехи, трибун повел солдат к позициям перед укрепленным лагерем. Легкая кавалерия защищала фланги римской линии. Общение катришей с легионерами во время зимнего похода принесло свои плоды. Оно сделало катришей почти такими же быстрыми, как римляне. Отряд Туризина Гавраса развертывался несколько медленнее. Выехав перед пестрым строем своей армии, Император приветствовал готовых к бою римлян взмахом руки:

– Вы будете на правом фланге, – сказал он. – Держитесь крепко, и мы подведем их под ваш удар.

– Подходит, – крикнул Марк. Менее подвижные, чем конники видессианской армии, его пехотинцы обычно выполняли роль сдерживающей силы.

Когда кавалерия Гавраса стала в линию, трибун, опасаясь, что противник попытается обойти его, передвинул отряд Пакимера на правый фланг.

– Неплохой денек для драки, верно? – сказал Виридовикс. Кольчуга его, повторяя узор галльской туники, была разделена на позолоченные, покрытые чернью квадраты, семиконечная звезда в колесе венчала бронзовый шлем. Меч кельта – близнец меча Скауруса – был все еще в ножнах, а в руке кельт держал большой кусок хлеба. Он жевал. Трибун позавидовал спокойствию Виридовикса – перед боем он не мог даже думать о еде, хотя после битвы чувствовал, что голоден как волк.

Утро выдалось действительно великолепное, все еще прохладное после ночи. Щурясь на яркое солнце, поднимавшееся над горизонтом, Скаурус сказал:

– Их командир, похоже, знает, что делает. Солнце будет светить нам в глаза, а это никуда не годится.

– Они хорошо выбрали место, – подтвердил кельт.

Выступившее против них войско казалось не больше отряда Туризина, и Скаурус вздохнул с облегчением. Интересно, какую же часть всей армии Сфранцеза составляет этот отряд? Вперед, как и предполагал трибун, выдвинулась кавалерия. Стук копыт напоминал отдаленные раскаты грома.

– Бросайте копья в лошадей. Лошадь – более крупная мишень и хуже защищена, а если падает, всадник последует за ней, – давал своей манипуле последние инструкции Квинт Глабрио.

Младший центурион говорил, как всегда, спокойно и размеренно.

Для длинных речей времени не осталось – враг был совсем близко. Солнце едва поднялось над горизонтом, и трибун не мог как следует разглядеть противника. Некоторые всадники были похожи на кочевников – каморов или даже каздов, в то время как другие… Копья на мгновение сверкнули красным…

Намдалени, мрачно подумал Марк. Сфранцез нанял самых лучших бойцов.

– Дракс! Дракс! Великий барон Дракс! – кричали солдаты Княжества, превратив имя своего командира в боевой клич.

– Вперед! – рявкнул Туризин Гаврас, и его всадники пустили коней в галоп. Загудели луки, один из намдалени вывалился из седла: стрела, пущенная с дальнего расстояния, впилась ему в глаз. Легкая кавалерия гарцевала впереди намдалени, растянувшись от римлян до отряда Туризина, но поле было слишком узким, чтобы им удалось ударить и успеть отскочить. Тяжело вооруженные кавалеристы видессиан и васпуракан пробились сквозь ряды кочевников и понеслись на солдат Княжества, атаковавших ядро армии Императора.

Великий барон Дракс прибил из Княжества совсем недавно и полагал, что единственные солдаты, с которыми следует считаться, – это халога. Слухи о римлянах не дошли до него, и он принял их за новобранцев-крестьян, которых Туризин наскреб Фос знает где. Прежде всего следует быстро раздавить их, а затем уже приняться за кавалерию Гавраса, решил он. Сущие пустяки. Барон взмахнул щитом, показывая своим людям направление атаки, затем пришпорил лошадь и поскакал к легионерам.

Скаурус ждал атаки, ощущая во рту противную сухость. Грохот копыт, яростные крики воинов, похожих на ожившие бронзовые статуи, длинные копья, каждое из которых направлено ему в грудь. Марку показалось, что он чувствует, как его солдаты словно вздрогнули от желания убежать от этой лавины. Сжав меч, он взметнул вверх правую руку.

Барон Дракс нахмурился. Почему эти новобранцы-крестьяне не спасают свои цыплячьи души?

– Вперед! – крикнул трибун.

Отряд копьеносцев рванулся вперед, за ним второй, третий… Кони ржали, вставали на дыбы и падали, пронзенные копьями, подминая под себя всадников. Следующие за ними спотыкались о тела павших и тоже валились на землю. Намдалени, в щиты которых попадали копья римлян, ругались и отбрасывали их в сторону – наконечники копий, сделанные из мягкого металла, застревали вместе с древком в щитах и делали их бесполезными. Легионеры немного подались назад, не сумев полностью остановить напор атакующих. Затрубили трубы, сзывая солдат с флангов закрыть бреши в центре. Конная атака захлебнулась, римляне выдержали первый удар, началась отчаянная рубка.

Воину, бросившемуся на Скауруса, было около сорока лет. На правом глазу его красовалась повязка, а мизинец на руке был искривлен. Он направил на Марка свое копье, тот увернулся и в свою очередь сам нанес колющий удар. Меч разнес в щепки деревянный щиток на копье, защищающий руку. Намдалени перехватил сломанное копье поудобнее, используя его как дубинку. Скаурус снова пригнулся, затем вскочил и нанес врагу сильный удар в грудь. Он почувствовал, как острие пронзило кольчугу и вошло в тело. Наемник Сфранцеза дико вскрикнул, застонал, красная пена показалась на его губах, и он рухнул на землю.

Рядом с Марком Зеприн Красный поднял свой длинный халогский боевой топор и обрушил его на голову лошади. Удар был так силен, что мозги брызнули в разные стороны и лошадь, остановившись на всем скаку, начала оседать наземь, подобно кораблю, с ходу налетевшему на подводный камень. Подмятый ею намдалени вскрикнул, однако мучиться ему пришлось недолго – второй удар могучего топора успокоил его навеки.

Пеший наемник ударил Скауруса мечом, и трибун успел вовремя поднять свой щит – тяжелый большой скутум. Римский щит был больше и тяжелее, чем тот, которым закрывался островитянин. Марк нанес врагу сильный удар своим щитом. Солдат из Княжества оступился, споткнувшись о ногу убитого, и Марк пронзил его горло мечом.

Хотя атака намдалени была остановлена, бились они с умением и мужеством, столь хорошо известными Марку.

– Эй, кто-нибудь, киньте мне новый меч! – крикнул Луциллий, известный остряк и сквернослов, отбросив свой разбитый ударом копья гладий. Однако, прежде чем кто-либо успел прийти ему на помощь, лошадь наемника втоптала его в землю.

– Во имя богов, почему бы этим ублюдкам не воевать на нашей стороне? Нам так нужны хорошие солдаты! – пропыхтел Гай Филипп. На правой стороне его шлема появилась вмятина, а лицо заливала кровь, текущая из глубокой царапины над бровью.

Волна битвы разделила их, прежде чем Скаурус успел ответить.

Намдалени выбросил вперед руку с мечом, стараясь поразить упавшего на землю солдата Туризина. Он промахнулся, выругался и занес меч для второго удара. Наемник бил настолько занят своей жертвой, что не заметил Марка, напавшего на него сзади. Выдернув меч из тела намдалени, Марк помог подняться упавшему и уставился на солдата, все еще не веря своим глазам.

– Спасибо, – сказала Неврат и поцеловала его в губы.

Марк покачнулся, словно от удара. Взмахнув узкой саблей, девушка снова бросилась в битву, оставив его стоять с раскрытым от изумления ртом.

– Слева, командир! – крикнул кто-то.

Трибун машинально вздернул скутум. Наконечник копья скользнул по краю щита, а намдалени помчался дальше, не нанося повторного удара. Марк встряхнулся – удивление едва не стоило ему жизни.

С диким воем Виридовикс прыгнул на лошадь позади врага и стащил его с седла на землю. Он взмахнул мечом и перерубил горло неудачливому наемнику. Кровь брызнула фонтаном, кельт торжествующе вскрикнул, поднял окровавленную голову и бросил в ряды намдалени, которые в ужасе закричали и попятились.

Когда началось отступление, барон Дракс был не слишком опечален. Эти пехотинцы Туризина, кем бы они ни были, воевали как настоящие солдаты. С такими воинами он прежде не встречался. Ряды их гнулись, но не ломались, они так умело перебрасывали солдат с места на место, заполняли образовавшиеся бреши так быстро и своевременно, что прорвать их строй было невозможно. Это настоящие профессионалы, подумал Дракс с невольным одобрением.

На левом фланге намдалени катриши осыпали усталых солдат барона стрелами и тут же уносились прочь, точь-в-точь как он хотел поступать с людьми Туризина, бросив на них отряд кочевников. Но легкая кавалерия Дракса оказалась зажата между его солдатами и приближающимся противником. Очень скоро они бросятся бежать – стоять и ждать разгрома каморы не будут. С кривой усмешкой барон из Намдалена понял, что если кавалерия Гавраса пробьет ряды кочевников и обрушится на его увязших в атаке солдат, результат будет трагическим. В конце концов, командир наемного отряда должен больше заботиться о себе, чем о тех, кто ему платит. Если он потеряет своих людей, ему нечего будет предложить покупателю.

Барон резко повернулся на вздыбленной лошади.

– Трубите отступление! – крикнул он. – Всем назад, в лагерь! И сохраняйте порядок, во имя Игрока!

Марк слышал приказ, который Дракс отдал своим людям, но не был уверен, что правильно понял его. Между собой намдалени говорили на диалекте, который резко отличался от видессианского языка, употребляемого в Империи. Но скоро трибун понял, что не ошибся, – натиск противника ослабел, солдаты Княжества оставляли поле битвы. Они делали это мастерски. Намдалени хорошо знали свое дело и неплохо прикрывали отступление, не давая легионерам возможности обратить их бегство. Трибун, впрочем, и не собирался преследовать их. Частично он руководствовался теми же соображениями, что и барон Дракс, не желавший терять солдат попусту. Еще более важным обстоятельством было то, что преследовать кавалерию пехотой весьма опасно: если во время погони намдалени решат нанести удар, то смогут отсечь и уничтожить большую часть его немногочисленного отряда. В таком беспорядке римляне были достаточно уязвимы для тяжеловооруженных конных копейщиков.

Катриши и кавалерия Гавраса, преследуя отступающих солдат Сфранцеза, сделали все возможное, чтобы обратить их в бегство, однако намдалени и кочевники все еще численно превосходили армию Туризина и отступали в полном порядке.

Скаурус взглянул на небо и издал удивленный возглас. Солнце, казалось, всего несколько минут назад светившее прямо им в глаза, ушло уже далеко на запад. Марк только сейчас понял, что устал, голоден, иссушен, как видессианское плато в жаркий летний день. Ему необходимо было отдохнуть. Рана на правой руке, не замеченная им в пылу сражения, дала о себе знать пульсирующей болью. Попавший в нее пот еще больше усиливал боль. Трибун сжал и развел пальцы – все в порядке, сухожилия не повреждены.

Легионеры обыскивали трупы убитых врагов, приканчивали раненых лошадей и тех намдалени, которых уже невозможно было спасти. Противники с более слабыми ранениями получали ту же быструю грубоватую помощь, что и сами римляне, – их можно было обменять на пленных или вернуть за выкуп, и потому жизни их ничего не угрожало.

Тяжело раненных римлян перенесли на носилках в лагерь, где их уже должны были ждать Горгидас и Нейпос. Толстенького жреца Марк заметил, когда тот давал указания десятку женщин, занятых обработкой ран и повязками. Горгидаса поблизости видно не было, и, удивленный этим, Скаурус поинтересовался, где находится врач.

– Разве ты не знаешь? – обернулась к трибуну одна из женщин, помогавших Нейпосу. Марк глупо уставился на нее. Нейпос мягко сказал:

– Ты все узнаешь в своей палатке, Скаурус.

– Что? Почему он?.. Ох! – Марк бегом бросился к палатке, хотя еще секунду назад еле стоял на подкашивающихся ногах. Он едва не столкнулся с Горгидасом, появившимся из-под брезентового полога.

– Привет. Как прошла твоя глупая битва? – приветствовал врач трибуна.

– Мы победили, – машинально ответил Марк и, заикаясь, спросил: – Как?.. Хелвис, я… – больше он не смог выдавить из себя ни слова. Сейчас у него были более важные дела, чем война.

– Все в порядке, мой друг. У тебя родился сын, – сказал Горгидас. Его суровое лицо разгладилось, а глаза сияли. Врач взял трибуна за руку.

– А.. а Хелвис? Как она? – спросил Марк, хотя, судя по улыбке грека, все было в порядке.

– Как следовало ожидать и даже лучше. Пожалуй, это были самые легкие роды из тех, что я принимал. Заняли всего полдня. У нее широкие бедра, к тому же это не первый ребенок. Да, с ней все хорошо.

– Благодарю тебя, – сказал трибун.

Горгидас все еще держал его за локоть. Он по-прежнему улыбался, но глаза его печально смотрели куда-то вдаль.

– Я завидую тебе, – медленно произнес он. – Должно быть, это прекрасно – быть отцом.

– Так и есть, – ответил Марк, удивленный грустью, прозвучавшей в голосе грека. Он подумал, что Горгидас, должно быть, очень ранимый человек, и был тронут его доверием.

– Благодарю тебя, – повторил он снова.

Их глаза встретились, и на какое-то мгновение они почувствовали, что понимают друг друга полностью. Это длилось недолго, а потом к Горгидасу вернулась его обычная невозмутимость.

– Некогда мне болтать, – сказал он, слегка подтолкнув трибуна к палатке. – У меня много дел. Нужно поставить кучу заплаток на дырявые шкуры дураков, которые предпочитают отнимать жизни, вместо того чтобы творить их.

С Хелвис была подруга Муниция, Ирэн, со своей двухмесячной девочкой. Вероятно, в ожидании Горгидаса, она начала открывать боковую часть тента, когда Марк, все еще разгоряченный, в пыльных и грязных доспехах, ввалился в палатку. Здесь было душно, пахло потом и кровью, как на поле битвы, и Марк подумал, что у женщин свои сражения, не менее тяжелые, чем у мужчин.

– Что с Муницием? Он не ранен? – спросила Ирэн тревожно.

– Нет, цел и невредим. Он толковый боец и получил всего одну царапину.

Голос трибуна разбудил дремавшую в постели Хелвис. Марк склонился над ней и нежно поцеловал ее. Ирэн, успокоенная тем, что ее Муниций жив, тихо выскользнула из палатки. Хелвис устало улыбнулась трибуну. Ее мягкие каштановые волосы растрепались и были мокрыми от пота, глубокие тени лежали под глазами. И все те лицо ее сияло торжеством, когда она подняла закутанный в одеяло из шерсти ламы сверток и проглянула его Скаурусу.

– Дай, дай мне посмотреть на него, – сказал Марк, осторожно принимая из ее рук легкую ношу.

– На него? Ты уже видел Горгидаса? – спросила Хелвис обличающим голосом, но Марк не слушал ее, глядя в лицо своего новорожденного сына.

– Он похож на тебя, – мягко сказала Хелвис.

– Что? Глупости.

Ребенок был красный, в морщинках, с плоским носиком и почти безволосый. В нем едва можно было признать человека, а уж о каком-то сходстве говорить и вовсе не приходилось. Большие серо-голубые глаза остановились на трибуне. Ребенок задвигался. Скаурус, непривычный к таким вещам, чуть не уронил его. Сморщенная ручка вылезла из-под одеяла, и показался крошечный кулачок. Марк осторожно подставил палец, и малыш схватил его с удивительной силой. Трибун поразился идеальной миниатюрности создания. Ручки, ножки, крошечные коготки – все это умещалось на двух его ладонях.

– Он полностью завершен, – сказала Хелвис, неправильно истолковав пристальный взгляд трибуна. – Десять пальцев на руках и ногах. Все, как полагается.

Они рассмеялись, а ребенок заплакал.

– Дай его мне, – сказала Хелвис и прижала сына к груди. Малыш сразу успокоился. – назовем его, как договаривались?

– Да, наверное, – вздохнул трибун. Ему не слишком нравилась заключенная несколько месяцев назад договоренность, он предпочел бы чисто римское имя, хорошо звучавшее по-латыни, чтобы продолжить род Скаурусов. Но Хелвис протестовала, считая, что в этом случае будет обойден ее род Договорились на том, что мальчика в честь ее отца назовут Дости, а когда будет необходимо, добавят к нему латинское имя Скауруса.

– Дости, сын Амелия Скауруса, – сказал Марк с удовольствием и усмехнулся, взглянув на малыша – А знаешь, имя нашего сына длиннее, чем он сам.

– Ты сумасшедший, – сказала Хелвис, но тоже улыбнулась.

5

Летнее солнце стояло высоко в небе. Город Видессос, столица и сердце Империи, носящей его имя, сверкал в ярких лучах. Белый мрамор, темный песчаник, красные кирпичи и, конечно же, мириады золотых шаров на храмах Фоса – все это было так близко, что, казалось, протяни руку и дотронешься до них. Но между армией, стоящей на западном берегу пролива, называемом видессианами Бычий Брод, и таким желанным и близким городом неутомимо сновали патрульные корабли Ортайяса Сфранцеза. Он, правда, потерял дальние береговые пригороды, но его боевые корабли по-прежнему контролировали пролив. Когда армия Сфранцеза отступила, она не оставила Гаврасу ничего, кроме десятка рыбачьих баркасов. Даже Туризин, кипящий от желания схватиться с предателем, не решался пересечь пролив с такой жалкой «флотилией» – ведь его ждали боевые корабли. Вынужденный остановиться, он изливал свое раздражение на армию.

Туризин собрал своих офицеров в бывшей резиденции губернатора, совсем недавно удравшего к Ортайясу. В окно, выходящее на восток, открывался великолепный вид на Бычий Брод и Видессос, и Марк подозревал, что Гаврас выбрал эту комнату, чтобы подтолкнуть своих военачальников к решительным действиям.

– Туризин, без кораблей мы состаримся здесь, – сказал Баанес Ономагулос. – Мы можем набрать армию в десять раз больше этой, но стоить она будет не больше фальшивого медяка. Нам нужно взять под контроль море.

Баанес ударил палкой по столу. Рана изувечила и укоротила его левую ногу, но не укротила дух. Туризин гневно сверкнул глазами, его взбесил покровительственный тон Баанеса. Низкорослый, худой и лысый, Ономагулос был другом Маврикиоса Гавраса с детства и до сих пор не считал, что младший брат Императора занял место, полагающееся ему по праву.

– Я не могу создать флот мановением руки, – буркнул Туризин. – Сфранцез хорошо платит своим капитанам, он прекрасно знает, что только это и удерживает его голову на плечах.

Марк полагал, что это преувеличение. Отсюда были хорошо видны не только великолепные здания и чудесные сады города, но и его укрепления, самые мощные из всех, которые римлянин когда-либо видел. Даже если они каким-то образом переберутся через Бычий Брод, перспектива брать штурмом эти двойные стены может устрашить любого военачальника. Ну что ж, сначала разрешим одну проблему, потом другую, подумал трибун.

– Думаю, Ономагулос прав. Без кораблей мы проиграем. Почему бы не получить их из Княжества? – впервые подал голос Аптранд, сын Дагобера. Его островной акцент был так силен, что мог сойти за диалект халога, родичей намдалени. Солдаты Аптранда, прошедшие путь от Фанаскерта до побережья через западные равнины, были новичками в Видессосе.

– Так, новая идея, – сухо сказал Туризин. Предложение это явно пришлось Гаврасу не по душе, но силы Аптранда превышали его собственные на треть и ему приходилось выбирать выражения.

Намдалени ответил ему ледяной улыбкой. Зима стояла в его холодных голубых глазах, где, казалось, отражался лед его родины, завоеванной предками Аптранда двести лет назад. Отвечая иронией на иронию, он спросил:

– Ты ведь не можешь сомневаться в нашей лояльности, верно?

– Разумеется, нет, – ответил Туризин, и фраза эта вызвала у присутствующих приглушенные смешки. Княжество Намдален было колючкой в теле Видессоса с момента своего бурного рождения. Завоеватели-халога недолго оставались грубыми пиратами и многому научились у своих более цивилизованных подданных. Это сделало их потомков грозными воинами. Они сражались за Империю, это правда, но как сами намдалени, так и те, кто платил им, хорошо знали, что островитяне разорвали бы Видессос на части при первой возможности.

– Так вы наймете наши корабли? – требовательно спросил у Гавраса Сотэрик, сын Дости. Брат Хелвис сидел по правую руку от Аптранда – молодой намдалени многого достиг с тех пор, как трибун видел его в последний раз. – Вы скорее выиграете войну с нашей помощью, чем проиграете ее без нас, а?

Скаурус моргнул: Сотэрик всегда спрашивал так, чтобы можно было ответить только «да». Длинный гордый нос намдалени напоминал о его видессианских предках, но в остальном он очень походил на свою сестру.

Туризин посмотрел на Сотэрика, перевел взгляд на трибуна и снова уставился на намдалени. Марк сжал губы – он знал, что Император все еще подозрительно относится к дружеским и кровным связям, существующим между островитянами и римлянами.

– Возможны и другие варианты. – Гаврас прямо взглянул на трибуна. – Что скажешь ты? Пока что я не слышал от тебя ни слова.

Трибун был рад, что ему удалось ответить спокойно.

– Корабли нам необходимы, но, где их достать, я не знаю. Мы, римляне, всегда лучше сражались на суше, чем на море. Высади меня на другом берегу Бычьего Брода, и, клянусь, ты услышишь обо мне.

Туризин мрачно улыбнулся:

– Охотно верю. В тот день, когда ты не скажешь того, что думаешь, я начну подозревать тебя. Молодец, что молчал. Лучше уж молчать, чем. молоть ерунду, когда сказать нечего.

Марк кивнул, соглашаясь с приговором Императора, и неожиданно для самого себя произнес:

– Когда-то мы вели войну со страной, которая называлась Карфаген. У нее был сильный флот, в то время как у нас не было никакого. Мы изучили выброшенный на берег карфагенский корабль и построили такой же. Очень скоро Рим стал сражаться с Карфагеном на море. Почему бы и нам не построить флот?

Эта мысль не приходила в голову Гаврасу – он рассчитывал только на уже существующие корабли. Марк подумал, что морщины вокруг его рта год назад были менее резкими. Наконец Император спросил:

– Сколько времени потребовалось вам на то, чтобы построить свои корабли?

– Историки пишут, что первый корабль строили шестьдесят дней.

– Слишком долго, слишком долго, – пробормотал Туризин, обращаясь больше к себе самому, чем к своим офицерам. – Я не могу терять и дня. Один Фос знает, что творят у нас за спиной казды.

– Не только один Фос знает это, – сказал Сотэрик, но так глухо, что Гаврас не расслышал его слов.

Новости, принесенные намдалени из путешествия по Империи, были невеселыми. Они не слишком любили Туризина Гавраса, но предпочитали, чтобы он скорее выиграл гражданскую войну – тогда у них появится надежда вернуть занятые врагом западные провинции.

Император наполнил свою кружку вином из красивого серебряного с позолотой кувшина, принадлежавшего бывшему губернатору. Гаврас плюнул на темный пол в знак презрения к Скотосу и его злу, затем поднял глаза и руки вверх и помолился Фосу. Этот ритуал при питье вина Скаурус видел в первый день их прибытия в Империю и сейчас с некоторым удивлением осознал, что молитва ему понятна. Горгидас был прав: постепенно Видессос накладывает на него свой отпечаток.

В получасе верховой езды от пригорода, который видессиане называли просто «Напротив», цитрусовые плантации спускались прямо к морю, оставляя у воды лишь тонкую полоску песка. Скаурус привязал свою лошадь у небольшого лимонного дерева и тихонько выругался, уколов в темноте руку о жесткие шипы. Близилась полночь, и луна не светила. Люди, спрыгивавшие с лошадей рядом с римлянином, были едва различимы под странным звездным небом Видессоса. Свет, исходящий от великого города, раскинувшегося на восточном берегу пролива, был бы очень кстати, но его почти полностью закрывал силуэт военной галеры.

– Чума на эти стремена, – пробормотал по-латыни Гай Филипп, слезая с коня. – Я знал, что забуду об этих проклятых штуках.

– Тихо там, – сказал Туризин Гаврас, подходя к песчаному пляжу.

Разглядеть следовавших за ним людей было трудно, в глаза бросались бритая голова и толстая фигура Нейпоса. Хромающего Ономагулоса тоже было нетрудно узнать, но большинство офицеров были высокого роста и в темноте не отличались друг от друга.

Гаврас вытащил из-под плаща потайной фонарь и трижды просигналил им. Рядом затрещал сверчок, и это было так похоже на ответный сигнал, что люди вздрогнули и засмеялись быстрым, нервным, почти беззвучным смехом. Но Туризин ждал другого ответа.

– Нас здесь слишком много, – беспокойно сказал Ономагулос и спустя несколько секунд добавил: – Твой драгоценный друг давно уже удрал.

– Тсс, – сказал Гаврас, сделав движение, почти незаметное в темноте.

На корме неподвижной галеры дважды мелькнул огонек. Туризин удовлетворенно хмыкнул и в свою очередь два раза приоткрыл фонарь. В течение нескольких секунд все было тихо, затем Марк услышал плеск воды – похоже, с галеры спустили лодку. Рука трибуна сжала рукоять меча, и он вспомнил слова о «других вариантах», произнесенные Императором неделю назад. Эта операция казалась Скаурусу самоубийственно глупой, если адмирал, находящийся на борту этой галеры (дрангариос флота, таково было его полное звание), выберет предательство и высадится на берег со своими матросами, борьба с Ортайясом окончится очень скоро. Туризин только посмеялся над его опасениями.

– Ты не знаешь барона Леймокера, потому и порешь такую чушь. Если он обещал нам безопасность, значит, беспокоиться не о чем. Этот человек никогда не лжет.

Лодка вышла из тени, и Скаурус убедился, что Гаврас был прав – в ней сидело всего три человека: двое гребцов и, вероятно, сам адмирал – дрангариос флота. Лодка двигалась быстро и бесшумно, зеленовато-голубое свечение вспыхивало при каждом ударе весел.

Наконец киль мягко зашуршал по песку, матросы выскочили на берег и втянули лодку на пляж. Леймокер прыгнул на песок и широкими шагами направился к группе людей, ожидавших его у деревьев. Был ли адмирал удачлив, или зрение не изменяло ему даже ночью, но как бы то ни было, Императора он узнал сразу.

– Здравствуй, Туризин, – Леймокер энергично пожал руку Гаврасу. – Эти ночные вылазки – дело темное и совсем мне не по душе.

Голос у него был глубоким и хриплым, огрубевшим от многолетних скитаний по морям, во время которых адмиралу приходилось перекрикивать шум ветра и волн. Даже услышав этот голос впервые, Марк понял, почему Туризин Гаврас доверял его обладателю. Представить себе этого человека предателем было просто невозможно.

– Да, дело темное, – согласился Гаврас. – Но оно может привести нас к свету. Помоги нам перебраться через Бычий Брод и вышвырнуть из города этого дурака Ортайяса и его паучьего дядю. Во имя Фоса, друг, за полгода ты мог насмотреться, как они управляют государством. Они не умеют даже чистить красные сапоги императора, не говоря уже о том, чтобы носить их.

Тарон Леймокер задумчиво вздохнул.

– Я присягал Ортайясу Сфранцезу, когда было еще неизвестно, жив ты или умер. Лед Скотоса – последнее прибежище для тех, кто нарушает клятву.

– Неужели ты будешь сидеть и ждать, пока Империя развалится из-за твоего дурацкого понятия о чести и благородстве? – возразил Туризин. Иногда Император выражался совсем как Сотэрик, но Скаурус видел, что с Леймокером он взял верный тон.

– Почему бы тебе не действовать вместе с ними, а не против них? – ответил Леймокер. – Они дружественно предлагают тебе титул, который ты носил при своем брате, пусть Фос освещает его душу! Они ясно выразили желание скрепить дружбу любой клятвой, какую ты пожелаешь.

– Если бы это было возможно, то я сказал бы им, что ценю клятвы Сфранцеза меньше, чем отчеканенные им монеты.

Фраза достигла цели – Леймокер засмеялся, прежде чем успел спохватиться. И все же мнения своего он не изменил.

– Ты стал недоверчив, – сказал он. – Однако помни, что ты и Сфранцез связаны родством из-за брака Алипии. Одно это удержит их от нарушения клятвы. Вдвойне проклят тот, кто идет против родственников.

– Ты честный и благородный человек, Тарон, – с сожалением сказал Туризин. – В тебе нет зла, и ты не можешь видеть его в других.

Дрангариос отвесил поклон.

– Возможно, но я должен действовать согласно своим понятиям о чести и правде. Когда мы встретимся в следующий раз, я буду сражаться с тобой.

– Взять его! – резко сказал Сотэрик.

Моряки Леймокера схватились за мечи и замерли в напряжении, но Гаврас отрицательно покачал головой.

– Неужели ты хочешь, чтобы я поступал, как Сфранцез, намдалени?

Аптранд что-то одобрительно пробурчал. Туризин не обратил на него внимания.

– Ну что ж, убирайся, – сказал он и повернулся к Тарону Леймокеру спиной. Марк еще никогда не слышал в его голосе такой горечи.

Дрангариос еще раз поклонился и медленно пошел к лодке. На секунду он повернулся, как бы собираясь что-то сказать, но так и не вымолвил ни слова. Он снова сел на корму, моряки толкали лодку, пока не очутились по пояс в воде, затем залезли в нее сами. Весла поднялись и опустились. Лодка развернулась и медленно пошла по направлению к галере. Марк услышал, как заскрипела веревка, принимающая большой вес, – слабый, но отчетливый в ночной тишине звук. Тарон Леймокер отдал своим треснувшим басом команду, весла галеры проснулись, и корабль начал удаляться на юг, словно гигантская гусеница. Через несколько секунд он исчез за одним из островов. Туризин проводил галеру глазами, разочарование читалось в каждой черте его лица.

– Честный и преданный, это правда. Но слишком доверчивый. Однажды ему придется заплатить за это, – сказал он, обращаясь к самому себе.

– Если сначала нам самим не придется за это заплатить! – воскликнул Индакос Скилицез. – Посмотри туда!

С севера к песчаному пляжу быстро двигалась длинная лодка.

– Предательство! – сказал Гаврас, и в его голосе звучало недоверие к увиденному. Он стоял неподвижно, пока корабль подходил к берегу. – Фос пусть проклянет этого подлого предателя! Наверное, он высадил матросов, как только исчез из виду.

Меч Туризина сам собой выскочил из ножен и сверкнул холодным светом в слабом блеске звезд.

– Ну что ж, как сказал друг Баанес, нас здесь слишком много. Больше, чем он думал. Мы покажем им, как надо сражаться! Видессос! – крикнул он и бросился к лодке, прежде чем матросы начали прыгать в воду.

Скаурус бежал следом за Императором, а рядом с ним, пыхтя, топали остальные, разбрасывая сапогами мокрый песок. Только Нейпос и Ономагулос остались сзади – один не был воином, другой едва мог ходить. Соотношение было примерно четверо на троих, в лодке находилось не меньше двадцати человек, но вместо того, чтобы подавить людей Гавраса своим численным превосходством, они стояли, ошеломленные, и ждали нападения.

– А, мерзавцы! – закричал Туризин. – Это, оказывается, не то легкое убийство, которое вам обещали?

Он напал на одного из врагов, тот парировал его удар и нанес ответный. Юркий, как змея, Туризин извернулся и снова ударил. Солдат застонал. Глубокая кровавая рана появилась на его левом плеча Последний удар пришелся ему в живот, он свалился на песок и замер.

Марк не хотел, чтобы подобный бой когда-нибудь повторился в его жизни. Было почти невозможно отличить врага от друга. Песок пляжа уходил из-под ног, и тяжело дышащие люди с трудом сохраняли равновесие. Кто-то рубанул Скауруса мечом, клинок просвистел возле самого уха трибуна. Он отступил назад, подумав, что неплохо бы иметь кирасу или хотя бы щит, и, отразив удар, сделал встречный выпад. Его противник, решив покончить с трибуном, бросился вперед и напоролся на острие меча Скауруса, которого не заметил в темноте. Он только кашлянул и умер.

Никто из сопровождавших Гавраса не имел шлемов и кирас. Не было их и на нападавших – очень немногие из тех, кто плавал на кораблях, рисковали иметь на себе тяжелые доспехи Соратники Туризина были искушенными бойцами, достигшими своих высоких постов после долгих лет бесконечных войн, и мастерство их, умноженное яростью от предательства, сводило на нет численное превосходство противника.

Очень скоро убийцы начали искать спасения в бегстве, но это оказалось не просто. Трое попытались пробиться к своей лодке и были зарублены ударами сзади. Сотэрик, утопая длинными ногами в песке, преследовал последнего врага. Поняв, что бегство невозможно, воин увернулся от удара и принял бой. Сталь ударила о сталь. Было слишком темно, чтобы Марк мог хорошо видеть схватку. Намдалени наносил врагу удар за ударом, словно кузнец, стучащий по наковальне молотом, и вскоре противник его рухнул, истекая кровью, на белый песок, вытянулся и замер.

Скаурус оглядел поле битвы; враги были повержены, и сейчас уцелевшим в битве предстояла горькая обязанность отыскивать погибших в схватке друзей. Индакос Скилицез лежал зарубленный мечом. Погибли двое васпуракан, которых трибун едва знал, и один намдалени, сопровождавший Аптранда и Сотэрика. Скаурус печально подумал о тех, кто теперь получит мечи убитых и чьи семьи будут горевать о потере мужа и отца…

Гаврас, в отличие от трибуна, был в отличном настроении.

– Хорошая драка! Здорово мы их! – крикнул он, и эхо гулко ответило ему. – Такая участь всегда постигнет убийц! Они… Эй, ты что это делаешь, а? Во имя Фоса, что ты делаешь?

Баанес Ономагулос ковылял от одного раненого к другому и деловито перерезал горло тем, кто еще шевелился. Руки его были в крови и влажно поблескивали в бледном свете звезд.

– А ты как думаешь, что я делаю? – ответил Ономагулос. – Матросы этого проклятого Леймокера будут здесь в любую минуту. Неужели я должен был оставить в живых этих ублюдков, чтобы они указали им, куда мы направились?

– Нет, – признал Туризин. – Но надо было оставить одного для допроса.

– Слишком поздно. – Ономагулос растопырил окровавленные пальцы и позвал: – Нейпос, посвети-ка нам. Держу пари, что скоро у нас будет ответ на все вопросы.

Жрец подошел к Ономагулосу. Он дышал глубоко и ровно, и офицеры Гавраса зашептали что-то в удивлении, когда бледно-золотистое сияние стало разливаться от его рук.

Марк не был так удивлен, как некоторые другие, – он уже видел подобное чудо в Имбросе, у Апсимара. На лице Баанеса читалось изумление. Искалеченный дворянин наклонился над одним из убитых, распорол ножом пояс, и золотые монеты (их было на удивление много) посыпались на песок. Ономагулос собрал их в ладони и поднес к рукам Нейпоса, от которых все еще исходило лучистое сияние. Офицеры столпились рядом, чтобы взглянуть на них поближе.

– «Ортайяс Первый, Автократор Видессиан», – прочитал Ономагулос. – И здесь та же надпись, и здесь. – Он перевернул золотую монету. – То же самое, ничего, кроме этой проклятой надписи – «Ортайяс Первый».

– Ага, и они все только что отчеканены. – Голос со странным акцентом принадлежал Аптранду, сыну Дагобера. – Но каким же образом Сфранцез сумел склонить дрангариоса к предательству?

Туризин все еще не мог поверить случившемуся.

– Варданес, должно быть, заключил союз со Скотосом, если сумел подкупить Тарона Леймокера!

Никто не ответил. Шуршание кустов прозвучало в тишине неожиданно громко. Звук, похоже, доносился с юга. Мечи невольно поднялись. Свет, исходящий из рук Нейпоса, исчез, едва тот отвлекся.

– Сын навозного мешка все-таки высадил здесь матросов! – заревел Ономагулос.

– Не думаю, что это так, – сказал Гай Филипп и продолжал, развивая свою мысль: – Это не человек – лиса или, возможно, хорек.

– Похоже, ты прав, – сказал Аптранд. Но даже командир намдалени не рвался проверить, так ли это на самом деле.

Все поспешили к лошадям. Сотэрик, Скаурус и Нейпос быстро взвалили тела погибших на коней и через несколько минут уже неслись на север через плантацию плодовых деревьев. Ветки хлестнули трибуна по лицу, прежде чем он сообразил, что они уже добрались до сада. Если матросы Леймокера и были рядом с ними, то отряд Гавраса им не догнать. Когда Туризин и его офицеры выехали из-под лимонных деревьев, Император помчался галопом, от одной простой радости, что остался в живых. Гаврас нетерпеливо махнул рукой своим людям и, когда они наконец нагнали его, объявил с видом человека, принявшего окончательное решение:

– Если мы не можем пересечь пролив с помощью Леймокера, мы сделаем это вопреки его желанию.

– «Вопреки его желанию», – повторил Горгидас на следующее утро. – Звучная фраза, это уж точно.

Римский лагерь загудел от возбуждения, когда известие о ночном приключении достигло армии Императора. Виридовикс, как всегда, когда его оставляли в стороне от потасовки, дулся и завидовал офицерам, пока Скаурус не утешил его обещаниями грядущих битв.

Легионеры забросали трибуна и Гая Филиппа вопросами. Большинство из них были удовлетворены кратким описанием схватки, но Горгидас продолжал их расспрашивать так настойчиво, словно был следователем, и вскоре добился того, что Гай Филипп вышел из себя. Более типичный римлянин, чем вдумчивый Скаурус, старший центурион был не очень терпелив во всем, что не имело, по его мнению, практического смысла.

– Не мы тебе нужны, – пожаловался он. – Тебе нужны те паршивцы, которых прикончил Ономагулос, а еще – раскаленное железо и щипцы для пыток. Ты нам форменный допрос учинил!

Врач не обратил внимания на его раздражение.

– Ономагулос… Спасибо, что напомнил. Каким образом он узнал, что найдет в кошельках убитых монеты Ортайяса?

– Великие боги, это должно быть ясно даже для тебя. – Гай Филипп воздел руки. – Если дрангариос нанял убийц, он должен был заплатить им деньгами своего господина. – Центурион жутко засмеялся. – Сомнительно, чтобы он стал платить им деньгами Туризина. И не надейся, что тебе удастся улизнуть, не ответив на мой вопрос. Зачем это, скажи на милость, ты нас так въедливо расспрашиваешь?

Невозмутимый обычно грек не нашел быстрого ответа. Он поднял бровь и попытался было уничтожить старшего центуриона взглядом, но вмешался Марк.

– Можно подумать, что ты пишешь исторический труд.

Легкая краска залила лицо Горгидаса, и Скаурус понял, что врач относится к затеянному делу чрезвычайно серьезно.

– Прости, – искренне сказал он. – Как долго ты этим занимаешься?

– С тех пор, как моего видессианского языка хватило на то, чтобы попросить перо и пергамент. Ты же знаешь, что здесь нет папируса.

– На каком языке ты пишешь? – спросил трибун.

– Хеллекаста, ма диа!! – по-гречески, клянусь Зевсом! Какой еще язык подходит для серьезного размышления? – Горгидас ответил на своем родном языке, как иногда делал.

Гай Филипп уставился на него в изумлении. Он знал по-гречески не больше двух дюжин слов, в основном бранных, но понимал, когда на нем говорили.

– По-гречески? Из всех глупостей, которые я слышал, эта побивает все рекорды! Греческий! В Видессосе никто не слышал этого слова, не говоря уже о языке! Ты мог бы быть Гомером или… как его там? Ну, первым историком… Я слышал его имя, но будь я проклят, если помню его. – Он взглянул на Скауруса.

– Геродот, – подсказал трибун.

– Спасибо, это как раз он и был. Да, так я говорю, Горгидас, ты мог бы быть одним из этих старых ублюдков или даже обоими вместе, но кто об этом узнает в Видессосе? Греческий! – повторил он не то удивленный, не то раздраженный.

Врач покраснел еще сильнее.

– Да, греческий, а почему бы и нет? – сказал он резко. – Когда-нибудь, когда мой видессианский будет достаточно беглым, я буду писать на нем. Или попрошу одного из ученых перевести то, что я написал. Манто из Египта и Беросос из Вавилона писали на греческом, когда учили эллинов былой славе своих народов. По-моему, неплохо, если в Видессосе будут помнить о нас, когда последнего из нас уже не будет в живых.

Он говорил с той настойчивостью, которую проявлял всегда, когда сталкивался с трудным решением. Но Марк видел, что грек не убедил Гая Филиппа. Что случится после его смерти, совсем не заботило старшего центуриона. Он, однако, чувствовал, что не стоит слишком насмехаться над врачом. Грубоватый вояка по-своему любил Горгидаса, поэтому он только пожал плечами и сдался.

– Весь этот разговор – пустая трата времени. Мне лучше заняться с солдатами, они становятся слишком толстыми и ленивыми.

Он ушел, все еще покачивая головой.

– Думаю, видессиане заинтересуются твоей книгой, – сказал Марк Горгидасу. – У них тоже есть историки. Я помню, Алипия Гавра говорила, что читала некоторых, и мне показалось, делала заметки для собственной книги. Иначе для чего она присутствовала на военном совете Маврикиоса? Кстати, она могла бы помочь тебе перевести твою работу на видессианский.

В глазах врача мелькнула благодарность, но Горгидас остался скептиком, как обычно.

– Алипия могла бы это сделать, не будь она замужем за фальшивым Императором и не находись на противоположной стороне Бычьего Брода. Но стоит ли нам болтать о таких пустяках?

– Даже если бы Алипия была на луне, я все равно хотел бы прочитать твою книгу.

– Ты ведь умеешь читать по-гречески, не так ли? Я совсем забыл об этом. – Горгидас вздохнул и сказал печально: – Скаурус, я начал писать эту книгу по одной-единственной причине – чтобы не сойти с ума. Боги знают, что я не этот… как там его?.. – Врач горько усмехнулся. – Но написать несколько внятных предложений я в состоянии.

– Я хотел бы увидеть то, что ты уже написал, – повторил трибун. Он всегда считал историю с ее спокойным и холодным взглядом на события более полезным оружием в каждодневной жизни и политике, чем высокую пламенную риторику. Геродот и Полибий дали ему больше, чем двадцать демосфенов, продававших свой язык, как женщины тело, и иногда создававших речи и в защиту, и в обвинение для одного и того же дела.

– Если уж мы заговорили об Алипии и Бычьем Броде, – прервал Горгидас размышления трибуна, – скажи, говорил ли Туризин что-нибудь о том, как он собирается пересечь пролив? Я спрашиваю не как историк, ты понимаешь. Просто здравый взгляд на вещи позволяет привести несколько возражений.

– У меня тоже есть возражения. Нет, не говорил, и я не знаю, что у него на уме, – ответил Скаурус и, все еще думая о классиках древности, продолжал: – Но что бы он ни измыслил, пусть это осуществится. Туризин, как и Одиссей, – настоящий сафрон .

– Сафрон? – повторил Горгидас. – Ну что же, будем надеяться, что ты прав.

Это греческое слово означало не столько превосходство ума и смелость, сколько умение держаться на безопасном расстоянии от тех, кто в избытке обладал этими качествами. Горгидас не был уверен, что это определение подходит к Гаврасу, но подумал, что оно достаточно точно характеризует самого трибуна.

Недовольно щебеча, чернокрылые птички кружили над вооруженными людьми, карабкающимися по веревочным лестницам в старый рыбацкий баркас.

– Чума на вас, глупые птицы! – крикнул им Виридовикс, погрозив кулаком. – Я люблю морские путешествия не больше вашего.

По всем песчаным пляжам западных пригородов Видессоса солдаты Туризина Гавраса грузились в этот час на такой разномастный флот, какого Марк даже представить себе не мог. Три или четыре зерновоза составляли его костяк, кроме них собрано было множество таких рыбацких суденышек и лодок, что их не сразу заметишь. Тут были лодки контрабандистов с большими парусами и серыми узкими бортами, маленькие баркасы ныряльщиков за губками, простые шлюпки и бескилевые баржи, взятые с рыночных переправ, – о том, как они будут плавать по морю, можно было только гадать. Попадались и суда, назначения которых трибун, знакомый с морским делом не больше других римлян, даже не мог себе представить.

Скаурус помог пыхтящему Нейпосу подняться на борт.

– Благодарю тебя. – Жрец тяжело опустился у высокой палубной надстройки, и старые доски заскрипели под тяжестью его тела.

– Милосердный Фос, как я устал. – Глаза Нейпоса были веселыми, но под ними уже залегли тени, и слова медленно сходили с губ, как будто каждое требовало большого напряжения.

– Охотно верю, – ответил Марк.

Вместе с еще тремя жрецами-магами Нейпос провел последние две с половиной недели за работой, накладывая чары и заклинания на флотилию, собранную Туризином на западном побережье. Большая часть трудов легла на плечи Нейпоса, поскольку он был членом Видессианской Академии в отделении магии. Местные волшебники хуже, чем он, разбирались в пергаментах, да и таланта у них было поменьше. Это была напряженная, изматывающая работа, забирающая не меньше сил, чем самый тяжелый физический труд. Дело, за которое они взялись, вообще было не из простых.

Горгидас легко, как кошка, вскарабкался на борт корабля. Через мгновение за ним последовал Гай Филипп. Он спрыгнул на палубу покачивающегося баркаса с таким грохотом, словно собирался перевернуть его.

– Виридовикс! – послышался глухой, низкий голос с соседнего корабля, еще более старого и изношенного, чем тот, где находились римские офицеры и кельт.

– А, Багратони! – откликнулся Виридовикс. – Ну как, понравилось тебе море?

Львиное лицо накхарара отчетливо позеленело:

– Неужели здесь всегда так качает?

– Когда поплывем, будет еще хуже, – сказал Виридовикс, глотая воздух широко открытым ртом.

– Хватайся за перила и канаты и не пачкай палубу, – предупредил капитан баркаса, худой, среднего роста человек лет сорока с выгоревшими на солнце волосами. Страдания кельта были ему непонятны.

– Как может человек заболеть морской болезнью на неподвижном корабле?

– Если мой желудок решится плюнуть, он сделает это и без твоего разрешения, – проворчал Виридовикс, но не по-видессиански, а по-латыни.

– Ну, а сейчас что мы будем делать? – спросил Марк у Нейпоса, махнув в сторону патрульных галер, широкие паруса которых шевелились на ветру. – Можешь ли ты сделать так, что мы будем невидимы, как казды во время великой битвы?

Он обливался холодным потом всякий раз, когда вспоминал об этом, хотя видессианские жрецы-маги быстро уничтожили заклятие и казды снова стали видимыми.

– Нет, нет. – Голос жреца был одновременно усталым и нетерпеливым. – Это заклинание годится в тех случаях, когда враг не располагает защитной магией, но если противник – маг, то применить его – все равно что развести на борту корабля костер.

Голова капитана дернулась: он не хотел слушать никаких разговоров о кострах на корабле.

– Кроме того, заклинание невидимости слишком легко разрушить, – продолжал Нейпос. – Если это случится с нами в море, бойня будет ужасной. Мы прибегнем к более хитроумной уловке, придуманной одним из жрецов Академии в прошлом году. Мы не станем невидимками, напротив, будем на виду у галер во время всего похода.

– Ну и где же тут магия? – спросил Гай Филипп. – Если нас обнаружат, то результат будет таким же, как если бы мы решили добраться до города вплавь, только возни больше.

– Терпение, прошу вас, – поморщился Нейпос. – Дайте мне договорить. Хотя мы и будем у них на виду, враг нас не увидит. В этом и заключается вся хитрость – их глаза будут смотреть как бы мимо нас.

– Я понимаю, – с одобрением сказал старший центурион. – Это вроде охоты на куропаток, когда охотник проходит мимо, не замечая птиц, потому что их оперение сливается с цветом кустов и деревьев.

– Что-то вроде этого, – кивнул Нейпос. – Хотя тут все гораздо сложнее, мы ведь не будем просто сливаться с океаном. Нужно обмануть не только зрение, но и слух, так что магия не будет простым камуфляжем. Это дело более хитрое, чем создание обычной невидимости. Такую магию почти невозможно распознать, если только противник заранее не извещен о том, что она существует и что мы ее используем.

– Сигнал подан, – сказал капитан.

Флагман, на котором находился Туризин Гаврас, старое, но крепкое судно контрабандистов, по величине не уступающее кораблям Ортайяса, подняло небесно-голубой стяг Императора Видессоса. Свежий северо-западный ветер подул с берега, расправил флаг, к на нем засияло золотое солнце Фоса.

Матрос отвязал причальные канаты и прыгнул на борт. По команде капитана матросы распустили большой квадратный парус. Он был старый, обвисший, со множеством заплат, но хорошо держал ветер. Покачиваясь на волнах, судно медленно вошло в пролив.

Скаурус и его друзья пригнулись за фальшбортом, чтобы не мешать матросам и в то же время видеть все, что происходит впереди. Западная часть пролива была полна кораблей, как грязная собака – блох, но ни на одной из галер не обратили внимания на двигающийся флот Туризина. Во всяком случае, пока магия Нейпоса действовала.

– Что ты будешь делать, если твое заклятие потеряет силу на середине пути? – спросил Марк у жреца.

– Молиться, потому что в таком случае мы погибнем, – коротко ответил Нейпос, но увидев, что Марк задал вопрос серьезно, добавил: – Я сделал все, что в моих силах. Это сложная магия и разрушить ее нелегко.

Как обычно, Виридовикс страдал от качки с того момента, как баркас пустился в плавание. Костяшки его пальцев побелели от напряжения, когда он вцепился в канат и перегнулся за борт. Гай Филипп, который не мучился от морской болезни, обратился к Нейпосу:

– Ответь мне, жрец, может ли твоя магия сделать так, чтобы до врагов не долетали звуки рвоты?

На твердой земле подобная шутка моментально вызвала бы ссору с кельтом, но сейчас Виридовикс только застонал и сжал канат еще сильнее. Затем он внезапно выпрямился – удивление победило даже морскую болезнь.

– Что это такое? – воскликнул кельт, указывая на волны.

Все стоящие рядом посмотрели вниз, но не увидели ничего, кроме зелено-голубой воды и белой пены:

– А вот еще одна, – сказал Виридовикс.

Недалеко от корабля в воздух поднялась серебристая рыбка и пролетела метров двадцать.

– Я ничего не понимаю! Хорошее это предзнаменование или плохое?

– Летающие рыбы? – сказал Горгидас удивленно.

Для греков и римлян – детей теплого Средиземного моря – маленькие крылатые существа были чем-то обыденным, но на родине кельта ничего подобного не видели и не слышали, и он не поверил заявлению своих друзей, что это обычные рыбы. Даже Нейпос не смог убедить его.

– Все вы только и думаете, как бы обмануть меня, – сказал Виридовикс жалобно. – Жестоко нападать на человека, когда его и так мутит от этой чертовой качки.

– Вот глупый кельт, неужели ты сам не видишь… – начал Гай Филипп и остановился.

Летающие рыбы выскакивали из теплой воды десятками, спасаясь от преследования тунцов и альбакоров. Одна из них, более быстрая, но менее удачливая, чем другие, шлепнулась на палубе у самых ног центуриона. Нагнувшись, он ударил бившуюся на досках рыбешку по голове рукояткой кинжала и передал ее кельту. Золотистые глаза рыбы потускнели, плавники-крылья бессильно смялись, а чешуя начала сереть.

– Ты убил ее, – сердито сказал Виридовикс и выбросил рыбешку назад в море.

– Еще одна глупость, – фыркнул центурион. – Они очень вкусные, если их вывалять в сухарях и поджарить в масле.

Но Виридовикс, все еще огорченный, только покачал головой. Он видел, как погибло маленькое чудо, а не какая-то рыба, – и думать о еде для него было невыносимо.

– Ты должен быть ему благодарен, – заметил Горгидас. – Думая о летающих рыбах, ты забыл о морской болезни.

– А ведь верно, забыл, – удивленно признался кельт. Настроение его сразу поднялось, и на лице появилась улыбка. Как раз в этот момент высокая волна качнула корабль, палуба накренилась, и Виридовикс вновь побледнел от надвигающейся тошноты. Он перегнулся через перила.

– Чтоб ты провалился, и зачем только ты напомнил мне об этом? – выдохнул он через несколько минут.

Некоторые корабли Туризина были уже совсем рядом с патрулирующими галерами, но пока все шло благополучно. Суда постепенно приближались к месту высадки в южной оконечности столицы, когда одна из галер поравнялась с баркасом, на котором плыли легионеры. Трибун мог отчетливо прочитать написанное золотой краской на борту название: «ГРОЗА КОРСАРОВ». Острый бронзовый нос галеры, отражающейся в воде, опускался и поднимался в волнах, по мере того как корабль проходил мимо. Белые ракушки во множестве налипли на его днище. Особенно много их было на уровне ватерлинии. Орудие для метания тяжелых стрел стояло на баке, заряженное и готовое к бою. Окованный железом наконечник стрелы отсвечивал в лучах солнца. Два ряда длинных весел «ГРОЗЫ КОРСАРОВ» мерно поднимались и опускались. Даже такой несведущий в морском деле человек, как Скаурус, понял, что команда на корабле хорошая – несмотря на встречный ветер, моряки умело вели галеру на север. Сквозь плеск волн и скрип весел доносились обрывки песни, которую они пели, чтобы не сбиваться с ритма:

Маленькая птичка с желтеньким крылом

Примостилась утром под моим окном…

В видессианской армии тоже пели эту песню, знали ее и римляне. Говорили, что она насчитывает пятьдесят два куплета: одни – поэтичные, другие – жестокие, а иные – похабные. Большинство же из них удачно сочетали все три элемента Песня стала затихать, «ГРОЗА КОРСАРОВ» прошла мимо.

Младшие офицеры стояли у двойных рядов весел. На вершине мачты в бочке застыл впередсмотрящий, готовый дать знак в случае опасности. Марк улыбнулся. Если магия Нейпоса внезапно исчезнет, беднягу наверняка хватит удар, подумал трибун, наблюдая за тем, как «флотилия» крадется через пролив под самым носом имперских галер. Наиболее быстроходные корабли были уже у берега, и даже самые медлительные уже обходили галеры Ортайяса. Если повезет, то город Видессос будет слишком ошеломлен видом армии Гавраса, внезапно возникшей под его стенами, чтобы оказать серьезное сопротивление.

– Отличная работа, – горячо сказал он Нейпосу. – Это здорово облегчит нам борьбу с Ортайясом.

Как и все жрецы Фоса, Нейпос давал обет скромности перед тем, как посвятить себя служению богу. Его лицо залилось краской, когда Скаурус так открыто похвалил его.

– Спасибо, – застенчиво сказал Нейпос. Однако он был академиком не в меньшей степени, чем жрецом, и поэтому продолжал: – Этот наш поход позволил мне использовать и проверить на практике новое теоретическое открытие. Конечно, вся академическая работа – труд многих и многих. Просто случайность, что именно мне довелось испробовать ее в деле. Это…

Лицо жреца посерело, он покачнулся. Казалось, чьи-то невидимые пальцы сжимают его горло. Марк и Горгидас бросились к нему на помощь, испуганные тем, что жрец перетрудился и заработал себе апоплексический удар. Но у Нейпоса не было никакого удара. Слезы текли по лицу жреца, исчезая в бороде, руки отчаянно поднимались и делали странные движения, губы не переставая шептали молитвы.

– В чем дело? – рявкнул Гай Филипп. Он ничего не понимал в магии, равно как и в морском деле, но опасность чуял мгновенно. Рука его сжала рукоять меча, но знакомое движение не принесло спокойствия.

– Контрзаклинание! – выдохнул Нейпос в перерыве между быстро повторяемыми словами. Он дрожал, как человек, измученный усталостью или болезнью. – Жестокое заклинание было направлено на меня и на мою работу одновременно. И какое сильное! О, Фос милостивый, кто же из академиков знает его? Я никогда еще не чувствовал такой магической силы – она почти повергла меня.

Закончив свою тираду, Нейпос продолжал шептать заклинания. Опыт и знания жреца были достаточными, чтобы спасти себя, но удержать заклятия, наложенные на корабли Гавраса, он не смог.

Все еще стоящий возле канатов Виридовикс закричал:

– Ох, мы, кажется, попались! Кошка гонится за мышкой!

В пределах видимости Марка было семь галер, включая «ГРОЗУ КОРСАРОВ». Он с любопытством подумал о том, что должны были чувствовать капитаны и матросы Сфранцеза, увидев море полным вражеских судов. Впрочем, что бы они ни почувствовали, реакция их была вовсе не панической, как минуту назад в шутку предполагал трибун. Не мешкая ни мгновения, они атаковали окружившие их маленькие суденышки, и сердце Скауруса упало, когда он увидел остроносую галеру, ринувшуюся на маленькую речную баржу, которая, к его ужасу, была заполнена легионерами. Но капитан галеры сделал серьезную ошибку: вместо того чтобы пробить острым носом баржу и потопить ее, он подошел к ней бортом и, подняв весла, приказал команде сдаться. В своей гордыне он забыл, что хотя баржа и была плохим кораблей, солдаты на ней могли оказаться хорошими. Веревки десятками полетели на галеру, крючья цеплялись за весла, борта, снасти и мачты. На галеру, дико крича, посыпались легионеры. С десяток матросов, пытавшихся обороняться, были зарублены, несколько видессиан с плеском упали за борт и тут же пошли ко дну – опрометчиво надетые ими кирасы помогли бы им в бою, во не в воде. Увидев, что корабль его захвачен противником, капитан галеры залез на одну из высоких мачт. На нем были позолоченные в знак его высокого положения кольчуга и кираса. Доспехи сверкнули на солнце, когда он, слишком гордый, чтобы пережить свой позор и горечь поражения, бросился в воду. Все это уже не имело никакого значения, так как исход схватки был предрешен. Римляне, не будучи моряками, захватили рулевого, приставили мечи к его горлу. «Убежденный» таким образом в справедливости их требований, тот отдал приказ гребцам. Весла немедленно стали двигаться, паруса шевельнулись. Галера, набрав скорость, понеслась к берегу.

Далеко не везде, однако, дело шло так гладко. Наученные ошибкой капитана галеры, люди Ортайяса не повторяли ее больше. Один из рыбачьих баркасов, пронзенный острым носом вражеского корабля, пошел ко дну. Обломки досок, обрывки парусов поплыли по воде, среди обломков барахтались и кричали солдаты Туризина.

Колокола подняли в городе тревогу, и это было еще хуже, поскольку на помощь патрульным галерам могли прийти другие корабли. Но на это требовалось время, а у Сфранцеза его почти не оставалось. Корабли Гавраса уже причаливали к берегу, солдаты прыгали с них и по пояс в воде бежали к песчаному пляжу. И каждое нападение на лодки Императора дарило другим кораблям драгоценные минуты, необходимые, чтобы добраться до цели. Даже когда торжествующая галера ударяла острым тараном очередную лодку, морякам требовалось несколько минут, чтобы выдернуть острый нос из борта противника. Поворот галеры был делом нелегким, и капитаны старательно избегали оставлять обломки разбитых ими суденышек на веслах и таранах, поскольку те могли повредить их корабли.

Марк хрипло вскрикнул, увидев, что одна из галер почти коснулась тараном их баркаса. Он был так занят наблюдением за морским боем, что не услышал испуганного голоса впередсмотрящего:

– Да смилуется над нами Фос! Один из этих гадов у нас на хвосте!

– Поверни севернее! – приказал капитан, смерив взглядом расстояние до берега и преследующей их галеры.

– Так мы потеряем ветер.

– Верно, зато этот путь короче. Нажмите на весла, черт бы вас побрал!

Побледневший под загаром рулевой нехотя повиновался. Скаурус прикусил губу – не столько от страха, сколько от злого бессилия. Его судьба решалась здесь, а он ничего не мог поделать. Ему оставалось только покорно ждать. Если этот обветренный морской волк знает, что делает, корабль доберется до берега, если же нет, значит, все кончено. Но в любом случае трибун не мог ни помочь ему, ни помешать, его умение и опыт были здесь бесполезны, а мнение не имело никакой цены.

Побережье, казалось, не приближалось, в то время как похожая на акулу галера быстро настигала их. Слишком быстро, подумал он, слишком быстро. Ахилл наверняка схватил бы такую черепаху.

Гай Филипп тоже мрачно обдумывал положение.

– Они схватят нас за задницу прежде, чем мы успеем высадиться, – сказал он наконец. – Если мы сбросим доспехи, у нас будет хоть надежда добраться вплавь.

Бросить доспехи означало признать свое поражение. Но Марк был против этого совсем не по такой романтической причине. На этой проклятой галере находились лучники, и несколько стрел уже просвистели рядом, более быстрые и тонкие, чем любая летающая рыба. Бултыхаться в воде беззащитным, почти голым, в ожидании, пока тебя подстрелят, – он был не в восторге от такого финала. Если галера была на расстоянии полета стрелы, то конец погони уже совсем близко. С каким-то болезненным восхищением Скаурус наблюдал, как императорский флаг плескался на мачте. Под ним колыхался другой – красный, с золотыми полосами – вымпел дрангариоса. Ага, подумал Марк, значит, это сам барон Леймокер. Вот кто собирается их потопить. Трибун подумал, что с удовольствием отказался бы от этой высокой чести, и тут неожиданно заметил рядом с галерой другой корабль, забитый вооруженными солдатами, он был не таким большим… и на нем также развевался императорский флаг.

– Ну иди, иди сюда, Леймокер, грязный негодяй, нападающий ночью, бьющий в спину! – заревел Туризин, и его гневный крик зазвенел в ушах Скауруса, как колокол. – Протарань их, а потом схватись лицом к лицу со мной! У тебя не хватит духа сделать это!

Ни насмешки, ни оскорбления не поколебали бы видессианского адмирала и не заставили отклониться от курса, однако суровая реальность вынудила его пойти на это. Если бы он потопил рыбачий баркас, Гаврас, вне всякого сомнения, подошел бы к его борту и взял галеру на абордаж – с таким количеством солдат, скопившихся на корабле, исход рукопашного боя мог быть только одним.

– Их слишком много! – крикнул Леймокер, и галера накренилась на левый борт, уходя от опасности.

Туризин и его солдаты выкрикивали оскорбления в лицо адмиралу:

– Трус! Предатель!

– Я не предатель, – прозвучал грубый бас адмирала. – Я сказал, что буду биться с тобой, когда мы встретимся снова!

– Ты думал, что этой встречи никогда не произойдет! Ты и твои наемные убийцы!

Ветер и быстро увеличивающееся расстояние отнесли вдаль ответ адмирала. Туризин яростно погрозил кулаком удаляющейся галере и послал ей вслед град проклятий, которых Леймокер уже не слышал.

Марк с благодарностью махнул рукой Императору.

– А, так это я тебя спас? – крикнул Гаврас. – Видишь, я доверяю тебе, в конце концов… Или, может быть, я сделал это потому, что не знал, кто на этом баркасе!

Трибуну бы очень хотелось, чтобы Туризин не добавлял последней фразы, потому что зерно правды в ней определенно было.

– Подходим к берегу, – предупредил один из матросов и схватился за канат. Через минуту дерево заскрипело, и корабль впился в песок. Марк и Гай Филипп, выругавшись, повалились друг на друга, а Виридовикс, все еще стоявший у борта, чуть не вылетел в воду.

– Эта соль съест все мои доспехи, – простонал Гай Филипп, прыгая в неглубокую воду.

Волна опрокинула Виридовикса на спину, но мгновением позже он вскочил на ноги, похожий на утопленника. Густые усы и длинные рыжие волосы прилипли к лицу, на котором сияла довольная улыбка.

– Как же я рад, что снова на твердой земле! – крикнул кельт.

Добравшись до сухого песка, он прежде всего тщательно вытер свой меч. Виридовикс относился наплевательски ко многому, но только не к своему оружию.

Вся полоса пляжа была заполнена людьми Туризина Гавраса, спешно собиравшимися в большие отряды. Целая манипула римлян строем подошла к трибуну, спустившись с захваченной у видессиан галеры. Во главе отряда шел Квинт Глабрио.

– Я уж думал, что ты погиб, когда этот ублюдок обрушился на тебя, – сказал Марк, ответив на салют младшего центуриона. – Если я скажу, что ты отлично справился с делом, то скажу слишком мало. Молодец!

– Если бы он не допустил ошибки, все сложилось бы далеко не так удачно, – отмахнулся Глабрио от похвалы, как обычно.

Корабль Гавраса подошел к берегу и встал рядом с баркасом Скауруса.

– Давайте быстрей! – подгонял Туризин своих высаживавшихся на берег солдат. – Образовать периметр! Если Сфранцез вздумает напасть на нас сейчас, нам останется только пожалеть, что мы не остались на том берегу! Быстрей! – повторил Император.

Он взял для охраны манипулу Глабрио. Скаурус отдал ее без колебаний. Тревожно всматриваясь в мощные стены и ворота Видессоса, он думал о том, как встретят Гавраса горожане.

Вскоре он получит ответ на этот вопрос. Вместо того, чтобы направить на берег вооруженный отряд, защитники города с шумом захлопнули ворота, чтобы никто не смог войти внутрь.

– Бумажные крысы, вшивые чернильные души! – с раздражением сказал Туризин. – Ортайяс и его гадючий дядя, должно быть, думают, что выиграют войну, отсиживаясь за стенами. Они полагают, что мне все это надоест и я уйду, или надеются, что следующее покушение на меня будет более удачным. Среди них нет ни одного стоящего солдата, который сказал бы им, что стены сражения не выигрывают. Чтобы выдержать осаду, нужны знания и мужество. У юного Сфранцеза нет ни того, ни другого, Фос свидетель. Варданесу я отдал бы должное за его наглость, но этого слишком мало, чтобы претендовать на право управлять Видессосом.

Скаурус кивнул – он был согласен с такой характеристикой врагов Гавраса, хотя полагал, что Варданес Сфранцез гораздо хитрее и умнее, чем представлял его себе Туризин.

Даже когда всем стало совершенно ясно, что нападения из Видессоса не последует, трибун все еще продолжал вглядываться в двойную каменную стену. Сколько же мужества надо, спросил он сам себя, чтобы осаждать такие укрепления?

Должно быть, он произнес эти слова вслух, потому что Гай Филипп спокойно отозвался:

– Осаждать? По-настоящему нужно бы спросить: как много мужества надо, чтобы прорваться внутрь этих укреплений?

6

Загремели фанфары, затем был отдан приказ к маршу. Зонтики, числом в двенадцать – императорское число, – открылись одновременно, словно распустившиеся внезапно цветы красного, голубого, золотого и зеленого шелка. Длинная колонна – армия Туризина Гавраса – отсалютовала своему повелителю, воздев в воздух оружие. Герольд, великан с широкой грудью и громовым голосом, взревел:

– Впере-е-ед!

Колонна двинулась торжественно, в полном соответствии с видессианской любовью к различного рода церемониям. Она шла медленно, как на параде, растянувшись на расстояние полета дротика, выпущенного из баллисты, – впечатляющее зрелище, которое должно было дать понять защитникам города, кто их истинный повелитель.

– Склонитесь перед Туризином Гаврасом, Его Императорским Величеством, Истинным Автократором видессиан по праву рождения! – напевно прокричал герольд, который шел между Туризином и носителями зонтиков.

Любимый конь, серый жеребец Императора, был все еще на другой стороне Бычьего Брода. Сейчас Туризин гарцевал на вороном. Гаврас махнул рукой в сторону города и снял шлем, чтобы солдаты Сфранцеза, стоящие на стенах, увидели его лицо. В честь сегодняшнего события на нем были знаки императорского достоинства: золотой обруч вокруг конического шлема и красные сапоги, ярко выделявшиеся на фоне черных боков коня. В остальном же он не отличался от обычных солдат, к которым сейчас и обращался. Туризин вообще терпеть не мог усыпанных золотыми узорными пластинами и драгоценностями одежд, которые должен был носить, согласно обычаю, Автократор.

На стенах скопилось множество воинов, наблюдавших за тем, что происходит внизу. Основная масса их стояла на нижней, внешней стене. Лучше всего, как и следовало ожидать, охранялись ворота. Массивная внутренняя стена высотой в пятьдесят локтей была защищена не так сильно.

– Для чего вам служить чернильным душам? – крикнул солдатам герольд. – Они скорее превратят вас в крепостных, чем станут терпеть возле себя настоящих воинов!

Это было правдой. Бюрократы-Императоры, властвовавшие в Видессосе последние пятьдесят лет, систематически заменяли местных солдат наемниками, чтобы сломить волю своих соперников, провинциальных магнатов. Процесс этот был уже закончен, войска, защищавшие Ортайяса Сфранцеза и его дядю, в основном состояли именно из наемных солдат.

Они насмешливо засвистели и заулюлюкали в ответ на слова герольда. Со стены донеслись крики:

– Поэтому им нужны настоящие солдаты, которые воюют за них!

– Дракс! Дракс! Великий барон Дракс! – заорали намдалени, стараясь заглушить голос герольда.

Один из наемников, солдат с сильными легкими и, видимо, практическим взглядом на вещи, крикнул:

– Зачем нам ты, когда у нас есть Сфранцез? Он хорошо платит нам за службу, а ты отправишь нас по домам нищими!

Губы Туризина скривились в недоброй улыбке, его недоверие к наемникам было хорошо известно, несмотря на то, что собственная армия Гавраса состояла из них более чем наполовину. Забыв о своем герольде, он рявкнул в ответ:

– Зачем вам иметь дело с предателем? Ваш бесстрашный Ортайяс стоил нам Марагхи! Он бежал, как трусливая мышь, с поля боя, а вместе с них удрали и его красивые слова! Забыли? «Стыд и позор тем, кто не выдержит испытания!»

Последние слова Туризин прокричал треснувшим тенором, пародируя голос своего врага. Он с насмешкой повторил цитату из речи Сфранцеза, с которой тот обратился к своим солдатам перед ужасной битвой. Большинство воинов Гавраса участвовали в этом сражении, и их гнев выплеснулся в криках:

– Отдайте нам этого труса! Послать его на ипподром! На нем можно будет кататься вместо лошади! Вы, должно быть, ребята отчаянной храбрости, если сражаетесь, наслушавшись его дурацких речей!

– Давайте его сюда, мы покажем ему побольше того, что он мог вычитать в своей дурацкой книге! – сердито присоединился Гай Филипп.

Гнев, охвативший солдат Гавраса, казалось, передался защитникам города. Они были только людьми, как все остальные, и насмешки их собратьев-солдат не могли на них не подействовать Когда ругательства иссякли, на стенах Видессоса воцарилось задумчивое молчание. И тут один из офицеров Сфранцеза, возвышавшийся над своими солдатами, как башня, загрохотал хриплым смехом:

– Ты тоже бежал, Гаврас, ты бежал, когда твой брат потерял свою голову! Так чем же ты лучше господина, которому служим мы?

Туризин сперва покраснел, потом побелел как мел. Он вонзил шпоры в бока своего коня и поднял его на дыбы.

– На штурм! – крикнул он. – Убейте этого грязного выродка!

Несколько солдат двинулись к стенам, но большинство даже не шелохнулось – всем было ясно, что неподготовленный штурм городских укреплений может окончиться только поражением и кровавой бойней.

Пока Гаврас успокаивал своего коня, Марк поспешил подойти поближе, чтобы успокоить самого Императора. Баанес Ономагулос был уже рядом. Он удерживал коня и мягко, но настойчиво говорил что-то разъяренному Туризину. Баанес и Марк сумели урезонить Императора, но полностью охладить его ярость все же не смогла.

– Эта свинья мне дорого заплатит! Клянусь! – Туризин погрозил кулаком офицеру, стоящему на стене, но тот в ответ только презрительно усмехнулся и повернулся к нему задом.

Слова этого человека подбодрили его товарищей. В ответ на угрозу Туризина они заулюлюкали и заорали непристойности, сопровождая их грязными жестами.

– Ты знаешь этого офицера Сфранцеза? – спросил Скаурус Баанеса Ономагулоса, когда они вернулись к своим солдатами – У мерзавца есть сила воли.

– Тем хуже для нас. Они струсили, там, наверху, они тряслись, пока он не открыл рот. – Ономагулос прикрыл глаза от солнца и взглянул на стену. – Шлем закрывает его лицо, но судя по его росту и самоуверенности, я полагаю, что этот человек носит имя Отиса Ршаваса. Говорят, он командует бандой жутких головорезов. Это новичок в Видессосе, и я знаю о нем не слишком много.

Марк подумал, что звучит все это странно. Судя по имени, Ршавас видессианин, и как может не знать его Баанес, вояка с тридцатилетним стажем, совершенно непонятно. Ономагулос наверняка знает поименно всех лучших бойцов Империи. Возможно, впрочем, напомнил он самому себе, все это из-за хаоса, царящего в Видессосе в последнее время. Может быть, этот Ршавас был бандитским вожаком и промышлял грабежами, а теперь перешел на службу к Сфранцезу?..

Ортайяс и его дядя, казалось, были готовы выдержать осаду, и Туризину после словесной перепалки у стен, не оставалось ничего иного, как начать ее. Его солдаты приступили к возведению земляной насыпи, закрывая горло полуострова, на котором стоял Видессос. Некоторые воины были, однако, совершенно непригодны для этой работы. Катриши Лаона Пакимера с энтузиазмом копали и выносили землю в течение двух-трех дней, но потом начали скучать.

– Не могу винить их в этом, – прямо сказал Пакимер Туризину, когда тот пытался вернуть их к работе. – Мы пришли воевать с каздами, а не участвовать в твоей гражданской войне. Мы всегда можем вернуться домой, если уж на то пошло. Я и сам уже заскучал по жене.

Гаврас вспыхнул было, но сдержался. Он не мог позволить себе давить на катришей без риска начать еще одну гражданскую войну – на сей раз в собственном лагере. Кочевники-каморы даже не стали учиться работать лопатой.

Не желая терять таких отличных кавалеристов, Туризин отправил катришей вместе с каморами добывать продовольствие и фураж. К своему удивлению, Скаурус обнаружил, что тоже скучает без Хелвис, несмотря на их бурные ссоры. Он начал привыкать к тому, что время от времени они ссорятся, – неизбежный результат привязанности между двумя сильными характерами, ни один из которых не хотел уступить другому и приспособиться к привычкам партнера. Но было у них и много хорошего. Привязанность к детям играла не последнюю роль. Трибун поздно стал отцом, и новое чувство отцовства еще не успело притупиться.

В первые дни осады Видессоса у него не было времени, чтобы ощутить одиночество. В отличие от солдат Пакимера, римляне хорошо знали технику осады городов. Лопаты и колья были непременной частью походов, они возводили лагерные укрепления всякий раз, когда становились на ночлег.

Ономагулос и Туризин часто проверяли работу солдат. На лице Императора застыло недовольное выражение, когда он объехал вокруг неуклюжей баррикады, медленно возводимой солдатами Баанеса. Ономагулос тоже был мрачен С тех пор как он получил ранение, изувечившее его ногу, угрюмое выражение редко покидало его лицо. Хотя в эту минуту он вряд ли испытывал боль – верховая езда не доставляла ему неудобства, в отличие от пешего шага, когда-то быстрого и уверенного, а теперь неловкого. Увидев широкий ров и утыканную кольями насыпь, почти законченную легионерами, – римляне удерживали самую южную точку километровой осадной линии, – Гаврас повеселел.

– О, это уже значительно лучше, – сказал Император, обращаясь больше к Ономагулосу, чем к Марку. – Намного лучше, чем сработали твои парни, Баанес.

– Верно, выглядит неплохо, – признал пожилой дворянин. – Ну так и что из того? У чужеземцев есть несколько хороших навыков. Каморы – отличные наездники и опытны в обращении с луком и стрелами. Копья так и горят в руках намдалени. Ну, а эти ребята умеют рыть землю, как кроты. Весьма полезное сейчас умение.

Он говорил резко, не обращая внимания на то, что трибун может его услышать. В его манере держаться чувствовалась подсознательная уверенность в своем превосходстве, и, задетый за живое, Марк уже открыл было рот, чтобы дать достойный ответ, но вспомнил вдруг Галлию и слова одного из легатов Цезаря: «Все мы знаем, что кельты сильны и дерутся отчаянно. Если мы займем позицию на холме, нам, несомненно, удастся спровоцировать их на прямую атаку…» Трибун скривил в усмешке рот. Роли поменялись, и теперь к нему самому и его солдатам относятся как к варварам. Похоже, Хелвис была права… Нет, пожалуй, не совсем.

– В один прекрасный день Баанес захлебнется в своем высокомерии, – быстро сказал Туризин, заметив кислое выражение на лице трибуна.

Скаурус пожал плечами. Извинения Гавраса были, безусловно, искренними, но не порадовали его. В этой земле у каждого несколько масок, подумал он с легкой досадой и, возвращаясь к делу, доложил:

– Мы надежно окопались отсюда и до самого моря, – Трибун указал на стены Видессоса, тени от них падали почти до того места, где он стоял. – Но следующим нашим шагом, похоже, будет сооружение песочных замков. Мы можем играть в них на этом берегу еще лет пять.

– Это правда, – кивнул Гаврас. – Возможно, нам придется поиграть в песочек, но лишь до того момента, пока у горожан будет из чего сварить себе суп.

– Пока они держат в своих руках море, проблем с едой у них не возникнет, – сказал Марк, дав наконец волю своему раздражению. – Они славно посмеются над нами, когда корабли доставят им припасы. Корабли – вот ключ, которым можно открыть город. А у нас его нет.

– Ключ… – повторил Туризин, вглядываясь куда-то вдаль. и Скаурус сообразил, что Император не был полностью погружен в разговор. Он смотрел на юго-восток, на остров, терявшийся в молочной дымке вдалеке от Видессоса. С внезапно проснувшимся интересом римлянин вспомнил видессианское название этого острова. Ключ. Но когда он спросил Гавраса, о чем тот думает, Император только пожал плечами:

– Мои планы – туман.

Туризин улыбнулся, словно высказал одну из своих шуток, понятных только ему одному.

Марк видел, что Ономагулос тоже ничего не знает об этих планах, и почему-то это его успокоило.

Ночь выдалась туманной, луны и звезд не было видно. На восходе солнца туман начал отползать к морю. Часовые с горящими факелами были едва различимы. Соленый привкус океана ощущался в каждом глотке воздуха.

Виридовикс ходил взад и вперед вдоль насыпи, держа факел в одной руке и меч в другой.

– Вряд ли солдаты Сфранцеза сделают ошибку, если попытаются изрубить нас на куски в этой молочной каше, – заявил он, встретившись со Скаурусом и Гаем Филиппом. – Будь я на их месте, показал бы тем вон олухам, где раки зимуют. Надолго бы запомнили.

– И я тоже, – сказал Гай Филипп.

Суждения его о военных действиях редко совпадали с мнением галла, но в данный момент они пришли к согласию. Старший центурион смотрел на окружавшую их серую муть как на личное оскорбление – туман превратил войну из дела профессионалов, зависящее от тактического опыта и знаний, в игру, где любой неумеха может стать, если ему повезет, гением. Марк, однако, заметил то, что и раздраженный донельзя центурион, и горячий кельт упустили – густой туман был не только здесь, но и за стенами города.

– Держу пари, командиры Ортайяса тоже ходят взад и вперед вдоль стен своих позиций, ожидая увидеть у себя под носом осадные лестницы и солдат, лезущих на штурм.

– Так и есть, а? – Виридовикс моргнул и засмеялся. – Два крестьянина стоят днем и ночью и приглядывают за своим курятником, чтобы его не разграбили. Бессонная, неблагодарная работа – и для них, и для меня.

– Возможно, что и так, – согласился Гай Филипп. – У Сфранцезов не хватит ни ума, ни смелости предпринять что-нибудь рискованное. Но как насчет Гавраса? Такая ночь вполне подходит для него – он прирожденный игрок.

– Когда туман сгустился, я ожидал какой-нибудь вылазки, но, похоже, я ошибся, – проворчал Скаурус.

– Есть в этом что-то дьявольское, – Гай Филипп зевнул. – Однако что бы это ни было, оно подождет меня до утра. Я пошел спать.

Он опустил факел, чтобы лучше видеть землю, и направился к своей палатке.

Римский лагерь находился рядом с морем, разбитый на длинной узкой полосе земли, служившей тренировочным полем для видессианской армии. Через несколько минут Скаурус последовал за центурионом, но, к своему раздражению, заснуть не мог. Дости, который обычно просыпался по нескольку раз за ночь, был далеко, и для Марка это было облегчением. Но трибуну не хватало Хелвис, тепла ее тела рядом. Это нечестно, подумал он и перевернулся на бок; совсем недавно ему казалось утомительным постоянно делить постель с женщиной, теперь же ему было трудно без нее.

На следующее утро на офицерском совете Туризин выглядел весьма довольным, хотя о причинах этого Марк мог только догадываться. Насколько было известно римлянам, со вчерашнего дня абсолютно ничего не изменилось.

– Он наверняка нашел себе молоденькую девочку, которая умеет говорить только «да», – предположил Сотэрик после окончания совета. – После ядовитого жала Комитты это недурно.

– Об этом я не подумал, – засмеялся Марк. – Может быть, ты и прав.

Осада велась по всем правилам. Несколько военных инженеров, сопровождавших армию Маврикиоса Гавраса, помогали теперь его брату. Под их руководством солдаты Туризина валили деревья и ломали дома, чтобы добыть бревна для таранов и осадных лестниц. Легионеры доказали, что в этом деле они такие же опытные мастера, как в постройке лагеря и укреплений. Если бы не дозорные на стенах, можно было бы подумать, что Видессос вовсе не замечает осаждающих. Корабли свободно выходили из пролива и входили в него, доставляя припасы и свежие пополнения солдат. Каждый раз при виде этих кораблей Скаурус скрежетал зубами от злости.

– Еще несколько дней – и Сфранцезы поднимут шторм у вас за спиной и прибьют нас, как молотком, – поделился он своими опасениями с Гаем Филиппом.

Старший центурион, однако, был настроен более оптимистично:

– Пусть только попробуют. К нам придет больше солдат, чем к ним.

Зерно истины в его словах имелось. Знать восточных провинций Видессоса не была столь сильна и богата, как роды западных территорий, но и большие и маленькие дворяне одинаково ненавидели чиновников, захвативших власть в столице. Они вставали под знамена Туризина и постепенно у него скапливались изрядные силы. Отряды по сто – двести человек постоянно вливались в его армию, увеличивая ее с каждым днем.

– Разумеется, – продолжал Гай Филипп, следуя невысказанной мысли Скауруса, – мы еще должны поглядеть, насколько полезны будут все эти олухи в бою.

Когда через пять или шесть лунных ночей туман снова пал на море, он был еще гуще прежнего. Трибун снова подумал, что осажденные попробуют предпринять под его прикрытием ночную вылазку, и удвоил часовых вокруг лагеря. Было около полуночи, когда он услышал сигналы и крики тревоги, доносящиеся с севера.

– Букинаторы! – крикнул Марк.

Громкие звуки рога прорезали воздух. Ругаясь, солдаты выскакивали из палаток, хватали на ходу оружие, строились в колонны. Из лагеря донесся стук копыт.

– Заснули там все наши парни, что ли? Враг, наверное, уже у самых укреплений. Чертовы олухи! – выругался Виридовикс.

– Не думаю, что это люди Ортайяса, – сказал Квинт Глабрио неожиданно. Фраза прозвучала так невероятно, что все сразу замолчали. – Я не слышу ни одного удара меча. От часовых тоже никаких сигналов.

Правота слов молодого офицера подтвердилась через несколько минут. Всадники из сотни лучших кавалеристов Туризина примчались в римский лагерь.

– Прости, что мы вас так всполошили, – обратился их капитан к Скаурусу. – Чуть не задавили ваших людей в этом Фосом проклятом тумане.

Трибун поверил ему без труда: даже при свете факелов они увидели всадников только на расстоянии сорока шагов.

– Дайте команду «стоять наготове», – приказал Марк букинаторам.

Легионеры постояли несколько минут, как бы подозревая ловушку, затем, после того как была отдана команда разойтись, двинулись к своим палаткам, раздраженно качая головами.

– Могли бы принять какое-нибудь одно решение, черт бы их подрал, – проворчал один солдат.

– Хорошего сна теперь не будет, это уж точно, – добавил другой.

Третий, следуя привычке ветеранов в любой ситуации находить что-нибудь хорошее, весело сказал:

– Очень своевременная побудка, я как раз собирался сбегать по нужде.

Лагерь успокоился, и снова стало тихо. Скаурус зевнул. Прилив был высоким, и шум прибоя у берега напоминал отдаленное гудение барабанов. Трибун остановился возле палатки и собирался уже войти в нее, когда в голову ему пришла неожиданная догадка. Почему, услышав шум прибоя, он подумал о барабанах?

Скаурус выпрямился: он узнал этот звук. К побережью идут корабли, они уже совсем близко. Мысль о предательстве задавила его вздрогнуть, и он снова крикнул букинаторов. На этот раз солдаты выбежали, сердито рыча, как они делали во время тренировок, которые были им не по душе. Трибун не обращал на это внимания. Тревога пылала ярче факелов во мгле тумана.

– Собери мне две манипулы, быстро! – сказал он Гаю Филиппу. – Думаю, Сфранцезы решились высадиться на берег. Остальных отправь защищать укрепления здесь. Гонца к Гаврасу – похоже, нас предали. Где Зеприн Красный? Туризин скорее выслушает его.

– Уж позабочусь, чтобы он действительно выслушал меня, – пообещал могучий халога, отлично поняв, что имеет в виду Марк. Занимая высокую должность в императорской гвардии при Маврикиосе, он был хорошо известен младшему брату Императора и его солдатам. Набросив поверх кольчуги волчью шкуру, Зеприн исчез в темноте.

Старший центурион лающим голосом отдавал приказы. Когда легионеры разошлись по местам, он повернулся к Скаурусу:

– Предательство? Ты думаешь, эти вшивые всадники встречают их?

– А что же еще?

– Ты прав, черт побери. Какой у нас план? Удерживать их, пока не получим подкрепление, и сбросить назад, в море?

– Если мы сможем это сделать.

Трибун хотел только одного – побольше узнать о тех, с кем ему предстоит сражаться. Равнодушный туман казался ему хуже самой страшной грозы.

– Теперь ты не сбежишь и не лишишь меня удовольствия подраться, – пропыхтел Виридовикс, подбегая к Скаурусу. – Ну что ж, идем. Ты бежал в полном вооружении, следовательно, у тебя были на то веские причины.

– Так и есть, – мрачно согласился Виридовикс. Но когда Марк взглянул на подозрительно серьезного кельта, тот усмехнулся ему в лицо.

Легионеры быстро шли на юг, следуя за видессианской кавалерией, и вскоре Марк почувствовал, как почва под ногами начинает подаваться. Даже в темноте и тумане ему не нужно было спрашивать, что это может означать. Он услышал, как Виридовикс ругается по-галльски, и уловил имя кельтской богини-лошади Эпоны. Трибун оступился, едва не упав на мокрый песок.

Видессиане были все еще невидимы в темноте и густом тумане, но он слышал, как их офицер приказывает:

– Всем высадиться на берег!

– Ты что, сдурел, пресноводная швабра? – ответил ему тонкий голос. – Мои солдаты промочат свои штаны. Мы спустим лодки.

– Становись в цепь! – негромко сказал трибун.

Слаженно, как на параде, легионеры выстроились в боевой порядок и приготовились к сражению.

– Кричите «Гаврас!», когда мы пойдем в атаку, – приказал Скаурус. – Пусть предатели знают, с кем имеют дело.

Он боялся, что пришел слишком поздно: весла плеснули совсем близко, лодки уже причаливали.

– Вперед! – скомандовал трибун.

– Гаврас! – вырвался крик из двухсот солдатских глоток. С мечами и копьями наперевес римляне бросились вперед У кромки воды начался невообразимый хаос.

Большинство видессиан уже соскочили с коней и стояли с факелами, освещая путь подходившим лодкам. Скаурус видел, как несколько факелов упало, когда его солдаты прокричали свой боевой клич. Дико заржала лошадь – заметив в тумане движение, римляне метнули копья. Властный женский голос глухо спросил:

– Что за встречу вы нам подготовили, командир?

– Стойте! – отчаянно крикнул трибун и благословил отличную дисциплину легионеров, которым пришлось внезапно остановиться.

– Что случилось? – зарычал Гай Филипп. – Они ругаются друг с другом, а нам-то что за дело? Иногда мне кажется, что имперские солдаты не могут воевать без своих потаскух.

Грубый голос старшего центуриона не мог заглушить даже туман, и Марк поблагодарил богов, в существовании которых он вообще-то сомневался, что товарищ его говорит по-латыни. Он ответил:

– Сдается мне, что ругается это не кто иной, как Комитта Рангаве. И можешь назвать меня кельтом, если я не прав.

Гай Филипп громко лязгнул зубами.

– Женщина Туризина? О великий Юпитер! Хотя, подожди! Она ведь осталась на другой стороне Бычьего Брода вместе с остальными юбками и пацаньем. – Прошу прощения, Скаурус, – добавил он поспешно.

Скаурус нетерпеливо махнул рукой, отметая ненужные извинения. Эти корабли не могли быть кораблями Сфранцеза – Комитта напоминала дикую тигрицу, но не была предательницей. Однако эти суда не могли принадлежать и Туризину – корабли из его сборной флотилии давно возвратились к своим обычным занятиям. Все эти выводы не оставляли ничего, кроме очевидного факта: какие-то корабли стояли у берега.

Перед рядами римлян вспыхнули два факела. Марк пошел им навстречу, и через несколько мгновений различил ковылявшего по мокрому песку капитана видессиан. Это был невысокий человек с красным лицом, седоватой бородой и густыми сросшимися бровями. Рядом с ним действительно шла Комитта Рангаве, бледная, с узким, прекрасным и хищным, как у сокола, лицом. Трибун отвесил им обоим галантный поклон и, к своему ужасу, услышал собственный раздраженный голос, в котором не было и тени любезности:

– Может ли кто-нибудь из вас, во имя Скотоса, сказать, что здесь происходит?!

Капитан недовольно поднял бровь, плюнул на песок и, посмотрев на небо, развел руками.

Я, должно быть, задел его религиозные чувства, подумал Скаурус. Ну что ж, тем хуже для него.

Комитта посмотрела на римлянина свысока, но ответом все же удостоила:

– Император решил, что наступило время подругам и семьям воссоединиться с его солдатами. Разве тебя не поставили в известность? Мне очень жаль.

Она была типичной аристократкой и извинялась так, словно, разговаривая со слугой, признавала свою мелкую оплошность. Трибун подавил в себе горячее желание схватить женщину за точеные плечи и вытрясти из нее все сведения о происходящем. Религиозный капитан поспешно пришел к нему на помощь:

– Корабли, стоявшие на острове Ключ, объявили себя сторонниками Гавраса, едва он начал осаду города. Когда поднялся туман, мы отплыли из крепости. Его величество приказал вам укрыться в какой-нибудь бухте и, дождавшись следующей туманной ночи, перевезти семьи солдат и офицеров через Бычий Брод, чтобы их не перехватили корабли Сфранцеза. Все удалось как нельзя лучше.

– Ключ, – выдохнул Скаурус. Теперь, когда капитан объяснил ему все в нескольких простых фразах, трибун мысленно выругал себя за свою глупость. Флот острова Ключ был вторым по значимости в Видессосе после столичного, и Марк прекрасно знал это. Увы, он никогда не обращал внимания на море и все связанное с ним, и потому даже прозрачный намек Туризина не открыл ему глаза на планы Императора.

– Что, и на этот раз не подеремся? – спросил Виридовикс, не подчинявшийся никакой дисциплине, кроме своей собственной, и потому увязавшийся за Марком.

– Похоже, что так, – ответил трибун, все еще удивляясь случившемуся.

– Нет, вы только подумайте! – громко возмутился кельт. – Первый раз ваше сиятельство берет меня в стычку – и тут же оказывается, что стычки-то как раз не будет вовсе!

Видессианский капитан, такой же профессионал-солдат, как и любой римский ветеран, посмотрел на кельта как на опасного сумасшедшего. В глазах Комитты Рангаве, однако, загорелся определенный интерес, хотя Марк и надеялся, что Виридовикс на заметит этого. Похоже, надежда трибуна сбылась, во всяком случае, пламенная речь кельта была прервана самым неожиданным образом. Вынырнувшие из темноты две девицы бросились ему на шею, громко взвизгивая:

– Виридовикс! Милый! Мы так скучали без тебя!

Держа в одной руке факел, а в другой щит, кельт как мог пытался приласкать их. К облегчению Скауруса, высокие ноздри Комитты раздулись, как от плохого запаха.

Возвратившись к своим солдатам, трибун быстро разъяснил им ситуацию. Римляне издали восторженный рев – их обрадовали и корабли с острова Ключ, и, еще больше, возможность снова увидеть свои семьи. Что-то в этом видессианском обычае держать семьи солдат неподалеку от армии все же есть, неохотно признал Скаурус, хотя это и шло вразрез с римскими правилами. Солдаты были в лучшем настроении и сражались еще упорнее, зная, что судьба близких зависит от их мужества и силы.

– Мы пришли сюда по ошибке, – сказал трибун легионерам, – но раз уж мы здесь, то окажем посильную помощь. Освещайте лодки, которые подойдут к берегу.

Солдаты бросились выполнять приказ с большим воодушевлением. Некоторые вошли в воду по пояс, чтобы их факелы были ближе к лодкам. Маленькие суденышки врезались в песок, и каждую минуту воздух оглашали радостные крики – семьи снова соединялись после разлуки. Скаурус видел, как несколько пар поспешили подальше в темноту, чтобы побыть наедине, но сделал вид что ничего не заметил. Это было неизбежно. А затем Скаурус услышал знакомое контральто, произносившее: «Марк, Марк!» – и в тот же миг сам позабыл обо всем на свете. Он так крепко сжал Хелвис в объятиях, что она жалобно пискнула и лишь минутой позже смогла выговорить:

– Осторожнее с малышом, да и со мной тоже, медведь эдакий!

Дости спал у нее на руках.

– Прошу прощения, – сказал Марк неискренне. Даже сквозь доспехи прикосновение ее тела возбудило в нем желание.

Она, отлично все поняв, засмеялась, склонилась к его плечу и откинула голову для поцелуя. Мальрик коснулся ручонками кольчуги Марка. На протяжении всего путешествия он так и не заснул, все для него было ново и интересно.

– Папа, – начал он, – я был на корабле с матросами, а потом на маленькой лодке. Мы плыли с мамой по волнам и..

– Хорошо, – сказал Марк, взъерошив волосы своего приемного сына. Приключения Мальрика могли подождать. Другая рука Скауруса скользнула по груди Хелвис, и она улыбнулась ему призывно и обещающе.

Из тумана донеслась волна трубных сигналов, металлический лязг доспехов и громкие крики солдат:

– Гаврас! Туризин! Император!

– Проклятье! – пробормотал трибун, и все его мечты о теплой постели и любовных утехах испарились. Какого дурака он свалял! Как он мог забыть о предупреждении, переданном Туризину через Зеприна Красного? Халога выполнил поручение даже слишком хорошо, как показалось Марку.

С дикими криками и пыхтеньем к песчаному пляжу неслись сотни солдат, готовые встретить несуществующего врага.

– Гаврас! – крикнул он во все горло, и легионеры поспешно подхватили этот крик, ощутив неловкость, подобную той, которую час назад испытали видессианские кавалеристы. Невеселое это дело – быть атакованными своими же товарищами.

– Ты что, расправляешься здесь с предателями, Скаурус? – Туризина не было видно в тумане, но трибун слышал, что в голосе Императора насмешка смешивалась с тревогой.

– Все в порядке, благодарю тебя. Было бы, правда, еще лучше, если бы мы знали, кто приплывет сюда сегодня.

«Мои планы – туман», – вспомнил Марк слова Императора. Туман, черт побери, так и есть! И он ни слова не сказал своим офицерам! Надо думать, Туризин испытал несколько неприятных минут, когда Зеприн Красный ворвался в его палатку и доложил об атаке. Ну что ж, по заслугам, подумал Скаурус.

Император, вероятно, тоже задумался о том, не обернулась ли ему его выдумка боком. Но, надо отдать ему должное, он прибыл быстро и был готов к схватке. Теперь же, когда его солдаты убедились, что никакой опасности нет, они могли встретить своих жен, которые одна за другой выходили из лодок.

Оживленно переговариваясь, прибывшие с Туризином воины поспешили к ним. На берегу стало тесно и шумно, но все, кажется, были только рады этому. Комитта Рангаве взвизгнула, когда Гаврас, не слезая со своего вороного, подхватил ее и посадил впереди себя как военную добычу.

– Иногда я сомневаюсь, что он достаточно серьезно относится к этой войне, – неодобрительно хмыкнул Гай Филипп.

– Вспомни Цезаря, – сказал Марк.

– О, этот лысый бабник? Он и его галльские шлюхи… – произнес старший центурион с ноткой восхищения в голосе, и глаза его стали печальными и добрыми, как при мысли о старой возлюбленной. – Но ты прав, это был настоящий лев и хороший воин. Цезарь. – повторил он задумчиво. – Если Гаврас сделает свое дело хотя бы наполовину так хорошо, как делал его Цезарь, наши имена появятся в большем количестве книг, чем Горгидасу может присниться. Вместе с несколькими медными монетками этого вполне хватит на стаканчик вина.

– Насмешник, – фыркнул трибун, хотя в душе готов был признать, что центурион говорит правду.

Марк лежал рядом с Хелвис в палатке, и лицо у него было счастливое. Он слушал шум прибоя, но слышал лишь свой учащенный пульс. Хелвис вздохнула тихо, с каким-то животным удовлетворением.

– Почему наша жизнь не может всегда быть такой, как сейчас? – спросил трибун, обращаясь больше к какому-то невидимому собеседнику, чем к Хелвис или самому себе. Он не думал, что она слышит его, и нежно коснулся ее лица, размышляя о том, как сгладить шероховатости в их отношениях. Да и возможно ли это? Она все еще оставалась для него загадкой, и как бы близко ни соприкасались их тела, всегда оставалось между ними какое-то расстояние. Это огорчало Скауруса, но помочь беде он не мог. Трибун взглянул на Хелвис – что могло скрываться в ее глазах?

Мягкое и гладкое тело ее скользнуло к нему, а голос прозвучал серьезно:

– Много хорошего и доброго может идти от любви, но от нее же идет и немало зла. Каждый раз, начиная, мы просим Фоса-Игрока помочь и ставим на добро. В этот раз мы победили.

Скаурус изумленно заморгал в темноте палатки: услышать вдумчивый ответ он ожидал сейчас меньше всего. Намдалени призывали своего Игрока, чтобы оправдать все происходящее в мире, где добро и зло существовали на равных. Будучи уверены, что Фос в конце концов победит, они тем не менее готовы были считать свои души ставками в его игре, чтобы победа была окончательной. Сравнение, вынужден был признать Марк, вполне уместное, и все же оно не сделало Хелвис ближе, а лишь подчеркнуло разницу между ними. Она обращалась за объяснениями к богу точно так же, как тянулась за полотенцем, чтобы вытереть руки.

Все его тревожные мысли исчезли, когда они обняли друг друга и руки ее нежно заскользили по его спине. Он ощутил ее теплое дыхание, когда она прошептала ему прямо в ухо:

– Слишком многие вообще не знают добра, милый. Будь же благодарен за то, что мы изведали его.

Хотя бы один раз он не смог возразить ей. Его губы коснулись ее губ.

Получив в руки корабли, Туризин Гаврас стал использовать свой новый флот против кораблей города. Он надеялся, что моряки столицы последуют за теми, кто был на острове Ключ и поднимут восстание против Сфранцезов. Несколько капитанов присоединились к Гаврасу, приведя с собой корабли и команды, но Тарон Леймокер, больше своим личным примером, прославленной неподкупностью и благородством, нежели чем-либо иным, удержал костяк флота за Ортайясом и его дядей. Морские сражения оказались более ожесточенными, чем осада, которая пока что не давала никаких результатов. Атаки и контратаки следовали одна за другой – галеры горели и тонули, раздутые трупы выбрасывало на берег, как суровое напоминание о том, что война на море может быть не менее страшна, чем на суше.

Командовал флотом Ключа на удивление молодой человек весьма приятной наружности, о чем ему было хорошо известно. Как и большинство знатных людей, с которыми познакомился Скаурус, этот видессианин, Элизайос Бурафос, был отнюдь не прост, и гордость его бывала оскорбительна.

– Я думал, мы пришли сюда, чтобы помочь тебе, – заявил он Гаврасу на одном из утренних офицерских советов, – а не воевать за тебя!

Марку пришло на ум, что, возможно, Бурафос думает о сегодняшних потерях.

– Ну, и что ты хочешь, чтобы я делал? – поинтересовался Туризин. – Потел на штурм стен? На это требуется в пять раз больше людей, чем у меня есть, и тебе это хорошо известно. Но с помощью твоих кораблей я не позволю чернильным душам доставить в Видессос ни горсти олив, ни фляги вина. В городе начнется голод…

– Так оно и будет, ядовито усмехнулся Элизайос. – Зато казды разжиреют. Они будут толстеть с каждым днем, пожирая твои западные территории, пока ты сидишь здесь и ждешь черт знает чего.

За столом воцарилось молчание. Бурафос открыто сказал то, о чем каждый из присутствующих и сам думал не раз. В гражданской войне Сфранцезы и Гаврас собрали всех солдат, которых смогли найти, оставив провинции на волю судьбы. Быть может, у них еще хватит времени, чтобы собрать все силы в кулак, после того как Император победит, но вот останется ли еще к тому моменту кого собирать?..

– Клянусь Фосом, он прав, – сказал Ономагулос. Как и у других офицеров Туризина, у Баанеса было много земель на западе. – Если я услышу, что эти волки появились у стен Гарсавры, пусть Скотос убьет меня, если я не соберу своих солдат и не уведу их домой, чтобы защитить свой город.

Император медленно встал. Его глаза пылали гневом, но он держал себя в руках и каждое произнесенное им слово падало тяжко, как удар молота:

– Баанес, если ты уведешь своих солдат к себе домой или к черту на рога, ты действительно будешь убит, но отнюдь не Скотосом. Клянусь, я сделав это своими собственными руками. Ты присягал мне, ты простерся передо мной в знак верности – и не можешь нарушить эту клятву, когда тебе вздумается. Ты понял меня, Баанес?

Ономагулос впился в Туризина горящими глазами, тот ответил взором не менее яростным. Маршал обвел собравшихся взглядом в поисках поддержки.

– Я понял тебя, Туризин. Что бы ты ни приказал, я, разумеется, повинуюсь.

– Хорошо. Больше не будем говорить об этом, – ответил Гаврас ровно и продолжил совет.

– Неужели он так и оставит это? – прошептал, как бы не веря своим ушам, Гай Филипп на ухо Скаурусу.

– Это просто Ономагулос, он всегда так разговаривает, – шепнул трибун в ответ, хотя и сам был встревожен. Баанес все еще обращался с Туризином Гаврасом как с маленьким мальчиком.

Возвращаясь в римский лагерь, Скаурус думал о том, что может сделать Император, чтобы Баанес изменил свой тон. Однако все размышления его на эту тему прервал Квинт Глабрио, встретивший трибуна и Гая Филиппа за палисадом.

– Что случилось? – тут же спросил Марк, увидев застывшее лицо младшего центуриона.

– Я… ты… – начал было Глабрио и не смог продолжать. Голос у него прервался, он махнул рукой странным жестом, означающим одновременно и отвращение, и отчаяние, затем повернулся и ушел, оставив своих командиров в полном недоумении.

Скаурус и Гай Филипп обменялись удивленными взглядами и двинулись за ним. Глабрио всегда был невозмутим. Они никогда еще не замечали, чтобы он так открыто выражал свое отчаяние или горе. Не видели до этого момента.

Он повел их к насыпи, которую возводили легионеры, когда приступали к осаде Видессоса. Небольшая толпа легионеров обступила один из патрулей. Подойдя ближе, Скаурус увидел на их лицах то же смешанное выражение ужаса и гнева, которое бурлило в Квинте Глабрио. Кольцо расступилось при приближении трибуна. Казалось, легионеры были рады возможности отойти в сторону. У тела, лежавшего на земле, остались только два человека – Горгидас и Фостис Апокавкос.

– Ты уверен, что хочешь это видеть, Скаурус? – спросил Горгидас, повернувшись к трибуну. Лицо у него было очень бледным, как будто врач легиона увидел сейчас больше боли и смерти, чем доводилось ему после кровавой сечи.

– Отойди в сторону, – резко сказал Марк.

Грек и Апокавкос подались назад, и Марк увидел. Убит был Дукицез. Увидел и не мог сдержать стон. И для этого спасал он маленького воришку от гнева Маврикиоса?

Тело, лежавшее перед ним, безмолвно ответило: «да». Мертвым Дукицез казался даже меньше, чем помнил его Скаурус. Сейчас он был похож на сломанную, изувеченную игрушку, отброшенную в сторону каким-то жестоким ребенком. Но какой ребенок, даже самый испорченный и злой, мог так отвратительно искалечить тело, лишить этот скорчившийся труп всякого человеческого достоинства?

Марк услышал, как Гай Филипп со свистом втянул в себя воздух. Он не заметил, что пальцы его судорожно сжались в кулак и ногти впились в кожу.

– Он умер быстро, – сказал Горгидас, показывая длинный надрез, который шел от левого уха до середины горла маленького человека. Несколько черных мух с жужжанием поднялись из-под пальцев врача. – Он не мог оставаться живым и почувствовать, что с ним делают… все… это… Весь лагерь… Асклепиос! Весь город услышал бы его крики. Но никто ничего не знал, пока не пришла смена караула.

– Единственное милосердие, – кивнул Гай Филипп. – Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что этой раны хватило.

– У Сфранцезов есть казды, которые воюют за них, – сказал Марк, пытаясь найти хоть какое-нибудь объяснение увиденному. – Это могло быть их рук делом. Они убивают с большой жестокостью, чтобы запугать своих врагов.

Но он сам сомневался в справедливости такого предположения. Казды были варварами, они убивали и пытали своих пленников слишком часто, чтобы известия об этом могли быть пустыми слухами. Однако хирургическая точность убийцы Дукицеза намного превосходила их жестокость в холодном намерении причинить зло.

Фостис Апокавкос сказал:

– Казды, будь они прокляты, ничего общего с этим не имеют. Я почти хотел бы, чтобы это были они, – тогда я хоть отдаленно понял бы причину.

Новый римлянин говорил по-латыни с легким акцентом западных провинций, и этот необычный выговор сейчас только подчеркивал его горе. Он и Дукицез, два имперских солдата, вместе проделали весь горький путь отступления после поражения при Марагхе.

– Ты говоришь так, будто знаешь, что это не кочевники, – сказал Гай Филипп. – Даже худшие из видессиан не могли бы сделать такое.

– Я благодарен тебе за эти слова, – ответил Фостис Апокавкос, почесав свой длинный подбородок. Чаще он настаивал на том, чтобы его считали римлянином, и все же сейчас хотел быть видессианином. – Но это не кочевники, друг, и ты не прав. Взгляни сюда. – Он показал на лоб мертвеца.

На взгляд Скауруса раны на лбу не отличались от других зверских увечий, нанесенных убийцами. Он вгляделся снова, на этот раз как бы отделяя засохшую кровь от тела, и различил вырезанные ножом буквы. Из них сложилось слово, точнее, видессианское имя:

Ршавас .

– Он сделал это, чтобы мы не скоро о нем забили, – сказал Виридовикс вечером у костра. – Я знал, что этот негодяй способен на что-то подобное.

Кельт ел легкий ужин – хлеб и несколько виноградных гроздьев. Желудок подвел его, когда он увидел тело несчастного Дукицеза.

– Да, – согласился Гай Филипп и сжал своими квадратными волосатыми руками невидимое горло. – И он вдвойне идиот, потому что застрял теперь в городе, откуда нелегко будет удрать.

– Ну что ж, еще одна причина для того, чтобы взять его, – добавил Марк и налил себе в кружку вина. Все еще содрогаясь при мысли об увиденном, трибун пил вино, желая затуманить свою память.

– Хуже всего то, что ты сказал сегодня утром, – обратился Квинт Глабрио к Гаю Филиппу. – Хотя ты и не до конца осознал это. Дукицеза убил не кочевник. Не было никакой необходимости увечить его так после смерти, и пусть пощадят меня Боги, сделав так, чтобы я никогда не узнал истинной причины этого зверства.

Он закрыл лицо ладонями, словно все еще видел перед собой истерзанное тело маленького солдата.

Скаурус опустошил кружку и вновь наполнил ее до краев терпким видессианским вином. Его товарищи сделали то же самое, но вино не принесло им облегчения. Один за другим они расходились по палаткам, надеясь, что сон принесет им успокоение.

Трибун откинул брезент, закрывающий вход в его палатку, и, все еще полуодетый, вышел наружу. На нем был только легкий плащ и сандалии и шел он не выбирая дороги. Сейчас он хотел только одного – уйти подальше от своей палатки. Фос-Игрок или кто там еще мог проиграть с тем же успехом, с каким выиграл несколько ночей назад.

Часовые приветствовали трибуна римским салютом, когда он подошел к северным воротам лагеря. За пределами лагеря было еще темно. Он машинально ответил на салют, оглядел безлюдный лагерь: немногочисленные костры уже догорели, на каждом римском посту было теперь по два человека – и в лагере, и вдоль осадной насыпи. Факелы пылали до самого моря, и Скаурус знал – сегодня ни один солдат не станет спать на посту.

Ночь была ясной и прохладной, почти холодной. Луна уже давно поднялась среди бесконечной россыпи звезд. Глядя на все еще непривычные для него созвездия, Скаурус подумал: пытаются ли видессиане читать по ним свою судьбу? Такие попытки хорошо вписались бы в их веру, но он не мог вспомнить ни одного упоминания об астрологии в Империи. Нейпос, наверное, должен это знать. Эта мысль быстро мелькнула у него в голове и так же быстро исчезла.

Трибун все еще брел по направлению к северу; очень скоро он миновал римские укрепления и пошел к лагерю намдалени. Обошел его стороной, не желая встречаться с островитянами, и услышал в отдалении женские вопли. Голос принадлежал Комитте Рангаве. Наверное, Туризин Гаврас дорого бы дал за то, чтобы она оказалась в эту минуту на другой стороне Бычьего Брода.

Скаурус желчно рассмеялся – он слишком хорошо понимал подобное чувство.

Его смех испугал кого-то, человек громко втянул в себя воздух, затем раздался полувопрос-полувызов:

– Кто здесь?

Еще одна женщина, голос более низкий, чем у Комитты, и с глухим акцентом. Марк вгляделся в темноту.

– Неврат? Это ты?

– Кто?.. – начала она снова и прервала себя. – Скаурус?

– Да. – Трибуну было приятно видеть ее. Она и ее муж не жили больше в лагере легионеров, присоединившись к нескольким двоюродным братьям Сенпата Свиодо, которые вместе с другими васпураканами стали под знамена Гавраса. Марку не хватало их обоих: отважного Сенпата с его лютней и дерзкими шутками и его жены, которую трибун полюбил за смелость и ясную голову. Он слегка им завидовал, считая образцом счастливой семейной пары.

Неврат медленно подошла к нему, осторожно ступая в темноте. Ее черные, блестящие волосы, падали локонами на плечи. Как обычно, она была одета как солдат: в тунику и штаны, на поясе у нее висел меч.

– Что ты делаешь здесь в такой поздний час?

– Почему бы мне и не побродить в такой поздний час? – парировала Неврат. – Я представляю себя кошкой, крадущейся в темноте, к тому же ночь такая красивая… Ты не находишь?

– А? Да, пожалуй, красивая ночь, – ответил Скаурус машинально. Какая бы красота ни окружала его, она была для него потеряна.

– У тебя все в порядке? – неожиданно спросила Неврат, коснувшись рукой его плеча.

– Нет, не очень, – ответил он после долгой паузы.

– Могу ли я чем-нибудь помочь?

Прямой и точный вопрос. Неврат была из тех, кто задает подобные вопросы только тогда, когда в них есть явная необходимость.

– Спасибо. Боюсь, что от моих бед нет лекарства. – Он боялся, что она будет настаивать, но Неврат только кивнула:

– Я надеюсь, ты излечишься и очень скоро. – Она отпустила его плечо и через минуту исчезла в темноте.

Марк продолжал брести вперед без определенной цели. Он был уже далеко за пределами укреплений Гавраса, двое солдат прошли рядом, не заметив его присутствия.

– …И когда его отец спросил, почему тот плачет, он ответил: «Сегодня утром пришел булочник и съел ребенка!» – произнес один из солдат, и оба громко засмеялись. Судя по голосам, они были изрядно навеселе. Скаурус не знал всего анекдота, но концовка показалась ему забавной, и он невольно усмехнулся.

Мимо проскакал всадник, что-то напевая себе под нос. Неожиданно песня смолкла: похоже, всадник впотьмах налетел на кого-то. Послышались приглушенные ругательства. Приглядевшись, Марк увидел поднимавшуюся с земли женщину. Она тоже заметила трибуна и двинулась ему навстречу. Не было нужды спрашивать, почему она бродит в темноте: юбка с широким разрезом раскрывалась при каждом шаге, обнажая ее белые ноги. В отличие от солдат, она сразу заметила трибуна и уверенно подошла к нему. Девушка была худой и смуглой, от нее пахло старыми духами, вином и потом. Ее улыбка, почти невидимая в темноте, была профессионально-призывной.

– Ты рослый парень, – сказала она, оглядев Марка с головы до ног. У нее был столичный выговор, быстрый и резкий, почти стаккато. – Хочешь пойти со мной? Я сделаю так, что лицо твое перестанет быть мрачным. Тебе полегчает, обещаю.

Скаурус усмехнулся. Завязки на ее корсаже были почти распущены, маленькая грудь матово светилась в темноте. Он почувствовал напряжение, словно кираса стала ему тесной и затрудняла дыхание, хотя доспехов на нем не было.

– Пойдем, – согласился он. – Это далеко?

– Не очень. Покажи деньги. – велела она, сразу переходя к делу.

Марк вспомнил, что, кроме плаща, на нем ничего нет, даже сандалии остались в палатке. Но когда он с сожалением развел руками, на указательном пальце тускло блеснуло серебро. Он снял кольцо и протянул девушке.

– Подойдет?

Она взяла кольцо, вгляделась, затем, улыбнувшись трибуну, дотронулась до него своими уверенными, умелыми пальцами.

Как она и говорила, ее палатка была неподалеку. Снимая плащ, Скаурус подумал о том, что девушка едва ли принесет ему то облегчение, которое он искал. Все еще сомневаясь, он лег рядом и обнял ее.

7

– Казды взяли Резаину?! – спросил Гай Филипп у Виридовикса с изумлением в голосе. – Когда ты это услышал?

– Один моряк сказал. Он говорит, что уверен в этом. Они ведь плавают по всему свету, эти моряки, и узнают новости раньше других.

– И эти новости всегда плохие, – сказал Марк, зачерпывая ложкой неизменную утреннюю кашу. – Далеко на юге сдалась Кибистра, а теперь еще и это.

Падение Резаины было большим ударом. Этот город лежал в двух днях пути к югу от залива Риякс, к востоку от Амориона. Если он действительно пал, то казды бросятся теперь на фанатиков Земаркоса, засевших в Аморионе. Города западных провинций сдавались под ударами захватчиков один за другим, в то время как осада Видессоса все еще тянулась и тянулась без всякого видимого результата. Кое-кто, правда, уходил из города: одни спускались со стен, другие уплывали на маленьких лодках, принося вести о том, что в крепости туже затянули пояса. Говорили они и о жестоком и жадном правительстве, но какими бы ни были трудности, испытываемые Сфранцезами, на двойных стенах столицы и высоких башнях ее постоянно маячили солдаты, по-прежнему готовые защищать город.

– У Туризина не слишком много шансов, – мрачно сказал трибун. – Он не может вернуться через Бычий Брод на тот берег, чтобы начать войну с Каздом – сначала ему нужно одолеть Ортайяса и Варданеса. Но к тому времени как Гаврас побьет их, у него уже не останется земель – кочевники завоюют Империю, пока он осаждает свою столицу.

– Все, что нам нужно сейчас, – это победа. И чем быстрее, тем лучше. Но это означает штурм, и я дрожу всякий раз, когда думаю об этом, – проворчал Гай Филипп.

– Ни разу не видал я еще двух таких мрачных мужиков, – заметил Виридовикс. – Мы не можем идти, мы не можем остаться. Драться мы тоже не можем. Так, может, просто напьемся, если уж не остается ничего другого?

– Я слышал советы, которые нравились мне меньше, чем этот, – хмыкнул Гай Филипп.

Отсутствие логики, обычное для кельта, раздражало Марка. Усмехнувшись и склонив голову, он иронически спросил:

– Ну и что же нам теперь делать, когда ты перебрал все варианты?

– Я еще не исчерпал их, милый мой римлянин, – парировал кельт, и глаза его сузились. – Ты оставил в стороне коварство и заговор, а Гаврас этих возможностей не забывает. Ты слишком честен и доверчив, чтобы найти выход, но, как знать, не отыщут ли его другие?

Скаурус одобрительно замычал – в словах Виридовикса была доля правды. Однако ему не слишком понравилось то, что кельт подразумевал под словами «честен и доверчив». «Простофиля» – вот что имел он в виду. Марк не думал, что заслужил такое определение.

Марк не стал повторять ночи, проведенной с проституткой. Ее объятия не решили проблем, которые возникли у него с Хелвис. Раздоры их, если уж на то пошло, стали глубже. Все чаще и чаще тишина, разделявшая их, напоминала душное одеяло. Трибун вздохнул с облегчением, когда неприятные мысли эти были прерваны появлением рослого видессианина – императорского гонца для поручений. Он выпил последний глоток светлого видессианского пива – вино здесь было слишком сладким, чтобы пить его по утрам – и сказал:

– Я слушаю тебя.

Гонец поклонился ему, как любому старшему по званию командиру, но Скаурус заметил его слегка поднятую бровь и поджатые губы – для аристократов-видессиан пиво было напитком простолюдинов.

– В палатке Его Величества во втором часу дня будет проходить офицерский совет.

В Видессосе, как и в Риме, день и ночь делили на двенадцать частей, считая от восхода солнца до заката. Трибун взглянул на небо.

– Ну что ж, времени достаточно, чтобы подготовиться.

– Не желаешь ли ты глоток эля? – спросил Виридовикс посланца, протягивая ему маленький бочонок с пивом. Марк видел, как под огненно-рыжими усами кельта зазмеилась улыбка.

– К сожалению, не могу, – ответил посланец Туризина. Голос его по-прежнему ничего не выражал. – Мне нужно передать поручение другим офицерам.

Поклонившись во второй раз, он исчез.

Как только гонец скрылся с глаз, Гай Филипп хлопнул Виридовикса по спине.

– «К сожалению, не могу», – передразнил он видессианина. Центурион и кельт громко рассмеялись, забыв свои ссоры.

– А не выпьешь ли ты глоток эля? – спросил его Виридовикс.

– Я? Великие боги, нет! Терпеть его не могу.

– Ну что ж, нет смысла пропадать хорошему напитку, – сказал Виридовикс и, припав к бочонку, сделал большой глоток.

Командиров, собравшихся в палатке Туризина, было легко разделить на тех, кто знал о падении Резаины, и тех, кто еще не знал об этом. Волны нетерпения пробегали по первой группе, хотя едва ли кто-нибудь мог сказать, чего, собственно, ждет. Остальные сидели спокойно, как на любом другом офицерском совете, когда ничего особенного ожидать не приходится. В течение первых десяти минут казалось, что так оно и будет.

Совет начался с того, что двое крепких охранников приволокли в палатку видессианского лейтенанта с длинной козлиной бородкой и испуганными глазами.

– Ну, что еще стряслось? – нетерпеливо спросил Туризин, барабаня пальцами по столу. У него были куда более срочные и важные дела, чем этот трясущийся юнец, что бы он там ни натворил.

– Ваше Величество… – дрожащим голосом начал лейтенант, но Гаврас взглядом заставил его замолчать и обратил взор на старшего стражника.

– Арестованный, зовущийся Пастиллас Монотэс, вчера вечером в присутствии своих солдат нанес Вашему Величеству злобное и грязное оскорбление. – Голос солдата, обвинявшего Монотэса, был лишен всякого выражения.

Видессианские офицеры, сидящие за столом, замерли с вытянувшимися лицами, а Туризин насторожился. Намдалени, каморы и римляне понимали свободу выражений как нечто само собой разумеющееся, но здесь была Империя, старое государство, переполненное правилами, строго регламентирующими отношение к членам императорской фамилии. Даже такой не вполне традиционный император, как Туризин, не мог потерпеть неуважения к своей высокой особе без того, чтобы не упасть в глазах подданных. Марк сочувствовал испуганному молодому офицеру, но знал, что не осмелится вмешаться в решение этого совета.

– Чем же именно этот Монотэс оскорбил меня? – спросил Император. В его тоне слышалась официальность, принятая при дворе.

– Ваше величество, арестованный говорил, что единственное, на что вы способны, – это осадить Видессос, что вы трусливый шакал, евнух с сердцем курицы и человек с рыком льва и душой мыши. Это его собственные слова, сказанные им, по-видимому, в состоянии сильного опьянения.– При последних словах в тоне гвардейца проскользнула наконец нотка человечности.

Туризин внимательно посмотрел на Монотэса, который от страха; казалось, становился все меньше и меньше прямо на глазах.

– Любопытную помесь зверей я собой представляю, а? – сказал он и усмехнулся.

Надежды Скауруса на благополучный исход дела возросли. Замечание Императора не было похоже на прелюдию к суровому приговору. Искренне заинтересованный, Гаврас спросил:

– Мальчик, неужели ты действительно сказал обо мне все это?

– Да, ваше величество, – пролепетал несчастный юноша, и его лицо стало бледным, как шелк-сырец. Он глубоко вздохнул и вдруг выпалил: – Худшего мне было бы не придумать, даже если бы я выпил море вина!

– Какое неуважение, – пробормотал Баанес Ономагулос, но Туризин весело улыбнулся и закашлялся, чтобы скрыть разбиравший его смех.

– Заберите его и выведите наружу, – приказал он страже. – Дайте ему несколько тычков по заднице и гоняйте, пока винные пары не улетучатся из его башки. Я трусливая мышь, а? – фыркнул Император, вытирая выступившие от смеха слезы. – Ну, убирайся отсюда, живо. Чего ты здесь торчишь? – обратился он к бормотавшему слова благодарности Монотэсу.

Юноша чуть не рухнул на землю, когда стражи отпустили его, и кое-как выполз из палатки.

Вместе с ним исчезло и веселье Туризина.

– Все ли здесь? – спросил Император.

Несколько стульев еще пустовало. Когда наконец последний вождь каморов ввалился в палатку, Туризин бросил на него яростный взгляд, нисколько, впрочем, не смутивший кочевника. Гнев оседлого человека не много стоил в его глазах – даже если тот и был Императором.

– Очень приятно, что ты соизволил присоединиться к нам, – начал Гаврас и тут же, оборвав сам себя, выпалил. – Предлагаю передвинуть палатки к стенам и начать штурм города через два дня.

Наступила тишина, взорвавшаяся через секунду множеством голосов. Скаурус еще никогда не видел, чтобы командиры Туризина так возмущались.

– Тогда ты лопух и потерял остатки мозгов, которые у тебя еще были! – перекрывая все вопли, гремел голос Сотэрика.

– Как ты объяснишь это сумасшествие? – вторил ему Аптранд, сын Дагобера.

В то время как Сотэрик пылал гневом, в голосе более старшего намдалени слышалось только холодное любопытство. Он глядел на Туризина так, словно перед ним был трудный текст, описывающий древние деяния Фоса.

– Намдалени никогда не знают, что происходит вокруг, – заметил Гай Филипп, однако недовольные крики сидящих вокруг офицеров заглушили его голос, в котором прозвучала легкая неприязнь – для профессионального солдата информация означала иногда жизнь. Намдалени наемники по призванию, слишком часто попадали впросак из-за своей неосведомленности. Скаурус понимал неодобрение старшего центуриона, как понимал и то, почему солдаты Княжества порой не знали о происходящих вокруг событиях. В глазах видессиан они были не только еретиками, но и людьми, готовыми напасть на Империю, если ситуация будет подходящей. Неудивительно, что новости так медленно доходили до них.

Туризин подождал, пока утихнет шум, и Марк, зная, что Император наиболее опасен, когда контролирует свой гнев, насторожился.

– Я потерял свои мозги? – холодно повторил Гаврас, смерив Сотэрика взглядом, словно орел, глядящий на бегущего далеко внизу волчонка. Сотэрик дрогнул и отвел глаза. Трибун невольно восхитился силой духа своего шурина, если не его здравым смыслом.

– Да, клянусь Игроком, – ответил намдалени. – Сколько времени мы просидели здесь, ничего не делая и ожидая, пока осажденные подохнут с голоду? Чего ради сейчас тебе вдруг приспичило лезть на стены? Из-за того, что какой-то щенок недостаточно почтительно отозвался о своем Императоре, ты готов начать этот дурацкий штурм и угробить свою армию? Это настоящий идиотизм, я тебе скажу.

– Следи за своим языком, островитянин, не забывайся! – прорычал Баанес Ономагулос, испытывавший к намдалени застарелую неприязнь, которая поборола даже его неоднозначные чувства к Туризину.

Другие видессианские офицеры неодобрительно заворчали. Если бы Сотэрик говорил таким тоном с Маврикиосом Гаврасом в присутствии Туризина, младший брат Императора наверняка бы взорвался. Но сейчас дерзкая речь намдалени была обращена к нему самому, и Туризин ответил серьезно и прямо, как делал это прежде его старший брат.

– Сейчас я объясню тебе «чего ради» мы должны штурмовать город, Сотэрик, сын Дости, – сказал Император. Сотэрик, казалось, был ошеломлен, услышав свое полное имя. Вспомнив, как старший Гаврас точно так же назвал когда-то и его самого, Скаурус понял, что Туризин позаимствовал еще один из приемов Маврикиоса.

– Итак… – Туризин в нескольких фразах описал создавшееся положение. Голос его звучал устало и нетерпеливо, и молодой намдалени, чувствительный к насмешкам, которые были неотъемлемой частью характера и речи видессиан, прикусил губу в раздражении и замешательстве.

– Нам надо взять город штурмом, но совсем другой вопрос – сможем ли мы это сделать? – с трудом выдавил он.

Сотэрик не стал говорить, что никто: ни видессиане, ни захватчики – не смогли еще одолеть эти стены штурмом. Все сидящие за столом и так хорошо знали это.

– Ты посылаешь нас штурмовать город, – неторопливо произнес Аптранд, – я не знаю, удастся нам его взять или нет, но боюсь, что в любом случае штурм этот будет дорого стоить Княжеству. Ведь мы платим своей кровью, Туризин.

Скаурус не мог удержаться от одобрительного кивка – потерявший своих солдат офицер наемников не имеет более ничего для продажи.

– Тогда убирайтесь в ледяной ад Скотоса! – рявкнул Туризин, потеряв всякое терпение. – Забирай своих намдалени и уходи домой, если не можешь отработать жалованье. Ты говоришь, что платишь кровью? Я плачу вдвойне, наемник, потому что каждый человек, который падает по обе стороны стены, враг он или союзник, уменьшает мою силу, ведь я Император Видессоса и все люди этой страны – мои подданные. Ну иди, убирайся отсюда! Меня тошнит от одного твоего вида!

Когда Гаврас замолк, Марк взглянул на Аптранда. Ему казалось, что намдалени сейчас уйдет из палатки. Сотэрик в самом деле отодвинул свой стул и начал подниматься с места, но Аптранд взглядом остановил его. В горячих и гневных словах Туризина была правда, ускользавшая от него раньше, и он остался, чтобы поразмыслить над этим.

– Пусть будет так. Через два дня – штурм, – сказал после недолгого молчания Аптранд, отдал салют и вышел вместе с Сотэриком.

Совет закончился через несколько минут. Офицеры по двое, по трое выходили из палатки, переговариваясь и судача, как записные сплетницы. Уже у выхода Марк встретился взглядом с Туризином, который все еще обсуждал что-то с адмиралом Бурафосом. В глазах Императора светилось нескрываемое торжество, и Скаурус внезапно подумал о том, что сейчас, уговорив намдалени принять участие в запланированном им штурме, Гаврас, быть может, одержал свою главную победу.

Армия Туризина готовилась к штурму. Вперед выдвинулись лучники, выкатили готовые прикрыть атакующих баллисты для метания камней и тяжелых стрел. Колчан каждого лучника был полон, каждый таран защищен специальным навесом, и тараны эти с бронзовыми бараньими головами на концах медленно подтягивались на цепях к воротам.

– Впечатляет, – сказал Гай Филипп, наблюдая за подготовкой к штурму. – А на стенах, я полагаю, уже кипятят масло, чтобы устроить нам теплую встречу.

– Absit omen [Да не послужит дурным знаком (лат.)], – ответил Марк латинской поговоркой, не слишком, впрочем, надеясь на благоприятный исход штурма. Все, что они сделали, готовясь к атаке, было отлично видно со стен, и видессиане хорошо знали о том, что происходит, несмотря на старания Гавраса хоть как-то скрыть и замаскировать приготовления к штурму.

– Если бы в городе нашелся хоть один командир, у которого осталось немного мозгов и мужества чуть побольше того, которое нужно, чтобы переварить бобы и навонять после этого, он напал бы на нас прямо сейчас и загнал в море, – проворчал Гай Филипп, наблюдая, как солдаты движутся к городским укреплениям. На расстоянии они казались не больше муравьев.

– Не думаю, чтобы такой смельчак нашелся, – отозвался Скаурус. – Чернильные души держат своих генералов под каблуком, иначе те давно бы уже это сделали. Ортайяс может изображать из себя воина, сколько ему угодно, но Варданес управляет с помощью налогов и интриг, а не с помощью стали. Он не слишком доверяет солдатам и не позволит им действовать самостоятельно.

– Надеюсь, что ты прав, – кивнул старший центурион, однако патрули распорядился удвоить. Гай Филипп оставался верен себе: быть настороже никогда не вредно.

Римляне не были застигнуты врасплох, когда ночью отряд всадников вырвался из открывшейся на миг крепостной ниши, спрятанной в стене у основания башни. Нападавшие держали в руках горящие факелы, мечи, луки и осыпали стрелами все, что попадалось им на глаза. Видессиане – опытные пиротехники – умели начинять горючими материалами светильники и метательные снаряды, так что факелы их горели невероятно ярко. Крики: «Ортайяс! Сфранцезы!» – рвались из глоток приближающегося врага. Часовые у брустверов кричали в ответ: «Гаврас!», одновременно с этим кличем до Марка донеслись первые стоны раненых. Вскоре зазвучал и другой боевой клич, заставивший Скауруса поспешно надеть шлем и самому броситься в битву.

– Ршавас! – кричали нападающие. – Ршавас!

Многие из них были вынуждены остановиться у насыпи, отделявшей город Видессос от Империи. Солдаты эти сцепились с часовыми-римлянами, они бросали в них факелы и осыпали стрелами, но увидев, что противник не поддается, отступили. Действия их подтвердили слухи, ходившие о мародерах Ршаваса: храбрые со слабыми и не слишком стойкие в настоящей битве.

Один упорный отряд все же перевалил за высокий, в человеческий рост редут и начал обмениваться с римлянами ударами мечей. Другая часть отряда топорами и дубинами крушила осадные машины. Руководил прорвавшимися солдатами высокий, могучего сложения человек, который, вероятно, и был Ршавасом.

С криком: «Остановись и готовься к бою, убийца!» – Марк бросился на него. К разочарованию трибуна, на голове врага был шлем со щитком, закрывающим лицо, и взглянуть ему в глаза Марку не удалось. Ршавас, кем бы он ни был, оказался не трусливого десятка. Он принял вызов и кинулся на Скауруса, меч его взлетел высоко в воздух. Два клинка лязгнули, скрестившись, и Марк почувствовал, как невидимая сила ударила его в плечо. Символы друидов загорелись золотым огнем на галльском клинке. Они были ярче и горячее, чем в тот день, когда он сразу же после прибытия в столицу сражался на дуэли с Авшаром, князем-колдуном из Казда. Трибун стиснул зубы – ага, так Ршавас тоже владеет заколдованным оружием? Ну что ж, это ему не поможет.

Битва разделила их, прежде чем трибун успел разделаться с Ршавасом. На предводителя банды тотчас набросился Фостис Апокавкос. Он был так разъярен и так хотел отомстить за Дукицеза, что вмиг позабыл все, чему учили его легионеры. Он яростно рубил своим гладием, лезвие которого было слишком коротким для такого боя. Ршавас играл с ним, как кот с мышью, смеясь холодным, жестоким смехом. Наконец, пресытившись игрой, он нанес страшный удар по шлему Апокавкоса. Меч его, к счастью, скользнул, и Фостис, хотя и рухнул на землю, был еще жив. С воем ярости Ршавас наклонился, чтобы добить солдата, но Гай Филипп встал на его пути.

– Прочь с дороги, маленький человечек! – прошипел Ршавас. – Иначе тебе будет плохо.

Апокавкос, оказавшийся позади старшего центуриона, поднялся на колени, вытирая залитое кровью лицо. Гай Филипп между тем отставил ногу, покрепче уперся в землю, сплюнул через щит и приготовился к бою. Град ударов, яростных, как порывы урагана, обрушился на ветерана, но римлянин, более опытный и умелый, чем Фостис Апокавкос, сразу оценил длинный меч противника. Годы битв научили его искать у врага слабое место. Он искусно оборонялся, нанося ответные удары, только когда ему не угрожала непосредственная опасность. Ршавас сделал ложный выпад и попытался обойти старшего центуриона, но тот быстро отступил влево, не подпуская гиганта к Фостису. Марк, увидев, что Гай Филипп сражается с Ршавасом, бросился к нему на помощь. За ним устремилось несколько легионеров, а Виридовикс, который, как всегда, явился сам по себе отдельной армией, уложив двоих солдат, подобрался к Ршавасу сзади. Рыча и изрыгая проклятия, гигант вынужден был отступить. Солдаты его, повадками своими весьма смахивавшие на обычных бандитов, поспешно перебрались через насыпь. Ршавас последовал за ними и, оказавшись на другой ее стороне, издевательски отсалютовал Скаурусу мечом.

– У нас еще будет время поболтать! – крикнул он, и мрачная уверенность, прозвучавшая в голосе негодяя, заставила трибуна насторожиться. Ощущение близкой опасности холодком пробежало по его спине.

– Попробуем их догнать? – предложил Гай Филипп.

Командир бандитского отряда все еще стоял на нейтральной земле, явно вызывая римлян на поединок. Марк с сожалением покачал головой.

– Не стоит. Все, чего он хочет, – это заманить нас под удар арбалетов и катапульт крепости.

– Да, пожалуй, это будет стоить дороже, чем жизнь шлюхиного отродья, – согласился Гай Филипп. Повел онемевшим плечом и добавил: – Силен, как медведь, черт бы его побрал. От его ударов у меня до сих пор рука не шевелится. И скутум этот тоже уже никуда не годится.

Бронзовые заклепки, покрывавшие верхнюю часть щита, были все сбиты, а толстые дубовые доски основы раскрошены в щепы.

Вода не могла погасить пожар, охвативший одну из осадных машин, подожженную головорезами Ршаваса, и ее пришлось засыпать песком. Большая катапульта, метающая камни, была разрушена, а несколько других повреждены топорами и дубинками. Скауруса удивило, что повреждения оказались столь незначительными, – впрочем, и времени у нападавших было немного. Потери также были невелики, Виридовикс один уложил чуть не половину всех погибших в бою врагов, и Марк был уверен, что скоро вся армия будет оповещена о его доблести. Из римлян никто не погиб, и это чрезвычайно обрадовало трибуна Каждый убитый легионер был еще одним потерянным звеном цепи, связывающей его с тем миром, который он никогда больше не увидит, – еще одним человеком, с которым Скаурус мог поделиться воспоминаниями об утраченном навсегда Риме. У трибуна сжалось сердце от внезапно нахлынувшей тоски по дому…

Тяжелее всех был ранен Апокавкос. Горгидас склонился над ним, снял шлем и осторожно дотронулся пальцем до левого виска. Раненый попытался заговорить, но сумел издать лишь странный невнятный звук и скривился от боли. Скаурус тревожно взглянул на врача, однако Горгидас только удовлетворенно хмыкнул, узнав симптом.

– Удар пришелся на нервный центр, так что некоторое время он не сможет говорить, но думаю, это не смертельно. Череп цел, руки и ноги двигаются нормально, не так ли, Фостис?

Видессианин пошевелился, чтобы убедиться в этом, раздраженно потряс головой и неожиданно улыбнулся.

– Голова болит, – написал он пальцем в пыли.

– А, ты умеешь писать? Интересно, – сказал Горгидас, не обратив поначалу внимания на содержание надписи. Мгновение он смотрел на Апокавкоса так, словно впервые увидел, затем, спохватившись, смущенно кашлянул. – Я дам тебе настойку из вина, смешанного с маковым соком. Ты проспишь весь день, а когда проснешься, головная боль пройдет. К тому времени, наверно, и говорить сможешь.

– Спасибо, – написал Апокавкос. Писал он, разумеется, по-видессиански, хотя, научившись говорить по-латыни, предпочитал беседовать с легионерами на их языке.

Солдат с трудом поднялся на ноги и пошел за Горгидасом.

– Хорошо еще, что намдалени Дракса и регулярные солдаты-видессиане не пожаловали к нам вместе с головорезами Ршаваса, – сказал вечером этого же дня Марк Гаю Филиппу. – Они могли доставить нам кучу неприятностей, а мы сейчас не можем позволить себе даже незначительных потерь, особенно после того, что случилось на западных территориях.

Центурион обглодал куриную ногу и бросил косточки в огонь.

– А зачем им было идти вместе с Ршавасом? – удивился он. – Ты хорошо знаешь и намдалени, и имперских солдат. Неужели ты думаешь, у них хватит духа присоединиться к такой банде негодяев, как люди Ршаваса? Ты полагаешь, они любят их больше нашего? Да они рады-радешеньки, что мы намяли бока этим паршивцам и срубили у них пару голов. Едва ли над этими негодяями прольется много слез.

Поразмыслив, Марк признал, что Гай Филипп прав. Вожди осажденных использовали Ршаваса и его шайку в своих целях, но солдатам и горожанам они вряд ли были по душе.

– Сфранцезы, – сказал он, и слово скользко сошло с языка.

Гай Филипп кивнул. Он отлично понял трибуна.

Туризин Гаврас выбрал для штурма серое, туманное утро. Правда, туман этот, в отличие от укрывшего корабли с острова Ключ, не был густым, как каша, а напоминал скорее легкую дымку, видимость в которой не превышала ста шагов.

– Значит, не все мои молитвы были напрасны! – торжественно провозгласил Гай Филипп, вызвав этим заявлением легкие смешки у легионеров.

– Выполнение порученного нам дела в большой степени будет зависеть от того, сумеют ли твои лучники прикрыть нас как следует, – обратился Марк к Лаону Пакимеру. Катриш привел своих людей под стены города после двухнедельной операции по добыче фуража и продовольствия.

– Знаю, – сказал Пакимер. – Наши колчаны полны стрел, и стреляют мои катриши недурно, но даже они не могут попасть в цель, которую не видят.

– Разумеется, – согласился Скаурус, который только радовался легкому туману. – И все же, если твои лучники будут осыпать вершину стены стрелами, осажденные не станут особенно высовываться и моим солдатам будет легче.

– Конечно, – отозвался предводитель кочевников иронически, и трибун слегка покраснел – не ему учить Пакимера, куда и как стрелять. Он знал, что катриши берут в руки лук с трехлетнего возраста, и постарался как можно быстрее найти новую тему для разговора.

Звук трубы, неожиданно громкий в предутренней тишине, прервал их беседу. Марк узнал императорские фанфары, подающие сигнал к атаке. Напряженное ожидание кончилось, настало время действовать Последняя нота трубы еще звенела в воздухе, когда, созывая легионеров, загудели рога букинаторов. Крича во все горло: «Гаврас!», – римляне бросились к Серебряным воротам и к нише, через которую совершил вылазку отряд Ршаваса Многие легионеры несли деревянные настилы и мостки, колья и мешки с землей, чтобы преодолеть с их помощью ров и добраться до стен.

Первая линия обороны – невысокая насыпь около стены – мало отличалась от той, что соорудили солдаты Гавраса, если не считать того, что она была сделана из камня. Несколько пикетов видессиан, стоявших возле нее, были быстро перебиты или захвачены в плен – Сфранцезы и не подумали открывать ворота, чтобы выручить их, когда воины Туризина выросли из тумана.

Высоко над Серебряными воротами, напоминая о том, что Видессос считался святым городом, висело изображение Фоса. Сейчас оно было повреждено – гудя над головами римлян, как рой злых пчел, стрелы катришей летели в столпившихся на стенах защитников крепости. С ревом проносились тяжелые стрелы и камни из баллист, часть их обрушивалась на солдат Сфранцезов, другие, подобно чудовищным молотам, колотили в ворота и каменную кладку.

– Перезарядить баллисты! Давай, давай натягивай тетиву! – кричал видессианский офицер, удивительно похожий на Гая Филиппа.

Старший центурион громко созывал легионеров, приказывая ям подтащить тараны к обитым железом порталам Серебряных ворот. Небольшие навесы, защищавшие солдат, тянущих тараны, от лившихся со стен смолы и горячего масла, постепенно приближались к воротам. Взглянув на вершины укреплений, Марк вдруг почувствовал прилив надежды. Он не слишком верил, что длинные тяжелые стрелы, камни и стрелы катришей сумеют отогнать защитников от стен, и все же, пусть даже ненадолго, это произошло. Не встретив сопротивления со стороны осажденных, тараны заняли позицию напротив ворот, замерли, а затем начали размеренно бить в них, словно в гигантский барабан.

На лице Гая Филиппа показалась волчья улыбка.

– Створки ворот так крепки, что могут стоять вечно, но петли долго не выдержат, – сказал он трибуну.

Тараны продолжали грохотать, однако катриши не могли держать защитников города под смертоносным дождем своих стрел вечно – их руки устали, тетива луков ослабла, колчаны пустели. Солдаты снова стали появляться на стенах.

Один из людей Багратони крикнул от боли, когда кипящее масло обожгло ему плечо, просочившись сквозь доспех. Следующий котел кипящего жира должен был опрокинуться на римлян, но стрела катриша впилась в лоб тащившему его видессианину, тот рухнул замертво, и котел вылился на его товарищей. Римляне радостно завопили, услышав крики боли и ярости, донесшиеся до них со стен. Между тем камни и тяжелые стрелы, пущенные из башен крепости, начали достигать легионеров. Катриши стреляли теперь не так часто, и катапульты, установленные на стенах и башнях, заработали с удвоенной силой.

– Лестницы! Лестницы! – донесся до Марка рев сотен солдатских глоток. Скаурус бросил туда быстрый взгляд и увидел, как воины Туризина быстро карабкаются вверх по приставным лестницам. Каждый из них знал, что, если лестницы будут опрокинуты прежде, чем они достигнут верхушек стен, их почти наверняка ждет гибель. У легионеров лестниц не было – это чересчур рискованно, подумал трибун. Тараны все еще глухо гремели у ворот. С башни опустилась цепь с большим крюком на конце, чтобы зацепить кого-нибудь из атакующих, но римляне, ожидавшие чего-то подобного, быстро сбили ее. Огромные металлические бляхи и петли ворот трещали и стонали при каждом ударе тарана, тяжелые дубовые створки стали подаваться внутрь.

– Ага, вот теперь мы им наконец покажем! – крикнул Виридовикс. Его глаза горели от возбуждения. Он высоко поднял свой меч и погрозил им стоявшим на стенах видессианам. Эта битва на расстоянии, дуэль таранов и катапульт была слабым заменителем рукопашного боя, который он так любил.

Марк не был так возбужден предстоящей схваткой, но и он чувствовал, как в нем крепнет уверенность в победе. Солдаты Сфранцезов оборонялись не слишком хорошо. Иначе при таких фортификационных сооружениях римляне никогда не смогли бы пробиться с таранами к Серебряным воротам, не говоря уже о том, чтобы начать крушить их. Он подумал о том, скольких солдат недосчитаются в крепости, после того как матросы Элизайоса Бурафоса блокировали город с моря и начали топить вражеские корабли, и вынужден был признать, что иногда и флот оказывается весьма полезен.

Сражение у ниши развертывалось, однако, не столь удачно для легионеров. Толстый металлический стержень, торчащий из стены, защищал ворота ниши от осадных машин и позволял защитникам ее стрелять по флангам атакующих. Видя, что потери здесь неизбежно будут возрастать, Скаурус приказал легионерам отойти, оставив перед нишей только несколько взводов, чтобы не дать видессианам совершить вылазку. Еще один, последний удар таранов, работающих теперь в унисон, и Серебряные ворота осели, будто усталые старики. Римляне бросились вперед, опрокидывая защитников и крича, что город взят.

Но до взятия города было еще далеко. Перед ворвавшимися в Серебряные ворота возникла высокая стена внутренних укреплений. Она надежно преграждала дорогу в город, а лучники видессиан сеяли под ее прикрытием смерть в рядах легионеров. Отважные, как всегда, катриши Лаона Пакимера поспешили на помощь римлянам и, не имея тяжелого вооружения, несли теперь большие потери. Видя, как падают его солдаты, Пакимер остался невозмутим, только пятна оспин резко проступили на его страшно побелевшем лице. Тем не менее он продолжал посылать своих людей на помощь легионерам.

Все больше и больше лучников появлялось на внутренней стене, все чаще летели стрелы, выпускаемые ими из бесчисленных бойниц. Положение прорвавшихся римлян ухудшалось с каждой минутой. В отличие от ударившихся в панику защитников Клиата, видессиане сделали свои укрепления смертельно опасными.

– Тестудо! – скомандовал Гай Филипп, и щиты поднялись, закрывая легионеров от дождя стрел. Однако даже сдвинутые щиты не могли уберечь римлян от кипящих воды, масла и смолы, раскаленного песка, лившихся на них сквозь отверстия в стене. Люди выкрикивали проклятия и стонали от боли, когда их обжигало масло или смола. Еще хуже был расплавленный металл. Даже бронзовые покрытия щитов дымились и чернели от соприкосновения с ним, а если хоть капля касалась тела, она прожигала его до кости.

Скаурус в отчаянии стиснул зубы. Пробившись через Серебряные ворота, осаждающие угодили в ловушку. Лучше бы они потерпели неудачу еще при штурме с внешней стены. Тараны, защищенные кабинками, продолжали бить во внутренние укрепления, но обслуживающие их солдаты падали один за другим, пронзенные стрелами. Внутренние ворота оказались еще более крепкими, чем внешние, и трибуну было ясно, что прорваться сквозь них легионерам уже не под силу. У них не было надежды разбить новые ворота и одолеть свежих, не измотанных боем солдат Ортайяса. Располагай Скаурус неограниченным числом людей, мог бы, пожалуй, рискнуть, но отряд римлян не столь уж велик, и, если он погибнет у этих стен, восстановить его будет невозможно.

Марк искренне хотел помочь Туризину, но сейчас он был прежде всего командиром наемников, и значит, должен был во что бы то ни стало сохранить своих людей. Без них он не сможет помочь никому, в том числе и самому себе.

– Всем отойти, – приказал трибун и дал сигнал букинаторам протрубить отступление.

Команде этой легионеры повиновались без особого сожаления. Они яростно бросились в атаку и стойко сражались, но столкнувшись с врагом на этот раз, поняли всю невозможность одолеть его. И снова их защищали катриши, прикрывая отступление. Особенно трудно было тянуть назад тараны и тяжелые навесы – громоздкая и все же необходимая защита.

Лаон Пакимер отмахнулся от слов благодарности, с которыми обратился к нему трибун, и сказал только одно:

– Не мог бы ты попросить своего врача помочь моим раненым?

– Конечно.

– Благодарю. Орудие, которым он выдергивает стрелы из ран – умная штука, а руки – аккуратные и мягкие, хотя язык острее бритвы.

– Горгидас! – позвал Марк, и грек вырос словно из-под земли. Полоса перевязочной ленты болталась у него на левой руке.

– Что тебе нужно от меня сейчас, Скаурус? Если ты хочешь потушить пламя, бросая в него человеческие тела, то, по крайней мере, дай мне возможность беспрепятственно чинить их снова. Я теряю драгоценное время.

– Помоги катришам. Стрелы лучников причинили им больше вреда, чем легионерам, поскольку доспехи у них более легкие. Кстати, Пакимер с большой похвалой отозвался о твоем инструменте для выдергивания стрел.

– Ложка Диокла? Да, полезная штука – Грек снял инструмент с пояса и протянул его двум офицерам. Гладкая бронза была покрыта кровью.

– А теперь скажите мне, чья на нем кровь – римская, видессианская или, может быть, кровь катришей? – Врач не стал ждать ответа и продолжал: – Вот и я не могу сказать. У меня не было времени, чтобы это выяснять, и в будущем я не собираюсь этим заниматься. Благодаря вам, работы всегда хватает, так что, с вашего позволения, я вернусь к делу.

Пакимер уставился на удаляющегося врача.

– Это означало «да»?

– Я думаю, он все это время лечил всех раненых, включая катришей. Я должен был догадаться раньше.

– Духи добра стоят за плечами этого человека, – медленно сказал Пакимер. В его глазах было суеверное удивление, а в голосе прозвучала печаль, когда он закончил свою мысль. – Духи и демоны сегодня везде и всюду, но Равновесие, к несчастью, смещается в сторону от нас.

По мнению видессиан, катриши были еще большими еретиками, чем намдалени. Когда люди Княжества говорили о Фосе-Игроке, то говорили они, по крайней мере, с надеждой, что в конце концов Фос победит Скотоса. Народ Пакимера считал, что битва между добром и злом ведется на равных, и неизвестно, кто будет абсолютным победителем, если победа вообще возможна.

Скаурус слишком устал, чтобы вступать с катришем в споры о тонкостях веры, которой не разделял. С некоторым удивлением он заметил, что вокруг стало совсем светло, а небо из серого превратилось в голубое. Когда же исчез туман? Тень трибуна падала в сторону от Видессоса, солнце било прямо в глаза. Сражение заняло целый день, а результаты не стоили того, чтобы его затевать.

Со стены послышались издевательские крики и смех – враги увидели, что римляне отступают. И громче всех хохотал рокочущим басом Отис Ршавас.

– Возвращайтесь к своим мамашам, сопляки! – проревел он, и голос его был полон ненависти. – Вы играли там, где не полагается, и отшлепали вас за дело. Идите домой, если не хотите очередной порки!

Марк проглотил комок в горле. Он думал, что хуже уже не будет, но понял, что ошибался. Поражение стало горше во много раз, оттого что он принял его из рук Ршаваса. Голова трибуна тяжело опустилась на грудь, когда он вел усталых и израненных солдат назад, в лагерь.

Солдаты Сфранцезов праздновали победу, и торжества затянулись далеко за полночь. У них были все причины веселиться: ни одна из атак Туризина не увенчалась даже незначительным успехом. Действия римлян оказались наиболее удачными, но Скаурус-то знал, как далеки от победы были его легионеры. Шум веселья, доносящийся из города, добавил горечи в поражение, и трибун, слыша злые разговоры солдат у костров, не мог винить их за это. Они бились в полную силу, но камень и железо были сильнее плоти и крови.

Когда в римский лагерь пришел намдалени, обозленные часовые едва не закололи его, прежде чем он сумел объяснить, что послан к Скаурусу по важному делу и будет говорить только с ним.

Трибун пришел к северным воротам лагеря с мечом в руках. Как и его солдаты, он не собирался проявлять в эти минуты чрезмерной доверчивости. Но островитянин был ему знаком – Файярд служил когда-то под командой покойного мужа Хелвис – Хемонда. Выйдя из темноты он, по обычаю халога, сжал двумя ладонями руку Марка.

– Сотэрик спрашивает, не хочешь ли ты разделить с ним кувшин вина в нашем лагере? – спросил намдалени. Годы жизни в Империи почти избавили его речь от акцента.

– И это все, что ты должен сказать мне наедине? – удивился Скаурус.

– Я только выполняю поручение, – пожал плечами Файярд, всем своим видом выражая предельную скромность и привычку подчиняться приказам, даже если он и не видит в них смысла.

– Разумеется, я приду. Подожди несколько минут.

Марк быстро разыскал Гая Филиппа и передал ему просьбу Сотэрика. Глаза старшего центуриона сузились, и он задумчиво почесал подбородок.

– Ему что-то нужно от нас, – подтвердил он предположение Скауруса и через минуту добавил: – Он не слишком хорошо играет в эти игры, а? Через несколько минут весь лагерь будет знать, что ты ушел на какую-то тайную встречу. Ему надо было передать свое поручение через наших часовых, тогда никто не обратил бы на это внимания.

– Может быть, мне лучше снять тебя с поста, – сказал Марк. – Ты, кажется, стал слишком искушенным в интригах.

– Ха! Не надо быть коровой, чтобы знать, откуда берется молоко, – фыркнул Гай Филипп, зная, что угроза Марка несерьезна.

Скаурус рассмеялся, чувствуя себя почему-то после разговора со старшим центурионом намного лучше, чем до неудачного штурма. За те десять минут, которые занял путь до лагеря намдалени, трибуна и Файярда трижды останавливали часовые. Еще вчера они не обратили бы на них никакого внимания, сегодня же все были начеку и хватались за лук или копье при малейшем шорохе. Поражение, подумал Марк, заставляет солдат подозревать собственную тень. Еще один часовой в полном вооружении стоял у палатки Сотэрика. Немного близорукий, он внимательно вгляделся в лица Марка и отступил, лишь узнав трибуна. Файярд вежливо откинул полу палатки, пропуская Скауруса вперед.

– Разве ты не идешь со мной? – спросил Марк.

– Нет, клянусь Игроком, – ответил солдат. – Сотэрик оторвал меня от костей как раз в тот момент, когда, я начал выигрывать. Так что, с твоего позволения… – Он ушел, не закончив фразы.

– А, Скаурус, входи или, по крайней мере, закрой палатку, – позвал его Сотэрик. – Ветер задует все свечи.

Если у Марка и были какие-то сомнения относительно того, что приглашение это – не просто жест дружбы, то вид людей, собравшихся у брата Хелвис, устранил их. У входа сидел с перевязанной рукой Аптранд, сын Дагобера, и смотрел на всех холодными, волчьими глазами. Рядом с ним были двое намдалени, которых Марк знал только по именам: Клосарт Кожаные Штаны и Тургот из Сотевага – города на восточном побережье острова Намдален. Четыре человека в палатке представляли все отряды намдалени, входящие в армию Гавраса. Они подвинулись, уступая Скаурусу место. Тургот тихо выругался.

– Стрела попала мне в задницу, – объяснил он римлянину. – Повезло, что называется!

– Ему абсолютно наплевать на то, что случилось с твоей задницей, – пробурчал Клосарт.

Марк подумал, что Клосарт выглядит довольно нелепо в тесных кожаных штанах, которые он любил носить. Ему было около пятидесяти лет, и живот его выпирал над поясом. Но лицо было жестким и умным, лицо человека, который сперва ввязывается в битву… а там уж будь что будет.

– Выпей, – предложил Тургот и налил ему в кружку вина из пузатого кувшина. – Мы не хотим, чтобы ты усомнился в правдивости Файярда, который передал тебе приглашение, а ведь он говорил о кружечке вина, не так ли?

Марк кивнул и отпил глоток из вежливости. Несмотря на свою прямолинейность и неприязнь к обычаям и нравам видессиан, некоторые намдалени играли в ту же хитрую игру, что и их хозяева, причем иногда даже более успешно, чем те, от кого они этому научились.

Сотэрик, однако, не принадлежал к их числу. Одним духом выпив вино, он отставил в сторону пустую кружку и спросил:

– Что ты думаешь о сегодняшнем крахе?

– То же, что и раньше, – ответил трибун. – Стоя на таких стенах, армию остановит и дюжина стариков, если они не настолько выжили из ума, чтобы уронить камни себе на голову.

– Ха! Сказано хорошо! – Аптранд обнажил зубы в гримасе, которая должна была изображать улыбку. – Но вопрос в другом. Гаврас послал нас в первых рядах, чтобы мы погибли, а это нам совсем не по нутру. Для чего нам служить такому человеку?

– Значит, вы думаете перейти к Сфранцезам? – осторожно спросил Марк. Если они ответят «да», он знал, что пустит в ход всю свою хитрость и ум, чтобы покинуть лагерь намдалени, потому что этого выбора он не сделает никогда. Ну, а если хитрость и ум не помогут… Марк передвинулся так, чтобы в случае опасности удобнее было выхватить меч.

– Я плюю ему в лицо, как плюю сейчас на пол, – сказал Клосарт и с отвращением сплюнул. – Ничтожная блоха, идиот, вообразивший себя императором.

– Эта чернильная душа во много раз хуже, чем Гаврас. Он и его медные «золотые» монеты, – кивнул Сотэрик.

– Но что же остается тогда? – спросил Марк в замешательстве.

– Родина, – сказал Тургот, и нескрываемая тоска прозвучала в этом слове. – Наши парни объелись войной и всем прочим досыта, да и я тоже. Пусть проклятые видессиане сами варятся в своем котле и пусть обе стороны сгорят вместе! Дай мне снова мой прохладный Сотеваг и большие волны безбрежного моря… А если рекруты Империи явятся к нам, я спущу на них борзых собак, как твой васпураканский друг сделал с ихним жрецом.

Трибун никогда не был на острове Намдален и все же ощутил зависть к этим людям. Ведь его собственный мир потерян для него навеки, а в этом мире он и его легионеры не имели дома, и не похоже, что когда-нибудь сумеют обрести его.

– По твоим словам, все очень просто, – сухо сказал он. – Но что ты предлагаешь? Идти через восточные провинции Империи, пока вы не доберетесь до Намдалена?

Его сарказм не достиг цели.

– А почему бы и нет? – сказал Клосарт. – Что смогут сейчас сделать имперцы, чтобы остановить нас?

– Это будет нетрудно, – согласился Аптранд. – Наскребая людей для войны с Каздом, Империя вычистила все гарнизоны. А теперь еще гражданская война. Как только мы выйдем из Видессоса, на нашем пути не встретится ни одной армии, ни одного большого отряда. Если же Туризин попытается удержать нас здесь, Сфранцезы выйдут из города и сожрут его живьем.

Холодная логика Аптранда была убедительной. Мрачный намдалени сказал то, что собирался сделать, и, скорее всего, сумеет довести задуманное до конца.

– Но почему вы говорите это мне? – спросил Марк единственное, что, на его взгляд, оставалось уточнить.

– Мы хотим, чтобы ты и твои солдаты ушли с нами, – ответил Сотэрик.

Трибун уставился на него в полном недоумении. Намдалени горячо продолжал, размахивая руками:

– Князь Томонд, пусть любовь Фоса будет с ним, очень обрадуется таким бойцам, как твои люди, он примет вас к себе на службу. У нас в Княжестве достаточно места для домов и земли для пашни. Твои солдаты получат землю, а ты сможешь стать графом, я не сомневаюсь в этом. Как тебе это нравится, а? Скаурус, великий граф Скаурус. Если ты будешь участвовать в военных походах, то это вполне возможно.

То, что Сотэрик решил пощекотать его самолюбие, оставило трибуна равнодушным. Он никогда не был тщеславен. Кроме того, будучи военачальником в Империи, он имел больше влияния, чем даст ему титул в Княжестве Намдален. Но впервые с того дня, как римлян забросило в этот мир, Марк почувствовал, что его прельщает возможность изменить Видессосу. Сейчас ему запросто предложили вещь, которую он считал для себя недостижимой – дом и собственное место под солнцем, место, которое будет принадлежать только ему. Одна мысль о возможности получить клочок земли казалась его солдатам чудом. Чтобы ушедшие в отставку ветераны могли получить обещанную им их командирами землю в Риме, вспыхивали гражданские войны.

– Дом и кусок земли…

– Да, чужестранец, у нас чудесная родина, – сказал сентиментальный Тургот, раскисший от воспоминаний о земле, по которой тосковал. – Сотеваг расположен на побережье, среди дубовых лесов и полей пшеницы, проса и ржи. Я провел там большую часть своей жизни. Я люблю кататься на лошади по высоким зеленым холмам, покрытым вереском и мхом, где пасутся стада овец. Небо там совсем другого цвета, не такое, как здесь, глубокое, синее. Можно подумать, что ты видишь сквозь него, такое оно прозрачное. В вышине поет ветер, и пахнет там вовсе не пылью и навозом…

Римлянин сидел погрузившись в воспоминания об утраченном навсегда Медиолане, о покрытых шапками снега Альпах, которые были видны из уютного крестьянского дома, о кисловатом италийском вине, о стране, где все, и он в том числе, говорили по-латыни, а не спотыкались на этом, все еще чужом для него языке…

Все четверо намдалени внимательно смотрели на него. Клосарт видел его колебания, но, по привычке не доверять никому, кроме своих соотечественников, неправильно истолковал молчание Марка. Переходя на островной диалект островитян, он сказал:

– Я же говорил, что мы не должны были звать его сюда. Посмотрите, он думает о том, продать ему нас или нет.

Клосарт не догадывался, что Скаурус знает этот язык, непонятный почти никому из видессиан, время, прожитое с Хелвис, не прошло даром. Трибун опустил глаза, вспыхнувшая было надежда потухла. Он и его легионеры были для намдалени такими же чужими, как и для видессиан.

Сотэрик, однако, знал Марка лучше, чем другие, и увидел, что трибун понял фразу его товарища. Пронзив Клосарта яростным взглядом, он извинился перед Скаурусом как можно сердечнее.

– Мы знаем, чего ты стоишь, – подтвердил Аптранд. – Иначе ты не был бы здесь.

Скаурус кивнул, благодарный ему за эти слова. Одобрение такого солдата было похвалой, стоившей многого.

– Я передам моим людям ваше приглашение, – ответил он.

На каменном лице Клосарта отразилось недоверие, но трибун говорил вполне искренне. Не было смысла скрывать от легионеров предложение намдалени или запирать их в лагере и убивать любого островитянина, подошедшего к ним на двадцать шагов… Лучше опережать события, не давая им опередить тебя.

Когда трибун вышел из палатки своего шурина, Файярда поблизости не было видно. Где-то рядом, громко стуча, перекатывались кости, и намдалени, без сомнения, решил, что Скаурус хорошо знает дорогу к своему лагерю. Шагая к римскому лагерю, трибун испытывал сильное головокружение. Его переполняли мысли. Первое чувство, охватившее его после предложения Сотэрика, оставалось неизменным: после быстрого роста влияния римлян в Видессосе, после двух лет жизни в Империи стать графом в Княжестве казалось ничтожным уделом – нечто вроде большого волка в маленькой стае. Он не рвался покидать Империю. Казды были врагами, с которыми необходимо продолжать войну после того, как они победят Сфранцезов, – если только им удастся победить. С другой стороны, думая об интересах римлян в этом мире, Марк признавал, что жизнь в Намдалене была вполне привлекательной. Он сомневался, что его солдатам когда-либо по доброй воле дадут землю в Империи. В Риме ревнивый Сенат крепкой рукой держал италийские земли. В Империи земля была сосредоточена в руках знати, а немногочисленные маленькие усадьбы были до предела обложены налогами. Земля, конечно же, привлечет его солдат.

Было и еще одно обстоятельство. Хелвис, несомненно, бросит его, если он скажет Сотэрику «нет», а он совсем не хотел разрыва. Что-то еще было между ними, горело и не могло потухнуть. И у них был сын… Почему все на свете должно быть таким запутанным?

Гай Филипп ждал его у северных ворот лагеря, нервно расхаживая взад и вперед. Его резкое, ироничное лицо разгладилось, когда он увидел приближающегося Скауруса.

– Давно пора было тебе явиться, – сказал он. – Еще час, и я отправился бы за тобой сам. И привел бы с собой друзей.

– В этом не было необходимости, – ответил Марк. – Но нам нужно поговорить. Найди Глабрио, Горгидаса и приходи сюда, мы выйдем за палисад. Возьми еще кельта, ладно? Его это тоже касается.

– Виридовикса? Ты уверен, что хочешь говорить с ним, а не драться? – хмыкнул Гай Филипп, но поспешил выполнить поручение.

Марк увидел, что римляне провожают его глазами, они знали, что произошло нечто важное. Черт бы побрал Сотэрика с его детскими театральными эффектами, подумал трибун.

Через несколько минут люди, чье мнение он уважал, собрались вместе, и на лицах их читалось любопытство. Они вышли из лагеря и скрылись в темноте, разговаривая о незначительных вещах и тщетно пытаясь всем своим видом убедить легионеров, что встретились совершенно случайно и ничего серьезного обсуждать не намерены. За пределами слышимости часовых Скаурус отбросил камуфляж и в двух словах объяснил, что произошло.

Друзья долго молчали, обдумывая услышанное. Марк проделал эту работу по дороге в римский лагерь.

– Если вы хотите знать мое мнение, то я скажу «нет». Я ничего не имею против намдалени, они храбрые парни и хорошие собутыльники, но я не собираюсь провести остаток своих дней среди варваров, – первым нарушил тишину Гай Филипп.

У старшего центуриона в большей мере было развито чувство превосходства, которое римляне испытывали ко всем другим народам, за исключением, пожалуй, эллинов. В этом мире стандартом, на который равнялись все остальные страны, был Видессос, и центурион почитал себя неотделимым от Империи, забывая, однако, при этом, что сами имперцы считали его таким же варваром, как и намдалени.

Горгидас отлично понимал это, но его выбор был таким же:

– Я покинул Элладу и променял ее на Рим много лет назад, потому что знал – моя родина уходит в прошлое, а Рим движется вперед. Неужели я изменю этому принципу сейчас? Думаю, нет. Здесь мое место, и здесь я останусь жить. Я хотел бы научиться тут очень многому, тому, чего народ Княжества. еще не знает.

Что касается Виридовикса и Глабрио, то они ответили не так быстро.

– М-да, ты задал нам нелегкий выбор, милый Скаурус, да к тому же двое из нас против, – сказал кельт. – Я всегда легче лажу с намдалени, чем с этими скользкими заносчивыми имперцами. Никогда не знаешь, что у них в голове, и, боюсь, в один прекрасный день я могу обнаружить у себя между ребер кинжал наемного бандита только потому, что буду одет не по моде. Пожалуй, я за островитян.

Остался Квинт Глабрио, и судя по выражению страдания, появившемуся на его лице, выбор ему сделать было труднее всех.

– Я тоже иду в Намдален, – сказал он наконец.

Горгидас судорожно втянул ноздрями воздух. Лицо Глабрио стало еще более несчастным, и он продолжал:

– Я делаю это только ради земли. Я пошел на службу в легион только потому, что это давало мне единственную надежду когда-нибудь получить землю. Это шанс стать самим собой, а не батрачить всю жизнь за гроши на хозяина. Без земли у тебя нет ничего, земля – это главное.

– Земля сделает тебя еще большим рабом, чем хозяин, – возразил Гай Филипп. – Я присоединился к орлам, чтобы не умереть с голоду на несчастном клочке, где я родился. И ты хочешь ходить за задницей быка от рассвета до заката, парень? Ты, должно быть, спятил.

Но Глабрио упрямо качнул головой: земля была его мечтой – и мечта эта оказалась более сильной, чем нить, соединяющая его с Горгидасом. Грек в эту минуту был похож на солдата, который силится скрыть боль, причиняемую ему раной. Он ни словом не возразил своему товарищу, хотя глаза у него и сделались умоляющими. И снова Марк восхитился греком, подумав о его страхах и сомнениях, о том, как они повлияют на принятое им решение.

Центурионы были слишком дисциплинированны, а Горгидас слишком вежлив, чтобы задать явно напрашивающийся вопрос, но Виридовикс спросил, как всегда, прямо:

– А что же собираешься делать ты, дорогой друг?

Скаурус надеялся, что в ответах его друзей будет какое-то единодушие, но они оказались такими же противоречивыми, как и его душа. Он долго молчал, чувствуя, что склоняется то на одну, то на другую сторону, и наконец сказал:

– После того как штурм закончился неудачей, я не думаю, что у Гавраса есть реальная возможность захватить город, а без столицы он проиграет войну с Ортайясом. Скорее всего, я отправляюсь в Намдален. Под властью Сфранцезов Империя рухнет. Но я в любом случае не буду им служить. Даже казды, по-моему, лучше, потому что не прячут своего лица под маской.

Приняв такое решение, трибун был далеко не уверен в своей правоте и потом, заканчивая свою речь, сказал:

– Я не буду никому приказывать. Пусть каждый решает этот вопрос сам. Гай, мой друг, мой учитель, я знаю, что ты будешь поступать честно и по-человечески с теми солдатами, которые последуют за тобой.

Они крепко обнялись, и Марк поразился, увидев слезы на глазах ветерана.

– Мужчина поступает так, как считает нужным, – сказал Гай Филипп. – Много лет назад, когда я был совсем молодым, я воевал на стороне Мария, в то время как мой ближайший друг сражался за Суллу. Пока длилась гражданская война, я готов был убить его, если бы смог. Но спустя несколько лет после окончания войны мы случайно встретились в таверне и, как прежде, пили вино до упаду. Пусть так будет и у нас с тобой когда-нибудь.

– Пусть будет так, – шепнул Марк, чувствуя слезы на своем лице.

Виридовикс тоже обнял Гая Филиппа:

– Пусть меня съедят вороны, если я не буду скучать без тебя, толстокожий суслик!

– Мне тоже будет не хватать тебя, большой дикарь!

Привыкшие держать все чувства при себе, Горгидас и Квинт Глабрио обменялись взглядами, тяжело вздохнули, но не сказали ни слова.

– Нет смысла говорить о нашем решении солдатам, иначе весь лагерь загудит, как потревоженный улей, – решил Марк. – Утром, после завтрака, они все узнают. Это хорошее время для раздумий, пусть они делают свой выбор, а мы до тех пор помолчим.

Все четверо согласно кивнули.

Они медленно возвратились в лагерь, каждый знал, что скоро расстанется надолго с друзьями, и был погружен в свою думу. Дикие крики, доносившиеся из-за городских стен, вторгались в их мысли. Вопли в городе производят такое впечатление, что за стенами кипит бунт, а не празднество, горько подумал трибун и мысленно проклял Сфранцезов за то решение, которое вынужден был принять.

Часовые провожали своих офицеров взглядами, солдаты таращились на них, когда те проходили мимо.

– Черт бы тебя побрал! – рявкнул на одного из них Виридовикс. – У меня еще не отросла вторая голова и красных перьев на роже не появилось, так что нечего пялиться, как на чудище!

Вспышка кельта оказалась в этот раз весьма кстати – легионеры вернулись к ужину, разговорам и игре в кости.

– Я вас покину, мне нужно еще помочь раненым, хотя методы мои грубы и несовершенны, – сказал Горгидас.

К большому своему неудовольствию, он все еще лечил раны и болезни настойками и мазями, шинами для переломов и повязками. Нейпос уверял, что у грека есть все необходимые качества, чтобы выучиться видессианскому искусству исцеления, но пока что усилия врача были бесплодны. Скаурус подозревал, что это было одной из причин, побудившей его остаться в Видессосе.

Квинт Глабрио последовал за врачом и сказал ему что-то так тихо, что Скаурус не смог расслышать слов, но увидел, как грек утвердительно склонил голову.

Кто-то вытащил бурдюк с вином. Виридовикс потянул носом и двинулся вперед, притянутый пряным запахом так же верно, как железный гвоздь магнитом.

Хелвис спала, когда трибун скользнул в палатку. Он коснулся ее щеки, жена шевельнулась, потом медленно, чтобы не разбудить Мальрика и Дости, поднялась с постели.

– Уже поздно, – сказала она, протирая глаза. – Что тебе нужно, Марк?

Скаурус коротко рассказал Хелвис о плане ее брата. Она не произнесла ни слова, пока трибун говорил о встрече с намдалени, и, только когда он закончил, спросила:

– Что ты будешь делать?

Вопрос был задан безразличным голосом, но за сдержанностью Хелвис трибун легко угадал напряжение, с которым она ждала ответа.

– Я пойду с ними, – сказал Марк. Причины его поступка не имели сейчас значения. Даже в темноте он увидел, как широко раскрылись ее глаза.

– Ты пойдешь? Мы пойдем? – Хелвис неловко улыбнулась. Она ожидала отрицательного ответа и готова была взорваться. Затем, забыв о спящих детях, громко и счастливо рассмеялась, обвила руками шею Скауруса и поцеловала его в губы.

Радость ее не улучшила настроения Марка. Он все еще был подавлен принятым решением, и ее счастье только усилило сомнения, одолевавшие его. Сияющая Хелвис не замечала сумрачного настроения трибуна.

– Когда мы двинемся в путь? – спросила она, тут же со свойственной ей практичностью переходя к делу.

– Я полагаю, дня через три, – неохотно ответил Марк. Названный им срок делал грядущее событие болезненно реальным.

Мальрик проснулся и сердито сказал:

– Вы слишком много говорите. Я хочу спать.

Хелвис подхватила его и прижала к себе.

– Мы много говорим, потому что счастливы. Мы скоро поедем домой.

Слова ее ничего не сказали малышу, родившемуся в Видессосе и не представлявшему жизни вне походного лагеря.

– Как мы можем вернуться «домой»? – спросил он. – Ведь мы уже дома.

– Интересно, как ты объяснишь ему это противоречие? – улыбнулся трибун.

– Цыц, – сказала Хелвис, качая на руках сонного малыша. – Благодарение Фосу, он скоро узнает, что значит это слово на самом деле. И спасибо тебе, милый, за то, что ты дашь ему эту возможность. Я так люблю тебя за это.

Скаурус кивнул. Даже приняв решение, он все еще боролся с собой, и похвала показалась ему незаслуженной.

Рано утром трибуна разбудил шум. Он с трудом раскрыл слипающиеся глаза, выругался и резко вскочил с постели. Первой ему в голову пришла мысль, что солдаты узнали о его решении уходить в Намдален. Он быстро накинул плащ и вышел из палатки. Хаос в лагере легко мог превратиться в мятеж.

Вместо того чтобы стоять, как обычно, на утренней поверке перед своими палатками, легионеры, оживленно переговариваясь, сгрудились у западных ворот лагеря, вглядываясь вдаль и указывая куда-то вверх, за палисад. Солдаты стояли стеной, и трибуну понадобилось несколько минут, чтобы пробиться в передние ряды. Но даже оказавшись там, он все же не понял, что произошло, что так взбудоражило римлян. Кажется, ничего особенного не видно…

Кто-то тронул его за плечо. Глаза легионера светились от радости, а крепкое скуластое лицо расплылось в улыбке:

– Вот это зрелище! А? Любо-дорого поглядеть!

Марк прищурил глаза, пытаясь понять, что же он проглядел. Впереди высилась насыпь Туризина, за ней были видны фортификационные укрепления города, мощные и молчаливые, как всегда.

Молчаливые… Безлюдные! – сообразил наконец трибун. На удивление тихими и заброшенными казались высокие двойные стены города в первых лучах рассвета – на них не было ни одного защитника. Марк чувствовал, что лицо его расплывается в глупой улыбке, но поделать с этим ничего не мог. Ему показалось, что он глотнул хорошего вина.

– Всем в сторону! Дайте дорогу! – крикнул Скаурус, пробираясь к самому палисаду. Обычно он старался не злоупотреблять своими командирскими правами, но сейчас был особый случай. Прямо перед ним высились Серебряные ворота, укрепления, о которые разбивались все атаки его солдат. Теперь они были распахнуты настежь, а зашедшие под арку три человека с факелами в руках приплясывали от радости и возбуждения, махали руками, подзывая к себе легионеров. Их крики далеко разносились в свежем утреннем воздухе:

– Да здравствует Туризин Гаврас, Император Видессоса!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЯТЕЖ

8

Факельщики и обступившие их горожане казались трибуну самой пестрой толпой из всех, какие он когда-либо видел. Люди, одетые в длинные туники с широкими рукавами и плотно облегающие штаны, окрашенные во все цвета радуги, облепили ровные ряды римлян, взмахивая в знак приветствия дубинами, кинжалами и короткими мечами и завывал при этом во все горло:

– Гаврас – император! Выкопаем кости Ортайяса! Головы Сфранцезов – на колья Паламаса! Долой вшивых поклонников Скотоса!

Посмотрев вдоль стены, трибун увидел армию Туризина, взводами и ротами входившую в открытые ворота. Намдалени тоже снялись с лагеря и присоединились к остальным. Если Гаврас в конце концов оказался победителем, то отступать сейчас было бы глупо.

– Временная передышка, – сказал Гай Филипп, и Марк кивнул, чувствуя облегчение, омывшее его душу, как волна прохладного воздуха. Он возблагодарил свои смятенные чувства за то, что они не позволили ему объявить солдатам о своем решении сразу же: Никогда еще он не приходил к решению с такой неохотой и никогда не был так рад увидеть, что события перевернули все с ног на голову. Хелвис будет разочарована, но победа оплатила все долги. Она забудет об обещанном, сказал он сам себе.

Новости и слухи распространялись по городу с каждым шагом солдат и были самыми невероятными и фантастическими. Трибун услышал, например, что Ортайяс отказался от трона, укрылся в Великом Храме, удрал из города, был сброшен с престола восставшими, убит, разорван в клочья, так что даже дух его не найдет теперь покоя. Восстание оказалось удачным из-за. голодных бунтов, предательства среди соратников Сфранцеза, гнева горожан, вызванного грабежами и насилиями, чинимыми Отисом Ршавасом и его бандитами, великим бароном Драксом и каморами. Вождями восстания называли Ршаваса, Метрикеса Зигабеноса, которого Марк смутно помнил как помощника Нефона Комноса, принцессу Алипию, патриарха Бальзамона и вообще никого.

– Они знают о происходящем не больше, чем мы, – сказал Гай Филипп, в десятый раз выслушивая информацию, начисто опровергающую все предшествующие сведения, причем все сообщения делались с одинаково горячей верой в их истинность. – Уж лучше заткнуть уши шерстью и ничего не слышать.

Однако это было не совсем так. По крайней мере, в одном слухи сходились: хотя в основном Видессос вырвался из рук Сфранцезов, дворцовый комплекс все еще находился в их власти и там стояли преданные Варданесу части. В отличие от всего остального, услышанного Марком, это сообщение имело смысл. Многие дворцы и здания сами по себе были фортами и маленькими крепостями – отличное место для укрытия тех, кто потерпел поражение в других местах. Это и определило решение Скауруса.

Серебряные ворота открывали путь на Среднюю улицу, главную торговую магистраль столицы, которая вела прямо к дворцовому комплексу. Трибун приказал букинаторам:

– Трубите сигнал к быстрому маршу! – И, перекрывая звуки рогов и труб, крикнул: – Ну, а теперь – вперед, ребята! Мы достаточно долго ждали этого момента!

Легионеры радостно закричали, вступая на полированные каменные плиты мостовой. Они шли так быстро, что скоро оставили позади многих запыхавшихся бродяг, встречавших их у ворот. Трибун вспомнил, как в первый день прибытия римлян в столицу легионеры парадом проходили по Средней улице. Тогда они двигались медленно, а впереди шел герольд и кричал: «Дорогу храбрым римлянам, мужественным защитникам Империи!» Улица очищалась, как по волшебству. Сегодня же пешеходов никто не предупреждал, разве что стук подбитых гвоздями сапог – калига – по камням, и если Фос был с ними, они соображали, что нужно дать дорогу. С замешкавшимися не церемонились – солдаты были предоставлены сами себе, и не один прохожий уже был сбит с ног или отброшен в сторону.

Как и в первый день, тротуары были полны зевак, некоторые хотели хоть одним глазом посмотреть на солдат; для пресыщенных и избалованных горожан даже гражданская война была спектаклем. Крестьяне и торговцы, жрецы, студенты, уличные женщины и воры, толстые купцы и просящие подаяние нищие – все они высыпали на улицу, чтобы поглазеть на очередное представление. Кто-то радостно приветствовал солдат, другие посылали проклятия Сфранцезам, но большинство просто стояли и молча наблюдали за легионерами, радуясь новому развлечению, которое подарило им утро.

Марк увидел, как какая-то старуха пальцем указала на легионеров и хрипло завизжала:

– Это «игроки», они пришли грабить Видессос!

Она говорила на городском сленге: «игроками» в Видессосе называли намдалени – даже ругаясь, видессиане не забывали о боге. Черт бы побрал глупую бабу, подумал Скаурус. Но главарь уличных шаек, широкоплечий, похожий на медведя Арсабер, все еще бежал рядом с легионерами. Он пришел к ним на выручку.

– Заткнись, старая сука! – заревел он. – Это не «игроки», это наши старые друзья – ринляне, так что не трогай их, слышишь?

Он повернулся к трибуну и оскалился в улыбке, показав все свои гнилые зубы.

– Вы, ринляне, хорошие парни. Я помню, как прошлым летом вы усмиряли бунт и, похоже, не слишком наслаждались своей властью.

Он говорил о грабежах и бунтах со знанием дела, как эксперт, обсуждающий букет нового сорта вина. Благодаря идиоту-герольду, который неправильно произнес название новой воинской части, почти все в городе все еще называли их «РИНЛЯНЕ». Но Марк полагал, что сейчас не время исправлять ошибку Арсабера.

– Спасибо за помощь, – коротко сказал он.

Площадь Ставракиоса – район ремесленников, где уже громко стучали молотки и зубила, площадь Быка, где в зданиях из красного гранита находились архивы и располагалась тюрьма, больше десятка храмов Фоса – все это промелькнуло перед глазами легионеров, бегущих ко дворцу. Затем Средняя улица влилась в форум Паламас, самую большую площадь города. Скаурус бросил беглый взгляд на Майлстоун, колонну из красного гранита, такого же, какой был использован и при строительстве императорских покоев. У ее основания торчали десять кольев, на которых, словно жуткие плоды, красовались человеческие головы. Почти все они были отрублены недавно, но производимого ими ужаса оказалось недостаточно для того, чтобы удержать Сфранцезов на престоле.

Лотки на рыночной площади были открыты, но блокада Туризина нанесла торговцам большой урон. Булочникам, продавцам вина, масла и мяса нечего было предложить своим покупателям – все, что еще оставалось, было собрано и упрятано на склады чиновниками Ортайяса. Зато, по иронии судьбы, в городе во время осады процветала торговля дорогими товарами, золотыми и серебряными украшениями. Драгоценные камни, редкие лекарства, амулеты, шелк и шитая золотом ткань легко находили покупателей. Внезапное появление на площади Паламас тысячи вооруженных солдат испугало торговцев, и они, торопливо рассовав добро по карманам, бросились бежать, в панике опрокидывая лотки.

– Нет, вы только посмотрите, сколько добра уплывает! – с завистью сказал Виридовикс.

– Заткнись! – рявкнул Гай Филипп. – У моих парней и без того каша в голове! Не добавляй туда свои идеи!

Виноградная трость центуриона треснула по плечу легионера, который ступил было в сторону.

– Ты куда это собрался, Патеркул? Нам совсем в другую сторону! И кроме того, дурак, во дворце добычи куда больше!

Эти слова заставили солдат загудеть в предвкушении трофеев.

Они прошли мимо громадного овального амфитеатра, расположенного в южной части площади Паламас, и очутились в дворцовом квартале. Изящные строения утопали в зелени чудесных садов и парков. Красиво подстриженные газоны и клумбы ярких цветов были насажены перед каждым дворцом.

Внезапно один из легионеров выругался и, выронив щит, схватился за плечо. Высоко на кипарисе сидел лучник. С довольной ухмылкой он положил на тетиву новую стрелу, однако торжество его длилось недолго. Двойной топор Зеприна Красного был создан для того, чтобы крушить головы, а не деревья, но могучий халога доказал, что при случае может быть неплохим дровосеком. Топор вгрызался в древесину, щепки летели под мощными ударами во все стороны. Кипарис, качнувшись, повалился на землю. Лучник в ужасе закричал и тут же умолк, придавленный рухнувшим деревом.

– Садовники разозлятся, – заметил Зеприн Красный. Старый ветеран императорской гвардии считал дворец своим домом и искренне сожалел о разрушении, которое причинил. Жалости к погибшему врагу он не испытывал.

– Даже и не думай об этом, милый мой халога, – отозвался Виридовикс. – Им будет не до этого.

Он махнул рукой, указывая на сломанные скамьи, бревна и флагштоки, составлявшие баррикаду, которая преграждала им путь. За баррикадой виднелись шлемы солдат, а перед ней, отмечая самую дальнюю точку, до которой докатилось восстание, лежали тела горожан. Наскоро сделанное укрепление было достаточно надежным, чтобы удержать мятежную толпу, но не солдат Скауруса. К тому же, внимательно оглядев баррикаду, Марк отметил, что защитников не так уж много.

– Становись в цепь! – скомандовал он.

Солдаты рассеялись по газону, разрывая подбитыми гвоздями калига мягкий дерн. Марк встретился глазами с Гаем Филиппом, и они кивнули друг другу.

– Вперед! – крикнул трибун, и римляне затопили баррикаду.

Навстречу им было выпущено несколько стрел, но это не могло остановить атакующих. С криками: «Гаврас!», «Туризин!» они перемахнули через укрепление высотой по грудь человека. Некоторые противники римлян остались оборонять обломки баррикады, но большинство защитников, видя, что численный перевес на стороне легионеров, бежали с поля боя.

– Не подходите к ним слишком близко! Пусть себе бегут! – заорал Гай Филипп по-латыни. чтобы враги не могли его понять. – Они покажут нам, где прячутся их друзья!

Это была настоящая проверка дисциплинированности римлян, так как враги кричали не только «Сфранцезы!» и «Ортайяс!», но также и «Ршавас!». Старший центурион старался удержать солдат от мести, которую подогревали пыл боя и это ненавистное имя.

Точный и вовремя отданный приказ Гая Филиппа принес свои плоды незамедлительно. Враг отступил не в казармы, куда, как ожидал Скаурус, побегут люди Сфранцеза, а через церемониальные здания дворцового комплекса к Палате Девятнадцати Диванов, в Тронный Зал, который располагался рядом с Великим Храмом, самым великолепным храмом Фоса в городе.

В Палате Девятнадцати Диванов стены были облицованы зеленым мрамором, а двери обиты позолоченной бронзой и могли выдержать даже удар тарана. Однако использовать Палату в качестве форта не имело смысла – в него легко было проникнуть через дюжину низких широких окон.

Марку оставалось лишь пожалеть, что то же самое нельзя сказать о Тронном зале. Не слишком большое помещение это взять штурмом было непросто. Два выступающих крыла здания делали его почти квадратным. На остроконечном шпиле засели лучники, другие стрелки застыли в поисках удобной мишени возле окон. Узкие и немногочисленные окна эти, прорезанные в толстых стенах, сложенных из золотистого песчаника, помещались высоко над землей и свидетельствовали о том, что, создавая здание, архитектор не исключал возможности использовать его как цитадель.

– Зеприн! – позвал Скаурус, и халога с огромным топором в сильных руках тут же возник около трибуна. – Ты уже неплохо поработал дровосеком. Не вырубишь ли мне теперь пару деревьев для тарана?

– Тараны для Великих ворот? – В голосе Зеприна Красного прозвучал ужас.

– Я знаю, эти ворота сами по себе – сокровище, – терпеливо сказал Марк. – Но ты ведь не думаешь, что ублюдки Сфранцезов выйдут отсюда по доброй воле?

Халога поколебался с минуту, а потом вздохнул и пожал плечами.

– Ты прав. Иногда приходится делать вещи, которые тебе совсем не по душе.

Бугристые мышцы его напряглись под кольчугой, и он атаковал толстые ели с такой злостью, что всем и каждому было ясно – вся эта затея ему совершенно не нравится. Как только деревья упали, римляне стали обрубать сучья и ветки, готовя тараны.

– Отлично, а теперь – вперед! – скомандовал Гай Филипп.

Солдаты поволокли свою тяжелую ношу к Великим воротам. Самодельные тараны не имели, конечно, никаких защитных устройств, и Марк мог надеяться только на то, что у врагов, пойманных в ловушку и засевших в Тронном зале, не было времени принести на крышу ничего более существенного, чем луки и стрелы.

Команда с таранами подошла к самим воротам, прикрываемая лишь поднятыми щитами своих товарищей. Ворота застонали от удара, словно были живыми. Бревна скользнули в руках римлян. Отскочив в сторону, чтобы тараны не придавили их, люди попадали на землю. Неловко поднялись на ноги, опять взялись за тараны и приготовились ко второму удару. Между тем легионеры, не вошедшие в команды таранов, прикончили несколько дюжин врагов, не успевших удрать в глубину Тронного зала. Во дворе здания остались одни римляне. Ярость легионеров была столь велика, что никто из людей Ршаваса не просил пощады.

Уголком глаза Марк заметил, что верхние этажи дворца послов переполнены людьми, внимательно наблюдающими за боем. У трибуна было несколько друзей среди иноземных послов, и он надеялся, что сейчас они в безопасности, хотя и получили возможность наблюдать за развитием видессианской политики с расстояния куда более близкого, чем им бы того хотелось.

Лучники Ршаваса по-прежнему посылали в легионеров стрелу за стрелой, причем один из них – наиболее меткий – стрелял не переставая. Вдруг он вздрогнул, скользнул по огненно-красной черепице и рухнул на землю, с большой высоты пронзенный стрелой. Расстояние и угол, под которым была пущена в него стрела, делали этот выстрел почти невероятным..

– Великолепный выстрел! – крикнул Марк, оглядываясь по сторонам и пытаясь отыскать глазами удивительного стрелка. Он заметил, что Виридовикс одобрительно хлопает по спине худого, похожего на подростка, мужчину. Это был Ариг, сын Аргуна, посол Аршаума при дворе Императора видессиан. Его кочевники предки жили в степях к западу от Камора, и он всегда носил с собой короткий, укрепленный гнутым рогом лук. Горький опыт боев с каздами научил Скауруса бояться этого оружия. Он знал, как далеко и точно могут посылать свои стрелы эти луки. Мертвый бандит служил тому еще одним подтверждением.

– Разве не славный малыш? – весело крикнул Виридовикс, радостно хлопая Арига по плечам. Могучий краснощекий кельт и невысокий кочевник с тонким лицом и черными волосами составляли странную пару, но во время пребывания римлян в столице они постоянно проводили время вместе. Каждый из них смотрел на жизнь простым и яростным взглядом варвара, и это особенно нравилось им друг в друге, когда вокруг плелись интриги и кипела, бурлила многосложная столичная жизнь.

Раздумье трибуна было прервано диким криком, донесшимся из-за дверей Тронного зала. Кричала женщина, и кричала не просто от боли. В ее крике было столько ужаса, что волосы на голове у Марка встали дыбом.

На миг римляне и их отчаянно сопротивлявшиеся противники остановились как замороженные. Первой мыслью Марка после того, как он пришел в себя, была мысль об Алипии Гавре – она вполне могла находиться в осажденном здании. И если это кричала она…

– Быстрее, черт бы вас побрал! – заорал он и сунул меч в ножны, собираясь помочь замешкавшимся у ворот легионерам.

Команды таранов не нужно было подгонять – крик женщины словно прибавил людям сил. Они бросились вперед, и Великие ворота загудели, как большой колокол. Задыхаясь, Скаурус упал, оцарапав до крови колени и локти. У него было такое чувство, что сквозь ворота пронесли не бревно, а его самого. Он вскочил на ноги и вернулся к тарану, не заметив, что камень величиной с кулак обрушился на то место, где он только что лежал.

Удары повторялись снова и снова. Жестокая кора бревен до крови рассадила самые твердые и мозолистые ладони. В высоту ворота превышали два человеческих роста, и казалось, ничто не в состоянии пробить толстые доски, из которых они были сделаны. Но это только казалось. Удар. Еще один. Ворота стали подаваться и через несколько минут наклонились, потом повисли, как пьяные, на толстом поперечном брусе.

Рядом зазвенел чистый голос Квинта Глабрио:

– Еще раз! Еще!

С громким треском брус раскололся надвое. Ворота распахнулись настежь, как будто их открыли изнутри. С радостными криками римляне бросились вперед. Навстречу им злыми пчелами полетели стрелы, их встретил град дротиков и копий, но Скаурус, ожидая этого, послал вперед щитоносцев, которые прикрывали команды таранов. У пробитых ворот началась дикая, яростная схватка. Сражающиеся не знали пощады. Пролом был слишком маленьким, это не давало римлянам возможности атаковать всеми своими силами, а бандиты Ршаваса дрались с отчаянием людей, которым уже нечего терять. И все же лучше обученные и вооруженные легионеры шаг за шагом теснили врагов от двери во внутреннюю часть здания.

Минуя Великие ворота, Марк почувствовал ту же горечь, что и Зеприн Красный, которому так не по душе было бить тараном по этому чуду искусства. Рельефные изображения, украшавшие створки ворот, были исключительно тонкой работы. Здесь можно было видеть бесконечную хронику побед императора Ставракиоса – завоевание королевства Агдер, расположенного далеко на северо-востоке, которое произошло примерно тысячу сто лет тому назад.

Одна картина изображала императорские войска, ведущие на веревках рабов; на лицах пленниц, идущих с опущенными головами, застыло выражение отчаяния и печали. Немного выше мастер изобразил дорогу над крутым обрывом; запряженный мул оступился на крутом склоне и едва не рухнул в пропасть. Тут же во всех деталях можно было видеть картину боя – Ставракиос ведет войско на халога. И над всем барельефом распростер руки Фос, явивший победное Чудо, заключавшееся в том, что в середине зимы горячее солнце растопило лед на реке и варвары попали в ловушку – им некуда было отступать. Видессианский Бог стоял во всем своем великолепии, глядя сверху вниз на избранный им народ.

Но Агдер был потерян для Империи вот уже восемьсот лет, и теперь рельефы, запечатлевшие его падение, сами стали жертвой войны. Тараны сплющили горы, равнодушно и грубо смяли лица и тела. Бронзовое ухо валялось в траве у ног трибуна. Ничто не могло быть вечным и неизменным, сказал он сам себе, но это не слишком утешило его.

Он отбил удар одного из солдат Ршаваса и вонзил меч в его грудь там, где кольчуга бандита была порвана. Противник Скауруса застонал, метнулся в сторону и оттого рана его стала еще глубже. Скаурус вырвал из рук умирающего щит, чтобы заменить скутум, оставленный им во дворе.

Глазам Марка потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к легкому полумраку, царившему внутри помещения. Он ожидал увидеть у дверей Отиса Ршаваса, но его не было – неужели негодяй, предводитель людей Ортайяса, сбежал? Нет, он стоял в центре комнаты у треножника с бурлящим варевом, распространявшим странный запах. Под треножником горел небольшой костер, разложенный прямо на полу красного полированного дерева. Сам этот грубый костер в императорском доме казался уже чем-то кощунственным. Несколько солдат жались вокруг треножника, пытаясь окунуть рукава своих туник в бурлящее варево. Рядом лежал труп обнаженной женщины. Символы друидов на мече трибуна загорелись в тусклом свете, но он и без того знал, что имеет дело с колдовством.

Битва эта не была тем классическим сражением, в котором так сильны легионеры и которое было предметом гордости Гая Филиппа. Бросившись через Великие ворота, римляне смешали ряды, и теперь в Тронном зале кипели яростные стычки, один на один, трое против двоих. Люди убивали друг друга на всем пространстве длинного узкого помещения, украшенного базальтовыми колоннами винного цвета. Полосы шитой золотом материи падали со стен, окутывая сражающихся драгоценной паутиной.

Марк пробивался к Ршавасу. Он двигался осторожно, ноги не чувствовали надежной опоры, как на траве; ему казалось, что он идет по льду. Когда один из солдат Ршаваса прыгнул на него, оба они тяжело рухнули на пол. Бандит был так близко, что Скаурус ощущал страх своего врага. Он не мог ударить его мечом, так как галльский клинок был слишком длинным. Марк несколько раз стукнул врага рукоятью, пока тот наконец не ослабил объятия и не упал на пол без сознания. Трибун поднялся на ноги.

Снаружи доносился глухой шум – солдаты Туризина выбрались наконец из лабиринта видессианских улиц и шли ко дворцу. Но у Скауруса не было времени встречать их. Всем своим могучим телом, подобно каменной статуе, навис над ним Отис Ршавас. В закрытом шлеме и кольчужных сапогах, он напоминал башню из железа Большинство видессиан воевали конными и поэтому предпочитали сабли, но Ршавас сражался широким длинным мечом. Громадный рост и могучие руки бандита делали этот меч весьма опасным оружием, и даже высокий Скаурус, чтобы избежать удара, подался назад.

– Какая жалость, что ты уже отскоблил свою рожу! – прошипел Ршавас голосом, полным яда. – Ты лишаешь меня наслаждения побрить твой труп перед похоронами.

Трибун не ответил. Он знал, что целью этой издевки было отвлечь его, а трибун не хотел ошибаться. Клинки столкнулись с громким лязгом. Как уже заметил Марк, Отис Ршавас был столь же силен, сколь и опытен. Стремительная атака его заставила римлянина отступить. Все, что мог сделать сейчас Скаурус, – это отражать град обрушившихся на него ударов. После потери римского скутума он защищался маленьким видессианским щитом, который быстро стал крошиться и вскоре превратился в простой кусок дерева. Но несмотря на всю мощь предводителя бандитов, люди его медленно отходили назад под напором римлян. Они сражались так, как обычно дерутся разбойники, – яростно, но без всякого порядка. Хотя манипулы и не шли развернутым строем, долгая тренировка приучила легионеров чувствовать себя единым отрядом. Как удав, обвивающийся вокруг своей жертвы смертоносными кольцами, они теснили врага, шаг за шагом продвигаясь вперед.

Заставляя Марка пятиться все дальше и дальше, Ршавас постепенно оказался в одиночестве, в то время как Виридовикс с дюжиной римлян бросился на помощь трибуну. Лишенный своей добычи, Ршавас грязно выругался. Ему пришлось отступать, пока он не оказался среди немногочисленных защитников Зала, столпившихся у котла, который все еще кипел, выбрасывая клубы пара. Даже сквозь дым горящих поленьев Марк уловил сладкий тошнотворный запах, исходящий от треножника. Около десятка солдат Ршаваса опустили рукава туник в кипящее варево. Но не только солдаты делали это. Один из рукавов, касавшихся бурлящей жидкости, был фиолетового света, дорогую ткань украшало серебряное и золотое шитье.

– Варданес! – крикнул трибун, и старший Сфранцез вздрогнул, словно от укола иглы.

Скаурус всегда видел дядю Ортайяса с маской спокойствия или притворного дружелюбия на лице, с маской, отражающей то, что Севастос считал нужным показать людям. Но теперь на его лице появилось виноватое выражение человека, которого не только загнали в угол, но и уличили в чем-то крайне постыдном.

Битва продолжалась. Некоторые бандиты Ршаваса каким-то чудом оставались в живых, будучи, казалось бы, уже смертельно ранеными.

– Падай же, ублюдок, падай! – услышал Марк рычание Гая Филиппа.

Вслед за этими словами последовал стремительный удар меча. Клинок вошел в тело врага, но противник старшего центуриона только ухмыльнулся. Скаурус заметил желтоватое пятно на рукаве бандита. Разбойник в свою очередь неуклюже рубанул центуриона мечом. Ветеран с легкостью отразил этот неловкий выпад щитом, но сомнение мелькнуло в его глазах: как же можно победить врага, если он не боится стали? Те же мысли начали появляться и на лицах других римских солдат.

Уверовав в свою неуязвимость, враги явно осмелели и стали подходить ближе. Не опасаясь за свою жизнь, они принимали на себя десятки страшнейших ударов, чтобы выждать и нанести один – смертельный. Бандиты осыпали легионеров злыми насмешками, подобно мальчишкам, которые потешаются над диким псом, сидящим в клетке за прочными решетками. Несколько человек упали под их ударами убитыми или ранеными. Продвижение римлян замедлилось.

Издевательски улыбаясь, высокий видессианин с узким шакальим лицом подступил к Виридовиксу. Головорез держал свой меч обеими руками – зачем ему щит? Великан-кельт уклонился в сторону, уходя от удара, и тут же пружинисто выпрямился. Меч-близнец меча Скауруса пропел в воздухе победную песню. Клинок, на котором символы друидов горели золотым огнем, вошел в плоть врага и перерубил кость. Прежде чем выражение ужаса успело появиться на лице негодяя, голова его слетела с плеч и с мягким стуком упала на пол. Тяжело рухнуло безголовое тело, руки и ноги дернулись и застыли. Победный вой Виридовикса огласил зал. Он прыгнул вперед и еще один бандит с мокрым рукавом туники осел, обхватив руками распоротый живот, откуда вываливались внутренности. Меч кельта ударил так точно, словно хозяин его был ученым-анатомом.

Марк тоже принялся охотиться за солдатами с испачканными рукавами, сообразив, что и на этот раз его добрый галльский меч послужит хорошей защитой от колдовства. Как и Виридовикс, он убил своего первого противника до нелепости легко. Не зная, с каким оружием он столкнулся, бандит не защищался. Он широко раскрыл рот, когда меч трибуна пронзил его насквозь, попытался вздохнуть и зашелся в кашле, выхаркивая сгустки крови.

– Лжец! – прошептал он, падая на пол и не сводя глаз со своего предводителя.

Солдаты Ршаваса заколебались, их вновь обретенная уверенность в себе пропала при виде нелепой гибели товарищей. Смятение негодяев еще больше усилилось, когда Арсабер, могучий великан-бродяга, следовавший за римлянами, подняв тяжелый деревянный брус, взмахнул им, как дубиной, и нанес страшный удар, от которого противник его рухнул на пол с размозженным черепом. Гай Филипп ученым не был, но во время битвы не упускал ни одной мелочи.

– Им не причиняет вреда только железо! – крикнул он легионерам, выхватил у солдата пилу и повернул его тыльной стороной к противнику. Старший центурион радостно заорал, когда удар древком копья отбросил назад одного из воинов Ршаваса и заставил негодяя выпустить меч из ослабевших пальцев.

Человек этот живым уже не встанет, подумал Марк, старший центурион вложил в свой удар весь страх, все свое негодование на чародейство.

– Не поддавайтесь, не отступайте, трусливые зайцы! – взревел Ршавас, а густой баритон Варданеса добавил:

– Стоять крепко! Стоять насмерть!

Крики их, однако, утонули в реке страха, захлестнувшей защитников здания – меч и копье не могли удержать атакующих римлян, а теперь бессильным оказалось и колдовство.

Отчаянная группа мародеров, человек шесть-семь, пробилась сквозь ряды легионеров и бросилась к Великим воротам в надежде спастись. Марк услышал вопли боли – они столкнулись с солдатами Туризина, идущими на помощь римлянам.

С яростью, рожденной отчаянием, бандиты прыгали из окон, цепляясь за полосы материи. Другие пытались сдаться, но далеко не все солдаты Скауруса брали пленных. Квинт Глабрио удержал римлянина, желавшего прикончить сдавшегося врага, но младший центурион не мог быть везде одновременно.

Отис Ршавас рубил бросившегося на него видессианина, затем еще одного, подавая пример своим воинам и доказывая своей стойкостью, что не все еще потеряно. Но даже самые отчаянные головорезы не могли остановить римлян и вынуждены были отступить к императорскому трону.

Солдат Ршаваса, с которым столкнулся Марк, был ловок и быстр, как нападающая змея. Нанеся Скаурусу две легкие раны, он неожиданным выпадом чуть не поразил его в глаз. Но тут каблуки нападавшего скользнули в луже крови – это была кровь служанки, убитой его господином. Прежде чем бандит успел подняться, Скаурус перерубил ему горло. Убитый рухнул на тело несчастной девушки.

Пробираясь вперед, трибун бросил взгляд на железный котел, который Ршавас защищал с таксой упорством, и в ужасе отшатнулся В кипящей грязной воде плавало тело ребенка. Его мягкая плоть уже стала отделяться от костей Нет, поправил себя Скаурус, это был еще не совсем ребенок – крохотное тельце могло уместиться на его ладони. Глаза трибуна обратились к служанке с распоротым животом, и он снова, словно бы не веря, уставился на котел. Тошнота подступила к горлу. Он сплюнул и глотнул вина из фляги. В эту минуту Марку хотелось только одного – забыть то, что ему довелось сейчас увидеть.

Тело сваренного в котле неродившегося ребенка убедило его в том, что бывают, в конце концов, вещи и похуже, чем смерть и надругательства, которые постигли Дукицеза. Он вдруг почувствовал, что понимает веру Видессоса, потому что в лице Отиса Ршаваса сам Скотос шел по земле. Эта мысль навела его на другую, и внезапно к нему пришла жуткая уверенность.

– Ршавас! – крикнул он, и это имя было таким горьким и отвратительным, что трибун вновь ощутил приступ тошноты. Затем он расшифровал слово – анаграмму, эту чудовищную шутку, и крикнул еще раз:

– Авшар !

В Тронном зале все замерло, и удары, которые собирались нанести друг другу противники, остались ненанесенными. Имя Отиса Ршаваса произносилось с ненавистью, но имя князя-колдуна Казда замораживало ужасом сердца видессиан вот уже целое поколение. Марк увидел, как румяные щеки Варданеса Сфранцеза, стоявшего среди солдат Авшара, вдруг побелели, когда тот понял, что его власть поддерживал самый страшный враг Империи.

Их разделяло всего десять метров, и Ршавас – нет, Авшар – наклонил голову в знак одобрения догадливости трибуна.

– Отлично, – хмыкнул он, и Скаурус поразился, как же он сразу не узнал этот тяжелый голос. – У тебя в голове больше мозгов, чем у этих псов. Но вряд ли тебе это поможет.

После мгновения ужаса легионеры бросились на врагов, с удвоенной яростью атакуя того, кто называл себя Отисом Ршавасом. Солдаты, окружающие его, десятками бросали свои щиты в знак того, что они сдаются. Ршавас был вожаком бандитов: грабителей, насильников и убийц, и они следовали за ним в надежде на легкую добычу, но очень немногие из видессиан по доброй воле стали бы служить Авшару. Один из разбойников прыгнул сзади на своего предводителя, подбираясь к его горлу. Он уже занес для удара саблю, но Авшар, стремительный, как волк, извернулся, и его тяжелый меч разрубил шлем и голову нападающего.

– Собака и есть! – крикнул он. – И теперь он, как и подобает псу, лежит у моих ног. Есть ли еще желающие?

Солдаты в страхе отшатнулись. Осталась лишь горстка людей, сгрудившихся вокруг Авшара. Они все еще сражались за него – они бились бы за него с радостью, будь он даже самим Скотосом во плоти. Это были самые страшные люди в его отряде – и далеко не самые слабые. Почти у всех рукава были запачканы проклятым зельем – даже капли жалости или совести не осталось у этих людей, чтобы удержать их от прикосновения к ужасному котлу.

Варданес Сфранцез застыл в задумчивости, не зная, какое принять решение. Он не считал себя плохим, злым человеком, он был всего лишь практичен и Авшара боялся до ужаса. Но еще больше Севастос боялся сдаться на милость Скауруса, а значит, и Туризина Гавраса. Он слишком хорошо знал, какая участь ожидает проигравших гражданскую войну. Так же, как и Туризин, он знал, что сделал чересчур много для того, чтобы возвести на трон своего племянника, и уже одного этого было достаточно, чтобы победитель казнил побежденного.

Князь-колдун заметил его колебания и, как бичом, подхлестнул Варданеса к действию жесткими словами:

– Вперед, червяк, ты что же думаешь, что можешь сейчас обойтись без меня?

Варданес, всегда испытывавший неприязнь к солдатам, еще раз взглянул на украшенные гребнями и конскими хвостами римские шлемы, на их мечи и длинные копья, и ему показалось, что все это оружие направлено на него одного. Надежда угасла, и он побежал вместе с Авшаром.

Путь, который они избрали для бегства, путь единственно возможный, начинался с узкой винтовой лестницы, расположенной справа от золотого, украшенного сапфирами императорского трона. Ниша, ведущая к лестнице, по-видимому, изначально не являлась частью тронного зала, уже значительно позже ее грубо вырубили в мозаике стены. Марк подумал о том, что, возможно, какой-то мятеж, случившийся много лет назад, послужил причиной тому, что император разрушил красоту этого зала ради своей безопасности.

Как только солдаты Авшара добрались до лестницы, продвижение римлян приостановилось. Ступени были сделаны так умело, что один воин мог удерживать целый отряд нападающих. Отступление прикрывал сам князь-колдун – пробка, которую очень нелегко было выбить из бутылки. Трибун и Виридовикс атаковали его по очереди. Они не только были примерно одного с Авшаром роста и веса, но и владели мечами, способными устоять против его заклинаний. При каждом их выпаде символы друидов вспыхивали огнем, отражая чары, выпущенные колдуном на волю. Легионеры, сгрудившись вокруг передовых бойцов, пытались пронзить Авшара своими длинными копьями. Князь-колдун был хорошо защищен, и удары эти не могли причинить ему большого вреда, но они мешали работать мечом и грозили опрокинуть на спину, что сделало бы его положение совершенно безнадежным. Тяжелый меч Авшара перерубил уже не одно копье, и все же он вынужден был медленно отступать.

– Давай нападем на него одновременно, – пропыхтел Виридовикс, но Марк только покачал головой. Лестница была настолько узкой, что два человека только помешали бы друг другу. Однако трибун отверг бы идею совместной атаки даже в том случае, если бы лестница была в несколько раз шире. Когда он скрестил свой меч с мечом кельта, неведомая сила швырнула их в этот чужой мир, и одним только богам известно, куда они могут попасть, если хотя бы случайно их дивные мечи столкнутся вновь.

Винтовая лестница сделала три полных оборота. Затем могучая фигура Авшара обрисовалась на фоне светлого окна, неестественно ярко засиявшего в полумраке лестницы. Князь-колдун ступил на последнюю ступеньку, как бы приглашая нападавших следовать за собой. Марк так и поступил, но не спеша, а очень осторожно, опасаясь какого-нибудь дьявольского колдовства, которое заведет его в ловушку.

Он вспомнил, как примерно год назад Авшар улизнул из Видессоса, заманив преследователей в смертельную западню. В памяти Марка навсегда запечатлелся этот ужас: арсенал в башне у моря, труп слуги колдуна, говорящий голосом своего господина, мечи и копья, выпущенные невидимой рукой и летящие в людей. Авшар был наиболее опасен, когда его загоняли в угол.

Меч лязгнул о поднятый трибуном щит, но это было оружие телохранителя Авшара, а не самого колдуна, как думал Марк. Мужчина с красным лицом и лоснящейся черной бородой напал на Скауруса. Трибун легко отбил удар и в свою очередь сделал довольно неловкий выпад, однако длина меча и быстрота удара заставили врага отступить. Марк сделал шаг вперед, за ним следовал Виридовикс, а по лестнице уже поднимались легионеры.

Маленькая комнатка над Тронным залом была, вероятно, предназначена для переодевания императора. Это были личные покои, где он мог спокойно посидеть и отдохнуть от церемоний. Марк заметил, что здесь было пять или шесть мягких стульев, а в соседней комнате стоял диван. Чтобы легче было обороняться, люди Авшара соорудили небольшую баррикаду, набросав мебель поперек комнаты. Один из стульев был разломан, и из разорванной обшивки разлетелись серые перья.

Хотя Марк и был занят чернобородым бандитом, он нашел время удивиться тому, что Авшар с такой легкостью отступил на самом конце лестницы, предоставив оборону ее своим солдатам. Но куда же он девался? Впрочем, трибун не мог заниматься поисками колдуна, потому что телохранитель Авшара атаковал его с яростью берсерка. Марк уклонился от клинка, со свистом описавшего дугу перед его лицом, и пронзил горло нападающего мечом.

Авшар и Варданес Сфранцез стояли в дальнем углу комнаты перед закрытой дверью. Авшар низко наклонился и сказал что-то Севастосу, который в ответ отрицательно покачал головой. Авшар ударил его по лицу рукой в железной перчатке. Хотя все надежды Варданеса рухнули, он – все еще волевой человек – все же не соглашался на уговоры колдуна. Точным, холодно рассчитанным движением Авшар снова ударил его по лицу. Марк увидел, как что-то изменилось в выражении глаз гордого Севастоса. Он точно надломился. Всю свою жизнь чиновник удерживал у власти свою партию, избегая грубой силы и ставя солдат Видессоса на колени, не прибегая к физической расправе. Теперь он столкнулся с насилием напрямую, стал его непосредственной жертвой и понял, что выдержать это столкновение не в состоянии. Севастос вытащил из пояса бронзовый ключ, вставил его в замочную скважину и скользнул в открывшуюся дверь.

Марк забыл о Варданесе почти сразу после того, как тот исчез в дальней комнате. Они с Виридовиксом долго уже сражались плечом к плечу и очистили изрядный кусок комнаты, чтобы дать возможность войти легионерам. Но, даже получив подкрепление, они чувствовали, что жестокость схватки не ослабевает. Если не считать мечей Скауруса и кельта, римское оружие не могло повредить солдатам Авшара. Приходилось колотить их рукоятками копий или избивать самодельными дубинами. Иногда ловкий бросок валил врага на пол, и тогда его можно было обработать кулаками и связать.

Но римляне дорого платили за каждую такую победу. Цена была бы еще выше, если бы Авшар, словно бы поняв, что все пропало, не оставался в стороне от боя, наблюдая, как его солдаты гибнут один за другим. Только когда зазевавшийся легионер оказался слишком близко от двери, которую колдун закрывал своим телом, меч Авшара, блеснув в свете солнца, метнулся вперед. Удар, нанесенный опытной рукой, был смертелен. Эта мощь могла бы охладить и героя.

Легионеры не рвались атаковать Авшара, и в конце концов князь-колдун остался стоять перед дверью в одиночестве. Будь перед римлянами не столь грозный противник, как Авшар, солдаты давно уже одолели бы его и бросились за Варданесом Сфранцезом. Но Авшар стоял, как загнанный в угол лев, и был все время настороже. Его мужество и уверенность в себе, его непревзойденное умение владеть мечом внушали страх и уважение. Если мы надавим на него, подумал Скаурус, конец будет близко. Но огненный взор колдуна проникал сквозь глазные щели его шлема, как луч света, и трибун не мог сдвинуться с места. Даже Виридовикс, обычно равнодушный к таким вещам, стоял, словно пригвожденный к полу испепеляющим, полным ненависти и дьявольской силы взглядом.

Комнату окутало странное молчание, прерываемое лишь тяжелым дыханием легионеров и стонами раненых. Не оборачиваясь, Авшар резко распахнул дверь. Подождал и, видя, что Варданес не торопится выходить, позвал:

– Идем же, дурак, или ты хочешь остаться здесь и попасть в плен?

После этой фразы последовала еще одна пауза, а затем Варданес Сфранцез появился в дверях. В правой руке Севастос судорожно сжимал кинжал, левой крепко держал за запястье юную девушку. Она была одета в коротенькую рубашку из тонкого прозрачного шелка с золотым шитьем, которая почти не скрывала ее наготы. Несмотря на обилие косметики, ярко раскрашенное лицо девушки не было похоже на лица дворовых девок. Знания и ум наложили отпечаток на ее черты, но пока она не раскрыла рот, трибун не был уверен…

– Вот мы и встретились снова, Марк Амелий Скаурус, – сказала… Алипия Гавра.

Это было полной неожиданностью, и трибун машинально сделал шаг вперед. Варданес Сфранцез тут же прижал кинжал к горлу девушки. Свет зловеще блеснул на полированной стали. Кинжал этот был украшенной драгоценностями игрушкой знатного человека, но сейчас он мог оборвать жизнь Алипии так же верно, как и боевой меч, прежде чем кто-нибудь сумеет остановить Севастоса. Почувствовав прикосновение клинка, девушка замерла. Скаурус отступил.

– Отпусти ее, Варданес, – сказал он просящим голосом, внимательно наблюдая за Сфранцезом. Толстое лицо Севастоса было необычайно бледным, и только два красных пятна горели на щеках там, где ударила железная перчатка Авшара. Тонкая струйка крови вытекала из левой ноздри и окрашивала бороду красным. Шапка Севастоса, осыпанная жемчугами, неловко сидела на голове Сфранцеза, всегда одетого щегольски и аккуратно, и это многое говорило внимательному наблюдателю. Глаза Варданеса были широко раскрыты, и в них читались безумие и отчаяние.

– Отпусти ее, – мягко повторил Марк. – Ее смерть не спасет тебя, ты прекрасно знаешь это.

Севастос покачал головой, но кинжал опустил – всего на несколько дюймов.

Авшар хмыкнул, и его усмешка была ужаснее, чем вспышка ненависти.

– Да, да, выпусти ее, Варданес, – сказал он. – Выпусти ее, как ты выпустил Видессос, который был в твоих руках. Ты наслаждался им, как наслаждался ею, ты захлебнулся слюнями, которые текли у тебя по подбородку. Конечно, выпусти ее. Это будет достойное завершение твоей дурацкой жизни. Даже как марионетка ты ничего не стоил, Варданес.

Марк так никогда и не узнал, что руководило действиями Варданеса – презрение ли Авшара, оскорблений которого Севастос более не мог выносить, или же мысль, вероятно, правильная, о том, что смерть князя-колдуна – единственный шанс заслужить прощение Туризина Гавраса. Но каковы бы ни были побудительные причины, внезапно он отшвырнул от себя Алипию Гавру, и девушка, не ожидавшая резкого движения, чуть не сбила трибуна с ног. В тот же миг Севастос вонзил кинжал в грудь Авшара.

Тонкий стальной клинок был идеальным оружием для того, чтобы пробить кольчугу, к тому же в свой отчаянный удар Сфранцез вложил все силы, какие еще остались в его упитанном теле. Скаурус всегда полагал, что у Севастоса под слоем жира скрываются неплохие мускулы, теперь он удостоверился в этом – стилет вошел по самую рукоятку в грудь колдуна. Но Авшар не был даже ранен.

– Ах, Варданес, Варданес, – сказал он, засмеявшись пронзительным дребезжащим смехом, похожим на звон разбитого стекла. – Ни на что ты не годен, с начала и до самого конца. Мое колдовство защитило тебя от железа. Неужели ты думал, ты мог подумать, что оно, это жалкое железо, поразит меня, создателя адского зелья? Смотри же, как это нужно делать!

Быстрый, как змея, он обхватил Севастоса поперек туловища, поднял в воздух и швырнул в стену. Марк услышал, как треснул череп, – точно с таким же звуком разбилась бы о стену миска с кашей. Кровь брызнула, заливая нарисованный на стене морской пейзаж. Варданес был мертв еще до того, как свалился на пол. Авшар вынул из своей груди бесполезный кинжал и заткнул его за пояс.

– А теперь позвольте мне пожелать вам счастливого дня, – сказал он, издевательски поклонился и быстро прошел в соседнюю комнату.

Его слова вывели римлян из оцепенения. Они бросились к двери, но замки запирались изнутри, открыть ее было невозможно. Солдаты стали рубить дверь мечами, попробовав предварительно выбить ее плечом, но старания их были тщетны. Эти комнаты над троном были неплохо укреплены, и дверь даже не шелохнулась. Сквозь стук мечей до них донесся голос Авшара, громко поющего на каком-то резком, незнакомом им языке. Опять колдовство, подумал Марк, и холодок побежал по его спине.

– Зеприн! – крикнул он и тут же услышал латинские ругательства: это халога, расталкивая римлян, пробирался к нему по винтовой лестнице. Пыхтя, он одолел подъем и появился в комнате, причем лицо его, обычно красноватое, стало совсем багровым от прилива крови. Он мотнул головой в поисках Скауруса, заметил высокий плюмаж на шлеме трибуна и шагнул вперед. Марк показал на дверь.

– Авшар заперся там. Он…

Трибун хотел предупредить халога, что Авшар творит какие-то заклинания, но Зеприн не стал слушать. Могучий халога, бережно лелеявший свою ненависть к Авшару с того дня, как Маврикиос погиб в битве при Марагхе, мог наконец выплеснуть ее наружу. Он бросился к двери, закричав громовым голосом:

– А, колдун, теперь ты никуда не убежишь!

Легионеры поспешно отступили в сторону, когда его боевой топор обрушился на дверь. И хорошо сделали, что отступили: в своей сумасшедшей ярости халога ни на кого не обращал внимания. Под его топором доски раскалывались пополам – никакая древесина, даже самая прочная и выдержанная, не устояла бы перед такой атакой. Неожиданно Скаурус понял, что все еще крепко держит обеими руками Алипию Гавру. Сквозь тонкую рубашку он ощутил тепло ее кожи.

– Простите, госпожа, – пробормотал Марк. – Наденьте.

Он закутал девушку в свой красный плащ трибуна.

– Спасибо, – сказал она, отступив на шаг от Скауруса. Боль и печаль, стоящие в ее зеленых глазах, не могли погасить блеснувшую в них благодарность. – Я знала и худшее, чем прикосновение друга, – добавила она тихо.

Не успел Марк найти подходящий ответ, как халога торжествующе вскрикнул. Дверь подалась под его ударами, сорвавшись с петель, рухнула в комнату. Высоко подняв топор, Зеприн прыгнул через порог, за ним в комнату вбежали Скаурус и Виридовикс с мечами наготове. Гай Филипп со взводом римлян двинулся следом.

У трибуна не было возможности заглянуть в комнату, когда Варданес открывал дверь, и сейчас он осматривал ее обстановку, не скрывая удивления. Комната напоминала дорогой номер в фешенебельном борделе. Зеркало на потолке было сделано из полированной бронзы, на стенах висели изящные, созданные, несомненно, рукой мастера картины чрезвычайно грязного содержания, а в центре стояла большая мягкая кровать с приглашающе откинутым одеялом.

Однако вовсе не причудливое убранство комнаты заставило Марка окаменеть от изумления. За исключением римлян и халога, в помещении никого не было. Обнаружив, что Авшар ускользнул, Зеприн Красный с такой силой сжал свой топор, что костяшки его пальцев побелели. Готовый к смертельному бою, он вдруг обнаружил, что жертва ускользнула. Халога шумно и порывисто дышал, пытаясь совладать с собой, но это давалось ему нелегко. Глаза Марка скользнули по окнам, высоким узким бойницам, сквозь которые не проскользнула бы и кошка, не говоря уже о здоровенном мужчине. Виридовикс с силой бросил меч в ножны, вся его фигура выражала разочарование и отвращение.

– Этот пес опять исчез вместе со своим колдовством, – сказал он. выругавшись по-галльски.

Несмотря на охватившее его тяжелое чувство, трибун все еще не мог поверить, что враг каким-то образом улизнул из-под самого носа, и приказал солдатам обыскать каждую щель.

– Переверните дом вверх дном. Авшар может прятаться под кроватью, в шкафу, в подвале, где угодно.

Легионеры осмотрели комнату, один из них даже несколько раз проткнул мечом кровать, думая, что Авшар, возможно, каким-то образом забрался туда.

– Да, это колдовство, – уныло сказал Виридовикс, убедившись, что Авшара в комнате нет.

– Колдовство, – угрюмо повторил Марк. Он только сейчас заметил на кровати золотые кандалы и подумал, что, возможно, смерть Варданеса Сфранцеза была незаслуженно легкой и быстрой.

– Магия тоже бывает разная, – проворчал Гай Филипп. – Помнишь, целый отряд каздов исчез во время битвы и появился лишь после того, как видессианские волшебники сумели разрушить заклинание. Возможно, ублюдок использовал этот фокус и сейчас.

Та же мысль пришла и в голову трибуна. Не слишком надеясь на удачу, он послал гонцов обыскать дворцовый комплекс и еще несколько человек отправил в Великий Храм Фоса, чтобы они нашли Нейпоса. Трем легионерам он приказал встать на страже у сломанной двери.

– Если Авшар может улизнуть отсюда так же легко, как и стать невидимым, значит, он заслуживает спасения.

– Не думаю, что это так! – зарычал Гай Филипп.

До них донесся шум сражения. Марк подошел к окну-бойнице, но оно было слишком узким, и он разглядел только бегущих людей. Это были видессиане, но кто: солдаты Туризина, спешащие ко дворцу, или воины Сфранцеза, идущие в атаку? Этого он понять не мог. Обеспокоенный, трибун решил сам спуститься вниз, занять с легионерами удобную позицию и в случае необходимости защищать Тронный зал.

Он оставил в комнате десять человек и приказал нескольким легионерам охранять лестницу. Судя по их лицам, солдаты сочли свое назначение абсурдом, но лишних вопросов задавать не стали: как и намдалени Файярд, они не привыкли обсуждать приказы командиров.

Алипия Гавра спустилась по винтовой лестнице вместе с трибуном.

– Сегодня ты видел мой позор, – сказала она, постепенно приходя в себя.

Девушка крепко вцепилась в плащ Скауруса и тесно прижималась к трибуну, как бы ища у него опоры и поддержки в этот страшный день. Он знал, что она имела в виду нечто большее, чем свою наготу, и медленно, осторожно подбирая слова, ответил:

– То, что не испачкало совесть человека, не может бросить тень и на его жизнь.

В Риме эта фраза была бы обычной в устах стоика, но видессиане считали дела и поступки вещью гораздо более важной, чем мысли и намерения. Здесь люди рассматривали Вселенную как поле битвы между Добром и Злом, и поэтому Алипия, подозревая насмешку, внимательно вглядывалась в едва различимое лицо Марка в темноте. Увидев, что он говорит совершенно серьезно, она сказала очень низким голосом:

– Если я когда-нибудь поверю в это, значит, ты сумел вернуть мне мою душу. Никакая благодарность тогда не будет казаться чрезмерной.

Девушка замолчала. Скаурус, не говоря ни слова, пошел вперед, давая Алипии возможность остаться наедине со своими мыслями.

Когда они вошли в Тронный зал, глаза девушки расширились от ужаса. Помещение это больше не походило на место, где происходили важнейшие церемонии Империи и всегда царил торжественный покой. Это было недавно оставленное поле битвы. Тела людей и обломки усеивали полированный гранитный пол, залитый лужами крови. Раненые стонали, ругались или лежали молча – в зависимости от тяжести своих страданий. Горгидас был уже здесь. Переходя от одного раненого к другому, он предлагал им ту помощь, которую мог оказать.

Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы Марк понял: у Великих ворот все в порядке. Квинт Глабрио с двойным взводом легионеров готов был встретить возможную атаку. Нервное напряжение, охватившее солдат перед боем, спало. Копья были опущены, мечи вложены в ножны. Младший центурион махнул командиру рукой.

– Все в полном порядке, – доложил он, и Скаурус кивнул в ответ.

Проклятый котел Авшара все еще кипел в центре зала, хотя пламя уже погасло. Трибун попытался увести Алипию из этой комнаты как можно скорее, но она вдруг замерла, увидев изувеченный труп женщины, лежащей рядом с котлом.

– Бедная моя Каллин, – прошептала девушка, нарисовав на груди знак Солнца. – Я подозревала, что тебя нет в живых, когда услышала твой крик. Так вот какая награда ожидала тебя за преданность…

Лицо Алипии осталось неподвижным, но слезы потекли по ее щекам. Затем она побелела, глаза ее закатились, и девушка, теряя сознание, опустилась на пол. Несмотря на сильную волю, Алипия в конце концов не выдержала потрясений, обрушившихся на нее в один день. Плащ, который дал ей Марк, распахнулся, и она лежала на полу, почти обнаженная.

– А это кто, одна из шлюх Варданеса? – спросил легионер у трибуна, ухмыляясь и указывая на Алипию. – Я видел мордашки и посимпатичнее, но, клянусь курчавыми волосками Венеры, не отказался бы, чтобы эти длинные ноги обвились вокруг меня.

– Это Алипия Гавра, племянница Туризина, так что заткни свою грязную пасть! – рявкнул Скаурус.

Легионер в страхе отступил на шаг и, торопливо пятясь, удрал. Трибун посмотрел ему вслед, удивляясь своей вспышке. Солдат дал наиболее правдоподобное объяснение увиденному, и вины его в этом не было.

По просьбе трибуна к Алипии подошел Горгидас. Он осмотрел девушку, уложил ее на плащ, подсунул ей под голову подушку и направился к раненому легионеру.

– Ну а дальше-то что? – спросил Марк. – Разве ты не собираешься ей помочь?

– А что я еще должен делать? – удивился Горгидас. – Я могу привести ее в чувство, но от этого ей легче не станет. Насколько я понимаю, бедная девочка получила сегодня больше ударов, чем шесть человек за всю их жизнь. Думаю, ее следует просто оставить в покое. Отдых – лучшее лекарство, которое ей нужно, и будь я проклят, если стану вмешиваться.

– Будь по-твоему, – мягко сказал Скаурус, вспомнив, как близко к сердцу принимает грек всякие попытки оспаривать его суждения, касающиеся врачевания ближних.

Алипия уже приходила в себя и что-то бормотала, когда Нейпос ворвался в здание в сопровождении одного из гонцов Марка. Несмотря на грустную картину разрушения и смерти, царившую в Тронном зале, толстый жрец был в отличном расположении духа. Большинство легионеров не обратило на него внимания, но некоторые из них, те, что начали поклоняться Фосу, а также видессиане из отряда Марка, склонились перед служителем бога, когда тот проходил мимо. Увидев Скауруса, Нейпос приветствовал его кивком и широкой улыбкой. Мгновением позже улыбка сошла с его лица и он пошатнулся, как от удара кулаком.

– Да смилостивится над нами Фос! – воскликнул жрец. – Что здесь произошло?

Он замедлил шаги, и Марку показалось, что Нейпос сгибается под сильными порывами ветра. Жрец взглянул на котел и вскрикнул от отвращения. Его горе и порыв негодования были даже сильнее, чем у Скауруса. Трибун видел в этом жестокую и жуткую пытку, но Нейпос, маг и жрец, понимал весь ужас этого колдовства и отступил в страхе перед его силой.

– Ты правильно сделал, что позвал меня, сказал он и замолчал, собираясь с силами. Пытаясь сосредоточиться, он выдержал длинную паузу. – Я никогда не подозревал, что они могут упасть в такую бездну. То, что Сфранцезы выступили против нас, – это одно дело, но это… это… – Он тяжело вздохнул. – Я знал, что Ортайяс Сфранцез – глупый мальчишка, но Варданес…

– …лежит мертвый наверху, – закончил Скаурус.

Нейпос широко раскрыл рот, в изумлении глядя на трибуна, который продолжал:

– Мы имели дело с колдовством, однако сам колдун… – В нескольких слонах Марк объяснил жрецу, что произошло. – Мы заперли его в комнатке наверху.

– Авшар пойман? Он в ловушке? – выкрикнул Нейпос, когда трибун замолчал. – Так что же ты теряешь время на разговоры?

Жрец отвернулся и бросился бежать к лестнице. Голубой плащ развевался за его спиной, сандалии стучали по ступеням. С грохотом Нейпос налетел на спускающегося по лестнице легионера и крикнул высоким тенором:

– Прочь с дороги, неуклюжий дурень!

Солдат извинился, уступил жрецу дорогу, и Нейпос с удвоенной скоростью помчался наверх.

Легионер в недоумении покачал головой:

– Какая муха его укусила? – спросил он, но ответа не получил.

Алипия Гавра открыла глаза. У Нейпоса не нашлось для нее времени – жуткое колдовство Авшара и известие о том, что князь-колдун в ловушке, заставили его забыть о племяннице Императора.

Девушка медленно и осторожно села. Марк хотел помочь ей, но она отмахнулась. Она была еще очень бледной, но губы ее дернулись в раздражении.

– Я была о себе лучшего мнения. Неужели я такая неженка?

– Это не имеет значения, – ответил трибун. – Главное – что вы в безопасности и город в руках Туризина.

Да, так ведь оно и есть, ошеломленно подумал он. Трибун был слишком занят боем, чтобы оценить одержанную победу. Его охватило радостное возбуждение.

– О да, я в полной безопасности. – В голосе Алипии звучали усталость и цинизм, которых Марк прежде никогда не слышал. – Мой дядя, вне всяких сомнений, примет меня с распростертыми объятиями. Меня, жену его соперника, игрушку для развлечений этого… – Она прервала себя, не желая продолжать.

Марк ответил, стараясь, чтобы его голос звучал веско и уверенно:

– Мы все хорошо знаем, что эта свадьба была насилием.

Алипия попыталась жалко улыбнуться, но сделала это скорее из благодарности, чем в знак того, что поверила его словам. И радость Марка погасла.

Разговор их прервало появление Нейпоса, спускавшегося по винтовой лестнице. Жреца легко было узнать по шагам. Его сандалии уныло шаркали по камням, в то время как подбитые гвоздями сапоги легионеров легко и весело цокали. Догадаться о его настроении было нетрудно, и первый же взгляд подтвердил опасения трибуна: радостный блеск в глазах Нейпоса погас, а плечи опустились, словно под тяжестью непосильного груза.

– Его там нет? – спросил Марк машинально – ответ был известен ему заранее.

– Нет, – эхом откликнулся Нейпос. – Запах его грязного колдовства останется здесь еще несколько дней, но создатель этих чар исчез, чтобы причинять нам мучения и в будущем. Пусть Скотос утащит его прямо в ад! Неужели нет предела его могуществу? Чары, помогающие перенестись из одного места в другое, хорошо известны в Академии, но они требуют длительной подготовки, а кроме того, не позволяют брать с собой вещи и оружие. Тем не менее Авшар сотворил заклинание за считанные минуты и исчез, взяв с собой оружие, доспехи и все необходимое. Могу только пожелать, чтобы в спешке он ошибся, чтобы Фос бросил его в жерло вулкана или в море, где он утонул бы под тяжестью своего снаряжения.

Однако, судя по горькому тону жреца, он не верил в такую удачу. Да и Скаурус сомневался в том, что Авшара ждет столь простой конец. Скорее всего, князь-колдун попал туда, куда собирался попасть, и какую бы цель ни избрал его дьявольский ум, он сейчас находится там, где может причинить Видессосу наибольшее зло. Эта мысль придала победе привкус горечи.

9

– Это еще раз подтверждает то, что я говорил раньше: видессианам нельзя верить ни на грош. Горожане поддерживали Сфранцезов, пока длилась осада, а когда те сбежали, повернулись против них, – мрачно произнес Виридовикс.

– Все далеко не так просто, как ты думаешь, – ответил Марк, откидываясь на спинку стула.

Римляне возвратились в казармы, которые занимали в прошлом году до того, как начался поход Маврикиоса против Казда. Ставни были распахнуты настежь, тонкая марля, натянутая на окна, не позволяла насекомым проникать внутрь, но не могла приглушить запах цветущих апельсиновых деревьев, наполнивший комнаты.

Гай Филипп надкусил черствую галету – запасы продовольствия в городе были не слишком велики – и долго жевал ее, потом потянулся к низкому столику, чтобы взять кувшин вина и ополоснуть горло.

– Согласен. Эти дураки сами во всем виноваты, – сказал он. – Если бы бандиты Ршаваса, а вернее Авшара, не стали заниматься грабежами и пьянством, после того как отбили нашу атаку, мятеж Зигабеноса вряд ли бы удался.

– Зигабеноса и Алипии Гавры, – поправил Марк.

Кто-то уронил на пол мусорное ведро, и Гай Филипп, подскочив от неожиданности, рявкнул:

– Осторожней, вы там, балбесы неуклюжие!

Казармы не были такими же аккуратными, какими римляне оставляли их год назад. Во время осады здесь жили каморы и, судя по грязи и запаху, их лошади тоже. Легионеры чистили, скребли и мыли пол и стены, ведрами выносили мусор, настилали свежие соломенные матрасы взамен старых, гнилых и грязных, которыми довольствовались неприхотливые кочевники.

Старший центурион нехотя вернулся к прерванному разговору.

– Пожалуй, ты прав, – ворчливо согласился он с трибуном, как всегда неохотно признавая за женщиной дар ума и мужества. Однако в данном случае она это заслужила, подумал Марк.

Слухи все еще бродили по Видессосу. Они зрели в течение дня и к вечеру становились совершенно невероятными. Но Скаурус, в отличие от горожан, беседовал с некоторыми непосредственными участниками переворота и хорошо знал, что именно произошло в тот день.

– К счастью для нас, Алипия сообразила, что Туризин не сможет взять город штурмом, – настаивал он. – Время работало на нее, и она не могла бы выбрать более удачного момента.

Принцесса и Метрикес Зигабенос, сохранивший свой пост офицера императорской гвардии, составили заговор против Сфранцезов еще до того, как началась осада города. Служанка Алипии, Каллин, была великолепной находкой для передачи сообщений. Она жрала ребенка, и это защищало ее от подозрений, а поскольку беременность была следствием насилия, учиненного над нею одним из бандитов Ршаваса, это только приблизило ее к заговорщикам. Они до последнего надеялись, что Туризин сможет взять Видессос штурмом, однако после того, как атака захлебнулась, переворот с целью захвата власти в городе стал жгучей необходимостью. Алипия ухитрилась передать Зигабеносу послание, в котором говорилось, что Ортайяс заперся в личных апартаментах, желая составить для своих солдат речь о победе.

Гаю Филиппу тоже была хорошо известна эта часть истории.

– Девочка могла бы совершенно спокойно подождать еще один день. Если после этой речи в армии не вспыхнул бы бунт, то я не центурион и вообще не знаю, что такое солдаты.

Старший центурион выдержал более чем достаточно глупых, напыщенных речей Ортайяса и лишь слегка сгустил краски.

Большая часть отряда императорской гвардии погибла у Марагхи. Зигабенос каким-то чудом уцелел и вместе с Ортайясом добрался до столицы. Но хотя он и сумел сохранить свой пост и место в гвардии, в действительности по-настоящему Сфранцезов охраняли только люди Отиса Ршаваса. Римляне здорово потрепали их во время осады и штурма, так что после неудачи Туризина бандиты решили отдохнуть и поразвлечься и ударились в пьянку, завершившуюся грабежами и насилием. Их жертвы – горожане – разумеется, не сидели сложа руки и как умели защищали свое добро и жизни, что еще больше озлобило бандитов. Находившиеся во дворце товарищи мародеров бросились им на помощь – и это дало Зигабеносу тот шанс, которого он так долго дожидался. У него было всего три взвода гвардейцев. Он разделил их на два отряда и во главе первого бросился в личные апартаменты Ортайяса, где и арестовал перепуганного Автократора, который за столом готовил свою речь. Зигабенос доставил его в Великий Храм Фоса. Патриарх Бальзамон давно уже втайне поддерживал Туризина и желал его возвращения. Остальные гвардейцы атаковали Тронный зал, чтобы освободить Алипию и использовать ее как знамя восстания. Но этой части плана не суждено было осуществиться. Солдаты Ршаваса перехватили Каллин, когда она возвращалась к своей госпоже. Ршавас лично допросил служанку и вскоре вырвал у нее признание. «Она закричала незадолго до полуночи, – вспомнил Марк слова Алипии, – а затем крики стихли, и тогда я поняла, что Авшару все известно. Я не подозревала, что Ршавас – это Авшар, но была уверена, что он не тот человек, который даст ей умереть под пытками прежде, чем вытянет из нее все, что ему нужно».

Вероятно, спасители принцессы попали в ловушку, во всяком случае, ни один из них не вернулся назад. Но недаром Зигабенос был участником предыдущего переворота, возведшего на престол Гавраса. Опыт и врожденный дар к интриге позволили ему принять верное решение. Из Великого Храма он послал глашатаев в город с простым воззванием: «Всем идти к патриарху!» Каждый, кто слышал речь Бальзамона, пересказывал ее по-своему. Трибун думал об этом с сожалением. Он почти воочию видел Бальзамона на ступенях Великого Храма, одетого, вероятно, в старый плащ монаха вместо богатых риз патриарха со всеми регалиями – Бальзамон не любил пышность и для своей высокой должности одевался более чем скромно. В миг наивысшего напряжения Бальзамон, скорее всего, был на высоте. Факелы пылали в ночной темноте, а внизу, у ступеней Храма, колыхалось море лиц, и все внимали слову патриарха. И какими бы ни были подлинные слова Бальзамона, они в течение каких-нибудь пятнадцати минут склонили горожан на сторону Туризина. Марк был уверен, что вид Ортайяса Сфранцеза, связанного, как куль с мукой, и дрожащего от страха, весьма помог перемене настроения горожан – так же, как и бесчинства бандитов Ршаваса, которые грабили лавки видессианских купцов и громили ремесленников.

Как только патриарх, владевший ораторским искусством в совершенстве, воспламенил толпу, горожане взялись за дело всерьез.

– Я чувствую к Варданесу почти жалость, – сказал Виридовикс, вытирая ладонью жир с подбородка: каким-то образом он ухитрился достать в голодном городе жареную курицу. – Кукольник в конце концов обнаружил, что не может обойтись без своих кукол.

После всего увиденного им в спальне над Тронным залом, в сердце Марка не оставалось места для сожалений а Варданесе, но слова кельта попадали в цель. Как и солдаты видессианской армии, жители столицы быстро поняли, что Ортайяс наивен, слаб и не искушен в интриге, и находили, что он больше развлекает их, чем раздражает. Поэтому Варданесу было непросто править Империей, используя своего племянника как марионетку. Но старший Сфранцез, хотя и был куда более опытным политиком, чем его племянник, не пользовался любовью горожан. Как только Ортайяс лишился трона, Варданес не нашел никого, кто подчинился бы ему, – ведь он не был Императором. Гонцы, которых Севастос отправил к гвардейским отрядам, чтобы те подавили мятеж, дезертировали или были убиты восставшими. Те, кто все-таки доставил приказ, поняли, что никто из солдат ему не подчинится. Солдаты-видессиане любили Варданеса не больше, чем их друзья-горожане, а наемники думали больше о своей безопасности и корысти, чем о его жизни, полагая, что, сев на престол, Гаврас будет платить им ту же цену. В конце концов у Сфранцеза остались только бандиты Ршаваса, закоренелые грабители и убийцы. Они, как и их господин, вызывали всеобщую ненависть, так что выбирать им особенно не приходилось.

– Варданес получил по заслугам. В конце концов он сам превратился в марионетку Авшара – куклу еще худшую, чем его племянник, – сказал трибун и тут же подумал, что рыба, попавшая на крючок, – сравнение более удачное.

– Если это действительно Авшар, то понятно, почему Дукицез принял такую ужасную смерть, – сказал Горгидас.

– А? Почему? – спросил Марк, с трудом подавляя зевоту. Два дня непрерывных боев вымотали его настолько, что он уже не мог следить за ходом рассуждений грека. Горгидас недовольно посмотрел на него: по мнению врача, голова дана человеку для того, чтобы непрерывно думать.

– Разумеется, это была угроза или, что еще более вероятно, обещание. Ты ведь отлично знаешь, что колдун ненавидит тебя с того дня, когда ты сразился с ним на мечах в Палате Девятнадцати Диванов. Он хотел, чтобы под нож ему попался ты, а не один из твоих солдат.

– Авшар ненавидит всех, – сказал Скаурус, упрямо не желая признавать, что в словах Горгидаса была заключена неприятная правда. Быть личным врагом такого могущественного и страшного человека, как Авшар, не очень-то веселое дело. Трибун и прежде старался не думать об этом, а сейчас даже обрадовался своей усталости – она притупила все его чувства, и страх в том числе.

Все утро Марк уговаривал себя и все же не решился встретиться с Хелвис, чтобы обсудить тот несомненный факт, что они остаются в Видессосе. Он откладывал этот неприятный разговор так долго, как только мог, и оставался с друзьями, пока веки не отяжелели от усталости. Холодный ночной воздух не слишком взбодрил его, пока он шел к казарме, предназначенной для семейных пар. Год назад римляне здесь не квартировали. Это помещение, разделенное на комнаты, каморы использовали под конюшни, и трибун мог лишь мечтать о том, чтобы новый Геркулес, запрудив реку, вычистил это здание, как вычистил он конюшни царя Авгия. Хотя выбранный им дом был не таким грязным, как остальные, трибун обрадовался, увидев, что Хелвис занята уборкой комнаты – ее явно не удовлетворила работа легионеров.

– Здравствуй, – она коснулась губами его щеки. – Во время похода я ничего не имела против пыли, но раз уж нам пришлось осесть. тут я ее не потерплю.

В других обстоятельствах эти слова обрадовали бы трибуна, который и сам любил чистоту и порядок, но в голосе Хелвис слышался вызов.

– Ведь мы остаемся, не так ли? – настаивала она.

Марку хотелось только одного: рухнуть на постель и тут же уснуть. Он так устал, что спорить уже не мог, и лишь беспомощно развел руками.

– Да, по крайней мере, на некоторое время…

– Хорошо, – сказала Хелвис так резко, что он моргнул. – Я не слепая. Было бы сумасшествием оставить Видессос в такую минуту.

Марк чуть не вскрикнул от радости. Он надеялся, что время, прожитое вместе, поможет ей понять, как он привязан к этому месту. Однако Хелвис еще не закончила говорить, и в голубых глазах ее сверкала сталь, когда она продолжала:

– Но только на некоторое время, не больше. В следующем году мы сделаем то, что должны сделать.

Не было никаких сомнений в том, что она имела в виду, но и этого ему было вполне достаточно. Развивать тему не имело смысла – с окончанием гражданской войны вопрос о дезертирстве отпадал сам собой. Скаурус сбросил доспехи и мгновенно заснул.

С того момента, как Ортайяс Сфранцез был разгромлен, Туризин Гаврас стал Автократором, и никто не оспаривал его права на трон. И все же в глазах видессианского закона он не был полноценным Императорам, пока не совершилась коронация. Гаврас только-только появился в городе, а придворные уже окружили его роскошной толпой и взялись за подготовку торжественной церемонии, причем справились со своей задачей в самое короткое время. Туризин в свою очередь не спорил и не ругался с ними – он слишком серьезно относился к титулу Императора, который считал своим по праву наследования, чтобы рисковать.

Скауруса подняли с постели гораздо раньше обычного, после чего он получил краткие инструкции по поводу того, как себя вести во время церемонии, которая должна была вот-вот состояться.

Распоряжения взял на себя всезнающий евнух, который служил еще Маврикиосу, а теперь с той же преданностью относился к его брату. Марку предстояло идти во главе манипулы римлян, следующей за портшезом, в котором Туризина доставят из дворца в Великий Храм Фоса, где Бальзамон благословит и коронует Императора Видессоса.

С неподвижным, каменным лицом Туризин вышел из Палаты Девятнадцати Диванов и медленно прошел вдоль почетной охрани. По обычаю, процессия должна была выступить из Тронного зала, но там все еще шли восстановительные работы, в которых принимал участие целый отряд ремесленников, каменщиков, плотников и скульпторов. Во всем остальном новый Автократор полностью следовал традиции. В этот день он отложил в сторону одежду и вооружение воина и был облачен в традиционно украшенные золотым шитьем и драгоценными камнями одеяния Императора. Его красные сапоги были скрыты под длинным голубым плащом, а пояс усыпан самоцветами. Ножны были столь же великолепны, но Марк обратил внимание на то, что необходимого для церемонии драгоценного меча в них не было. На боку Туризина висела его обычная сабля, обмотанная кожаными ремнями потертую рукоять которой покрывали пятна пота. Туника Императора, ярко-красного цвета, была расшита золотом. Поверх нее было наброшено еще одно одеяние из мягкой белоснежной шерсти, застегнутое у подбородка золотой фибулой. Голова Императора была обнажена.

Намдалени, видессианские солдаты, моряки, каморы, горожане опустились при приближении Туризина на колени, а затем и распростерлись на земле, признавая его своим повелителем. Марк, привыкший к республиканскому римскому строю, не мог последовать этому обычаю. Он и его солдаты низко поклонились Императору, но так и не унизили себя, простираясь перед ним по земле. На мгновение Туризин-человек выглянул из-за маски Туризина-Императора.

– Упрямый ублюдок, – пробормотал он сквозь зубы так тихо, что только трибун мог его услышать. Затем он двинулся дальше и уселся в украшенный голубой и золотой росписью портшез, сделанный специально для коронации.

Метрикес Зигабенос и семеро его солдат несли кресло, на котором восседал Император, гордые тем доверием, которое заслужили, подняв мятеж против Ортайяса. Сам Зигабенос стоял справа от носилок. Это был человек с тонким, худым лицом, крепким острым подбородком и густой васпураканской бородой. На спине у него висел большой бронзовый щит овальной формы. Марк не видел еще таких щитов у видессиан, но ему объяснили, что в церемонии щит этот играет особую роль.

– Все готовы? – спросил Гаврас.

Зигабенос вежливо кивнул.

– Тогда вперед, – сказал Император.

Дюжина светлых шелковых зонтиков раскрылась перед носилками Императора. По знаку Зигабеноса солдаты встали с колен, подняли портшез Туризина. Они шли медленно, следуя за носителями зонтов и громогласным герольдом через дворцовый парк к площади Паламас.

– Склонитесь перед Туризином Гаврасом, Автократором Видессоса! – проревел герольд, обращаясь к огромной разноцветной толпе.

Горожане, как и придворные, хорошо знали, что нужно делать,

– Да здравствует Туризин-победитель! – закричали они, приветствуя нового Императора, затем следовали древние слова радости, ведущие свое начало еще от старовидессианских литургий Фоса.

– Всепобеждающий! Ты всемогущий! – гремело вокруг, пока императорская процессия двигалась к площади.

Марка удивляло воодушевление горожан. Насколько он знал, жители столицы бросались глазеть на любое представление и в то же время готовы были скорее отвернуться, чем признать, что потрясены увиденным. Но через несколько секунд он понял, в чем дело: дворцовые слуги стали бросать в толпу пригоршни золотых и серебряных монет. Видессиане уже предвкушали добычу, положенную им при смене власти, трибун же об этой немаловажной части церемонии не подозревал.

– Ага, монеты из настоящего золота! Ура Туризину Гаврасу! – крикнул кто-то в восторге, попробовав монету на зуб и оценив ее качество. Радостные вопли стали еще громче. Однако Скаурус знал, что васпураканские копи, откуда Туризин брал золото для чеканки монет, сейчас находятся в руках каздов, и подумал, что очень скоро монеты снова станут скверного качества. Впрочем, когда вокруг раздаются рукоплескания тысяч людей, не время для таких мрачных мыслей.

– Ура ринлямам! – услышал трибун чей-то крик и увидел в толпе Арсабера, стоявшего, как каланча, среди дородных зажиточных купцов Один из них, с усмешкой подумал Марк, вернется домой с облегченным поясом – его кошелек, вероятно, уже прилип к ловким пальцам великана.

Еще громче кричали на Средней улице, куда вскоре свернула, процессия. Из каждого окна трехэтажного, занимаемого чиновниками здания выглядывали два-три лица.

– Ты только погляди на эти проклятые чернильные души, наверное, они думают, что он закусит ими за обедом, – сказал Гай Филипп. – Надеюсь, впрочем, он так и поступит.

Миновав несколько кварталов, застроенных государственными зданиями, процессия повернула к Великому Храму Фоса. Золотые шары на его шпилях сияли в ярких лучах утреннего солнца. Двор Великого Храма был переполнен солдатами и горожанами в еще большей степени, чем площадь Паламас. Жрецы и солдаты составили плотную цепь и оттеснили людей в сторону, давая процессии возможность пройти к святыне и не позволяя толпе затопить все вокруг. На вершине лестницы, за которой высилась громада храма, стоял Бальзамон.

Патриарх был толстым лысым человеком, наделенным острым умом и большой силой воли, но Скаурус только сейчас осознал, какой огромной властью и популярностью обладает в Видессосе этот человек. Ортайяс Сфранцез был не первым, кого Бальзамон сумел скинуть с престола, а каким по счету Императором, при котором жил патриарх, будет Туризин? Третьим? Пятым?

Метрикес Зигабенос и его стражи несли Гавраса сквозь толпу, которая постепенно затихала. В сопровождении почетного караула солдаты подняли кресло Императора на лестницу и поставили на две ступеньки ниже патриарха. Носильщики опустили кресло. Туризин спустился на ступени. Зигабенос снял со спины щит и положил его перед Туризином. Тот ступил на щит – толстая бронза даже не прогнулась. Марк двинулся вперед в сопровождении других командиров, которым была оказана эта честь. Среди них были: адмирал Элизайос Бурафос, Лаон Пакимер, Аптранд, сын Дагобера, и еще один намдалени, которого трибун не знал, – высокий мрачный человек с очень светлыми глазами, которые не выдавали ни одной его мысли. Скаурус предположил, что это, вероятно, великий барон Дракс, включенный, возможно, в число участников церемонии для того, чтобы показать: наемники все еще нужны Империи, хотя повелитель у нее теперь другой. Зигабенос между тем продолжал церемонию. Сняв с пояса золотой обруч, он протянул его Гаврасу. Следуя обычаю, Туризин отказался принять его. Зигабенос снова предложил, и Туризин снова отказался. В третий раз Гаврас наклонил голову в знак согласия. Зигабенос возложил золотой обруч на голову Туризина и громко провозгласил:

– Туризин Гаврас, я возлагаю на тебя титул Автократора!.

Этого момента ждали Скаурус и другие офицеры. Они наклонились и подняли щит вместе со стоящим во весь рост Императором на свои плечи. Затихшая было в ожидании толпа взорвалась криками:

– Всепобеждающий Туризин! Всепобеждающий!

Баанес Ономагулос едва не оступился, неловко опершись на искалеченную ногу, когда офицеры медленно опускали Туризина на землю, но стоявшие рядом Дракс и Марк приняли щит на свои плечи гак мягко, что он даже не шелохнулся.

– Спокойно, старый друг, все уже позади, – сказал Баанесу Гаврас, спускаясь со щита на землю.

Ономагулос прошептал слова извинения. Скаурус был рад, что оба воина, которые обычно недолюбливали друг друга и часто и зло спорили, наконец проявили вежливость. Это казалось хорошим предзнаменованием.

Как только Гаврас сошел со щита, Бальзамон, тоже одетый в роскошные одежды, спустился вниз, чтобы приветствовать его. Патриарх не встал перед Императором на колени – в Великом Храме его власть была почти такой же, как власть Императора. Он низко поклонился Туризину, и его седая борода коснулась золотого обруча – второй положенной по церемонии императорской короны, которую он держал на голубой подушке из мягкого шелка. Когда патриарх выпрямился, его живые глаза бросили на сопровождающих Туризина быстрый взгляд из-под черных бровей. Взгляд этот, иронический и веселый, на мгновение задержался на Скаурусе. Трибун вздрогнул от неожиданности – неужели Бальзамон подмигнул ему? Он уже ловил этот взгляд как-то раз в Храме, во время литургии Бальзамона в прошлом году. Но нет, этого не могло быть, ему, вероятно, только почудилось… И все же… И все же он, как и прежде, не мог быть полностью уверен. Патриарх быстро отвел глаза, полез в карман и вынул маленький серебряный флакон.

– Не самое худшее из творений Фоса – карманы, – заметил он.

Первые ряды солдат могли услышать его, вторые – навряд ли. Затем его мягкий тенор заполнил пространство. Молодой жрец стоял рядом с патриархом, чтобы в случае надобности громко повторять его слова народу, но в этом не было необходимости.

– Склони голову, – сказал Бальзамон Гаврасу, и Автократор видессиан повиновался. Патриарх открыл серебряный флакон и вылил несколько капель священного масла на голову Императора. Они были золотистыми в лучах солнца. Скаурус уловил сладкий и пряный аромат, напоминающий запах алоэ.

– Как Фос озаряет нас своими лучами, – объявил Бальзамон, – так пусть и благодать его коснется тебя вместе с этим маслом.

– Да будет так, – серьезно сказал Туризин.

Все еще держа корону в левой руке, Бальзамон коснулся головы Туризина. Он произносил слова молитвы видессиан, толпа многократно усиливала и множила их, повторяя за ним:

– Мы благословляем тебя, Фос, Повелитель Правды и Добра, великий защитник и покровитель, простирающий свою длань над нашими головами и глядящий на нас с милосердием. Ты следишь за тем, чтобы добро всегда побеждало. Пусть же вечно будет длиться твое могущество и сила.

– Аминь, – закончил он молитву.

Марк услышал, как намдалени добавил:

– И за это мы заложим наши собственные души.

Аптранд произнес эти слова твердо, но Дракс промолчал. Скаурус удивленно посмотрел на него – неужели барон принял веру Империи? Он видел как губы Дракса беззвучно повторяют те же слова, и подумал, почему барон делает это: из вежливости к патриарху, из чувства повиновения? Всеобщий «аминь», к счастью, затопил эти проявления ереси, не хватало еще испортить коронацию религиозной склокой, подумал Марк.

Бальзамон поднял корону – обруч из чистого золота, украшенный сапфирами, жемчугом и рубинами – и возложил ее на склоненную голову Туризина Гавраса поверх первой, возложенной Зигабеносом. Толпа внизу глубоко вздохнула. Коронация свершилась. Новый Автократор правил теперь Видессосом. Шепот быстро стих, и народ приготовился слушать речь Бальзамона.

Перед тем как заговорить, патриарх выдержал паузу.

– Итак, друзья мои, мы сделали ошибку, но, к счастью, сумели ее исправить. Престол – это всего лишь несколько позолоченных досок, покрытых бархатом, но сказано ведь, что он возвышает и делает повелителем любого, кто сидит на нем. Престол обладает магией еще более могущественной, чем та, которую изучают в Академии. Так гласят древние манускрипты, хотя, садясь на мой собственный престол, я этого не ощущаю. – Он слегка поднял одну из своих густых бровей, как бы намекая слушателям, чтобы они не отнеслись слишком серьезно к его последним словам. – Но иногда приходится выбирать – не между злом и добром, а между злом и злом, еще более худшим. Без Автократора, каким бы он ни был, Империя оказалась бы подобием тела, лишенного головы.

Марк вспомнил о жуткой смерти Маврикиоса и содрогнулся Он пришел сюда из республиканского Рима и сильно сомневался в правоте патриарха, но Видессос, напомнил себе трибун, был Империей достаточно долгое время, чтобы все его жители уверовали в необходимость императорской власти.

– Когда новый Император садится на трон, всегда появляется надежда, независимо от того, насколько неуклюж новый повелитель, – продолжал Бальзамон – Ведь советники могут стать его мозгом, помочь ему в управлении страной и таким образом придать форму тому, что без них было бы пустым местом.

– Фосу хорошо известно, что у Ортайяса нет своих мозгов! – выкрикнул кто-то в толпе.

Все громко засмеялись. Марк тоже хмыкнул, понимая, что Бальзамон идет по лезвию ножа, пытаясь оправдать перед народом свои действия – и, что еще более важно, стремясь обелить себя в глазах Туризина Гавраса.

Патриарх вернулся к своей аналогии:

– Но в этом мозгу была опухоль, разъедающая его, и я поздно узнал а ней. Но, к счастью, не слишком поздно. Мы попытались исправить сделанную ошибку, и плоды этих трудов перед нами.

Он повернулся к Туризину, поклонился и прошептал:

– Теперь твоя очередь.

С вежливой улыбкой Император посмотрел поверх толпы.

– Несмотря на все свои красивые речи, Ортайяс Сфранцез знает о войне только одно: как убегать с поля боя, а о власти – только то, как украсть ее, пока законный повелитель отсутствует. Если бы Сфранцез оставался на престоле еще хотя бы несколько лет, то даже старый Стробилос показался бы вам в сравнении с ним прекрасным человеком. В том случае, разумеется, если проклятые казды не захватили бы город, что представляется мне значительно более вероятным.

Туризин не был прирожденным оратором, и речи его не отличались красотой. Как и Маврикиос, он говорил прямо и просто, как привык говорить в походах и сражениях. Для жителей столицы, слышавших немало длинных и продуманных речей, это, однако, было непривычным и дало положительный эффект.

– Я не стану давать вам много обещаний, – продолжал он. – Мы сидим сейчас в большой куче грязи. Я сделаю все, что смогу, чтобы вытащить нас оттуда в целости и сохранности. Но я скажу вам вот что, и пусть Фос услышит мои слова, – вам не придется бранить меня всякий раз, когда вы увидите мое лицо на золотой монете.

Это обещание вызвало громкие рукоплескания. Скверные золотые монеты Ортайяса не принесли юному Сфранцезу всенародной любви. Скаурус, однако, подумал о том, что Туризину трудно будет выполнить свое обещание. Если чиновники, чернильные души Видессоса, обладавшие огромной властью, не сумели сделать качество императорских денег высоким, то как сделает это обыкновенный солдат, каким в действительности был Гаврас?

– И еще одно, последнее, – сказал Император. – Я знаю, что вначале город принял Ортайяса за неимением ничего лучшего, а потом вы шли за ним по принуждению, поскольку у него были солдаты. Хорошо. Я не желаю слушать тех, кто станет обвинять людей, поддерживавших не того, кого «нужно».

Легкий ропот одобрения пробежал по толпе. Марк слышал о доносчиках, бывших в Риме во время гражданской войны между Марием и Суллой, о репрессиях, которые устраивали обе враждующие стороны. Он с одобрением подумал о здравом уме Гавраса и ждал уже, что Император сейчас предупредит возможных заговорщиков, но Гаврас сказал только:

– На этом я, пожалуй, и закончу. Пусть это станет последним словом. А если вы хотите услышать пустые, ничего не стоящие речи, что же – в таком случае Ортайяс подходил вам больше.

Наблюдая за медленно расходящейся толпой, явно не до конца удовлетворенной речью Туризина, Гай Филипп сказал:

– Он должен был пригрозить им гневом Фоса в случае неповиновения.

Марк, понимавший видессиан лучше, чем его старший офицер, покачал головой. Ряды вооруженных солдат на ступенях Великого Храма были куда более серьезным предупреждением заговорщикам, чем самые свирепые слова. Прямая угроза со стороны нового Автократора могла вызвать недовольство, и Гаврас был достаточно умен, чтобы понимать это. Он куда хитрее, чем кажется на первый взгляд, подумал Скаурус с удовольствием.

– Что же мы будем с ним делать? – прозвучал безжалостный и злой голос Комитты Рангаве. – Мы должны наказать его так, чтобы бунтовщикам неповадно было устраивать мятежи еще лет пятьдесят. Выжечь ему глаза горячим железом, отсечь уши, руки и ноги, а то, что останется, сжечь на площади Быка!

Туризин, все еще в роскошных императорских одеждах, присвистнул от восхищения, которое вызвали в нем кровожадность и жестокость его любовницы.

– Ну, Ортайяс, как ты смотришь на такое будущее? В конце концов, тебя этот разговор тоже касается, верно?

Он усмехался не слитком приятно для поверженного соперника. Руки Ортайяса были крепко связаны за спиной, справа и слева от него сидело по солдату из отряда Зигабеноса. Все трое размещались на диване в библиотеке патриарха. После слов Комитты Ортайяс съежился и выглядел таким несчастным и запуганным, будто хотел спрятаться под этим диваном. Скаурус никогда не считал этого юного аристократа достойным человеком, и даже внешность его казалась крайне непредставительной: уж слишком тот был худым и неуклюжим, а чахлая бородка, отращиваемая для солидности, невольно вызывала снисходительную улыбку. Сфранцез был одет в тонкую льняную рубашку, спутанные волосы падали на грязное испуганное лицо, словом, вид его возбуждал в трибуне скорее жалость, чем ненависть. Голос Ортайяса дрожал, когда он ответил:

– Если бы я победил, то обращался бы с тобой иначе.

– Возможно, – признал Гаврас. – У тебя бы духа не хватило на такое. Подсунуть втихаря сильнодействующий яд показалось бы тебе более приемлемым.

Тишину библиотеки наполнило одобрительное гудение: Комитта, Ономагулос, Элизайос Бурафос, барон Дракс, Аптранд, сын Дагобера, Метрикес Зигабенос – почти все, сидящие вокруг дубового стола, заговорили одновременно. Они соглашались со словами Туризина. Марк также не мог отрицать, что в замечании Гавраса была правда. Но трибун не мог не заметить, что патриарх не присоединил своего голоса к общему хору. Молчала (что было очень странно) и Алипия Гавра.

Племянница Гавраса – в простой тунике и юбке темно-зеленого цвета, с бледным лицом, на котором не было теперь и следа косметики, – напоминала Марку прежнюю Алипию – холодную, умную, почти суровую. Он был рад увидеть ее на совете, это был добрый знак. Несмотря на все опасения девушки, Туризин все же доверял ей. Однако сейчас она низко опустила голову и не смотрела на Ортайяса Сфранцеза. Серебряный бокал с вином слегка подрагивал в ее руке.

Бальзамон откинулся на спинку кресла и протянул через плечо левую руку, чтобы взять с полупустой полки толстую книгу, Скаурус знал, что приемная патриарха, в отличие от библиотеки, так забита книгами, что в ней почти невозможно принимать посетителей.

– Вы знаете, моя дорогая, – обратился Бальзамон к Комитте, – подражать каздам в их жестокости – не лучший способ победить их.

Сказано это было мягко, но Комитта тут же вспылила:

– При чем тут казды? Автократор должен наказывать своих врагов так, чтобы ни у кого не возникло охоты вредить ему. – Голос ее возвысился. – Настоящий аристократ не должен обращать внимания на советников, подобных тебе. Ведь твой отец был красильщиком, не так ли? Откуда же тебе знать, как должно поступать Императору.

– Комитта, не пора ли тебе… – начал Туризин, но остановить гневную тираду своей пылкой возлюбленной уже не смог. Ономагулос и Зигабенос уставились на нее с неодобрением, даже Дракс и Аптранд, для которых Бальзамон был всего лишь еретиком, не привыкли, чтобы жрецов подвергали таким оскорблениям. Ум патриарха оказался, однако, острее, чем его гнев.

– Это правда, я вырос в грязи. Но мы, по крайней мере, имели дело с чисто выбеленными одеждами, в то время как у вас… – Он сморщил нос и искоса взглянул на Комитту.

Та вспыхнула от ярости и собралась ответить очередной грубостью, но Гаврас опередил ее:

– Помолчи! Ты заслужила это своей дерзостью.

Комитта закусила губы, и Марк в который уже раз восхитился умением Императора поставить свою любовницу на место. Туризин между тем продолжал:

– Я все равно не собирался следовать ее совету. Честно говоря, я не в состоянии совершать такие жестокости, даже ради этой фыркающей дряни.

– Тогда прошу избавить меня от напрасной траты времени. Зря я пришла на совет, где меня не собираются слушать. – Комитта поднялась, грациозная, как тигрица.

– Так, ну, а что посоветуешь мне ты? – резко повернулся Туризин к Скаурусу. – Иногда мне кажется, что я должен выдергивать из тебя слова, как зубы. Послать ли мне его в Кинегион и таким образом покончить с этим делом?

Кинегионом называли небольшой парк, расположенный рядом с Великим Храмом. Там охотилась знать и происходили публичные казни. В Риме казнь была редким событием, хотя Катилина, стремившийся к неограниченной власти, превратил ее в явление чуть ли не повседневное.

– Ты можешь послать его в Кинегион, если это не восстановит против тебя чиновников. – ответил Марк после недолгого размышления.

– Черт бы побрал эти чернильные души, – буркнул Бурафос. – Единственное, на что они годятся, так это на болтовню о вечной нехватке золота, которое так необходимо Империи.

– Маленькие пустые людишки с заячьими душами, – подтвердил Баанес Ономагулос. – Укоротим Сфранцеза на голову – это их припугнет.

Туризин, в задумчивости теребя подбородок, взглянул на трибуна с мрачным одобрением.

– У тебя есть полезная привычка – указывать на верные, но неприятные факты. Я гораздо больше солдат, чем чиновник, и не принимаю бюрократов всерьез, но не могу отрицать того очевидного факта, что в их руках сосредоточена большая власть, слишком большая, клянусь Фосом!

– О да, они могучи! – прорычал Ономагулос и указал пальцем на Ортайяса. – Посмотри-ка на этот вырванный с корнем сорняк. Вот кого чернильные крысы выбрали своим вождем.

– А как начет Варданеса? – спросил Зигабенос, находившийся в городе все время, пока Ортайяс был на престоле, и знавший, что страной фактически управлял его дядя.

– Ну и что? Еще один трус, это уж точно, – огрызнулся Ономагулос. – Ткни в рожу такому сталь – и он твой, он сделает все, что ты ему прикажешь.

– Именно поэтому бюрократы и их люди сидели на императорском престоле последние пятьдесят лет, – сказала Алипия Гавра, и ее ровный тон подействовал куда сильнее, чем явная насмешка. – Именно поэтому чиновники и их наемные солдаты подавили за эти годы две или три дюжины восстаний, поднятых провинциальной знатью. Поэтому они превратили почти всех солдат провинциальной обороны в крепостных, связанных налогами по рукам и ногам. Хорошее доказательство того, что их можно победить без особого труда, не так ли?

Ономагулос залился краской по самую лысину. Он открыл было рот, но тут же закрыл его, не сказав ни слова. Туризина, вдруг одолел жестокий кашель. Ортайяс Сфранцез, которому было уже нечего терять, хихикнул, видя раздор в стане противника.

– Чего бы ты хотела? Что нам делать с этой свиньей? – спросил Туризин, отсмеявшись, и с одобрением поглядел на свою племянницу.

С начала совета Алипия не глядела на человека, женой которого, пусть даже номинально, она была и с которым разделяла императорский титул. После слов Туризина девушка подняла голову, но на лице ее, когда она посмотрела на Сфранцеза, не отразилось ни малейших эмоций, как будто она смотрела на мясную тушу. Наконец она сказала:

– Я не думаю, что можно будет казнить его без того, чтобы не вызвать недовольства знати и чиновников. Мне, кажется, нет настоятельной необходимости превращать Ортайяса в труп – в конечном счете он был таким же пленником своего дяди, как и я, хотя и пользовался значительной свободой.

– Спасибо, Алипия. – мягко произнес с дивана Ортайяс. И, что было совершенно непохоже на него, замолчал.

Принцесса даже вила не подала, что слышит, но Баанес, все еще кипевший от гнева, вызванного ее сарказмом, решил отыграться и ехидно заметил:

– Конечно, она будет защищать его. В конце концов, они были мужем и женой и их соединяла одна постель.

– Эй, ты на что же это… – начал было Скаурус, но Алипии не требовался защитник. С невозмутимым лицом, как всегда, она поднялась со стула и выплеснула вино из своего бокала в лицо Ономагулосу. Кашляя и ругаясь, он начал протирать слезящиеся глаза. Густое красное вино капало с его острой бородки на расшитую шелковую тунику. Рука Баанеса протянулась к мечу, но он опомнился, прежде чем Элизайос Бурафос схватил его за запястье. Опустив глаза, Баанес исподлобья взглянул на Туризина, но, не увидев поддержки, отвел глаза.

Пробормотав: «Никто не смеет так обращаться со мной», – он поднялся со стула и заковылял к двери, пародируя, сам того не желая, стремительную походку Комитты Рангаве, которая покинула совет за несколько минут до этого.

– Возможно, вам всем будет интересно узнать, – раздался вслед ему голос Бальзамона, – что прошлой ночью я по настоянию принцессы объявил ее брак, если это вообще можно считать «браком», недействительным. Вам также, вероятно, будет любопытно услышать, что жрец, обвенчавший Сфранцеза и Алипию Гавру, находится сейчас в монастыре на южном берегу реки Астрис, на расстоянии полета стрелы от степи. Я отправил его в этот монастырь в день свадьбы, а не вчера ночью.

Ономагулос зарычал и с силой захлопнул за собой дверь. От удара фигурка из слоновой кости, стоявшая на книжной полке, покачнулась и упала на пол. Проявив по поводу ее падения куда больше беспокойства, чем за все время заседания совета, Бальзамон с тревожным криком подпрыгнул и поднял фигурку с пола. Тяжело дыша, он внимательно осмотрел статуэтку и, аккуратно возвращая ее на место, с явным облегчением сказал:

– Цела и невредима, хвала Фосу!

Марк вспомнил о пристрастии патриарха к фигуркам из Макурана, государства, бывшего западным соседом и соперником Видессоса до того, как казды, придя из степей, завоевали его. Обращаясь больше к самому себе, чем к кому-либо, патриарх пожаловался:

– Все не на месте с тех пор, как здесь нет больше Геннадиоса!

Мрачный жрец Геннадиос был не только помощником Бальзамона, но и соглядатаем, и, случалось, патриарх изводил его ядовитыми шутками, что совсем не подобало служителю Фоса. Но теперь Геннадиоса не было рядом, и патриарху иногда его не хватало.

– А что с ним случилось? – спросил трибун с любопытством.

– Да я ведь только что сказал, – с легким раздражением отозвался Бальзамон. – Он теперь проводит время у реки Астрис, молясь, чтобы каморы не вздумали переплыть ее и разрушить его курятник.

Патриарх впервые назвал имя жреца, обвенчавшего Алипию с Ортайясом, но трибун не был удивлен тем, что это оказался Геннадиос. Жрец принадлежал двору предшественника Маврикиоса, Стробилоса Сфранцеза, и вне всякого сомнения, был предан этому семейству. Будь это кто-нибудь другой, Марк, возможно, и огорчился бы, но услышав о ссылке Геннадиоса, печали не испытывал.

– Надеюсь, мы закончили болтать о пустяках? – спросил Туризин с плохо скрываемым нетерпением.

– Болтать? – притворно изумился Бальзамон. – О чепухе? Помилуй! Мы сократили совет почти на одну пятую часть за каких-нибудь полчаса. Вот бы нам с такой же легкостью разделаться с чернильными крысами!

– Хм, – протянул Император. Он выдернул волос из бороды и, увидев, что тот седой, поморщился. Повернулся к Алипии и спросил: – Так ты не требуешь его головы?

– Нет, – ответила она. – Он просто глупый щенок, не такой храбрый, каким должен был быть, и к тому же очень скучный.

На лице Ортайяса возмущение боролось со страхом.

– Но, если ты будешь казнить всякого, кто подходит под это описание, у тебя скоро не останется подданных, дядя. Будь на его месте Варданес, тогда дело иное.

Голос ее не стал громче, но в нем появились мрачные нотки, заставившие присутствующих по-новому взглянуть на племянницу Императора. Туризин сжал кулак.

– Ну что ж, – подвел он итоги. – Я думаю, что этому паршивцу можно оставить жизнь.

Ортайяс подался вперед, лицо его осветилось надеждой. Стражники толкнули его назад, на диван. Император, не поворачивая головы, продолжал:

– Однако скорее Скотос бросит меня в глубины ада, чем я отпущу его на свободу! Он начнет строить против меня заговоры еще до того, как на руках его исчезнут следы от веревок. Народ должен знать, каким полнейшим идиотом он был и какую цену заплатит за свою глупость.

– Разумеется, – кивнула Алипия. Она была политиком, по крайней мере, не худшим, чем ее дядя. – Как насчет…

Отряды, сопровождавшие Туризина во время коронации, были распущены по казармам, пока Император и его советники обсуждали судьбу Ортайяса Сфранцеза. Только телохранители-халога, вместе с дюжиной носителей зонтиков – неизменных спутников Автократора во время публичных церемоний, ожидали Императора у резиденции патриарха.

На улицах почти не было народу. Несколько видессиан наблюдали за маленькой группой, которая, выйдя из здания, направилась к дворцовому комплексу. Марк увидел высокого человека, который пробивался к ним, расталкивая зевак. Расстояние между ним и Императором было достаточно большим, и Марк не мог хорошо его разглядеть. Судя по раскачивающейся походке, это был моряк, но в таком порту, как Видессос, моряк – дело обычное. Даже когда человек помахал Туризину рукой, Скаурус удостоил его лишь мимолетным взглядом. Так много людей приветствовали Гавраса в эти дни, что трибун уже привык к ним. Но когда моряк крикнул: «Да здравствует Его Императорское Величество!» – Марк вздрогнул от изумления. Этот хриплый бас, привыкший перекрикивать ветер и шум волны, мог принадлежать только Тарону Леймокеру.

Трибун видел дрангариоса флота только два раза: в кромешной тьме на песчаном морском берегу и на галере, преследовавшей его баркас. В обоих случаях было нелегко разглядеть черты лица адмирала, да особой выразительностью они и не отличались. Дрангариосу было около сорока пяти лет, скуластое лицо его покрывал загар, волосы и борода были светлыми, выгоревшими на солнце. Но если Марк всего лишь удивился, узнав адмирала, то Туризин, видевший дрангариоса почти ежедневно в годы правления своего брата, был ошеломлен встречей с Леймокером. Он резко остановился и широко раскрыл глаза, как будто наткнулся на призрак.

– Мои поздравления, Гаврас! Хорошо сделано! – пробасил Леймокер, после чего опустился на колени, а затем и распростерся перед Императором прямо на камнях. Прошло две или три минутны, прежде чем Гаврас обрел дар речи.

– Из всех наглых выходок эта заслуживает высшей награды, – прошептал он. Затем с неожиданно вспыхнувшим гневом крикнул: – Стража! Схватить этого предателя!

– Эй, ты что? Что вы делаете? Руки прочь! – Леймокер отбился от одного из солдат, но их было слишком много, да и нелегко драться, стоя на коленях. Через несколько секунд его рывком подняли на ноги и скрутили руки за спиной. Дрангариос гневно уставился на Туризина.

– Что все это значит? – крикнул он, все еще пытаясь освободиться. – Так-то ты относишься к тем, кто преклоняет перед тобой колени и благословляет тебя? Не понимаю, что же тогда делает здесь эта змея-намдалени? Он продаст свою мать за два медяка, если ему предложат их за нее!

Барон Дракс зарычал и сделал шаг вперед, но Туризин остановил его движением руки.

– Ты неплохо говоришь о змеях, Леймокер. Тебе ли это пристало после твоего предательства, после твоих наемных убийц? А ведь ты обещал мне безопасность.

Тарон Леймокер свел брови, почти такие же густые и темные, как у Бальзамона, но тут же, к удивлению всех, кто стоял вокруг, откинул голову назад и засмеялся.

– Не знаю, что ты сейчас пьешь, парень. – Гаврас покраснел от гнева, однако Леймокер не заметил этого. – Но если ты дашь мне бутылку с остатками, я с удовольствием к тебе присоединюсь. Что бы это ни было, оно заставляет тебя видеть фантастические картины.

Скаурус вспомнил первое впечатление от голоса дрангариоса – этот человек не мог лгать. Чувство это вернулось к нему и было еще более сильным, чем прежде. Но два года жизни в Империи научили его видеть обман везде, и слишком часто ложь маскировалась фальшивой прямотой.

Именно так и воспринял смех Леймокера Император. Гнев его усиливался от того, что предал его человек, которому он полностью доверял.

– Можешь врать, сколько твоей душе угодно, Леймокер, а можешь и не пытаться этого делать, – сухо сказал Туризин. – Ты не найдешь ни одного довода в свою защиту. Я был там, я видел твоих наемных убийц собственными глазами…

– Со мной были два матроса с галеры, – ответил Леймокер, но Гаврас яростно перебил его:

– …И я окрасил свой клинок их грязной кровью! – Император повернулся к страже. – Взять этого смельчака и отвести на виселицу. Хотя, подождите. Лучше отправить его в тихое приятное место, чтобы он мог спокойно поразмыслить о своем предательстве, пока мы не решим, что с ним делать. Ну, идите же, уберите его с моих глаз.

Солдаты, державшие дрангариоса, не могли отдать честь Императору, поэтому они только кивнули и потащили его прочь. Лишь теперь Леймокер сообразил, что все происходящее не было чудовищной шуткой.

– Гаврас, ты сумасшедший! Я не знаю, какая тварь из ледяного ада Скотоса заставила тебя думать, будто я предал тебя. Но что бы тебе ни говорили, я невиновен. Фос пусть пощадит тебя за то, что ты караешь безвинного. Глядите под ноги, безмозглые олухи! – крикнул он стражам, когда они протащили его по луже. Вскоре протесты дрангариоса затихли вдали.

Судьба Ортайяса Сфранцеза была решена. Привести задуманное в исполнение следовало в среду, через два дня после совета, но сильный дождь нарушил все планы. Дождь не переставал несколько дней, и, глядя на серые тучи, бегущие с севера, Скаурус понимал, что эта непогода – только первая в череде долгих осенних ливней. Куда же убежал год? – спросил он сам себя. На этот вопрос никогда не находилось ответа.

Наконец погода смилостивилась. Холодный и влажный северный ветер все еще дул, но солнце светило, как летом, озаряя своими яркими лучами мокрые стены и зажигая радугу в каждой капле воды. Амфитеатр еще не успел обсохнуть, но люди, сидевшие на мокрых скамьях, не жаловались: зрелище, которое они ждали, должно было сторицей возместить маленькие неудобства.

– Смотри, сколько народу, – сказал Виридовикс, переводя взгляд с легионеров на зрителей, заполнявших скамьи громадного Амфитеатра, построенного из серого песчаника. – Олухи, сидящие в задних рядах, до следующей недели спектакля не увидят – слишком далеко они от центра.

– Опять эти кельтские глупости, – фыркнул Гай Филипп. – Уверяю тебя, мы тоже кажемся им насекомыми с такого расстояния. – Он взглянул на толпу. – Большинство из них зеваки, ничего не стоящие людишки, как и те мешки с жиром у нас дома, – он имел в виду «в Риме», и Марк моргнул, когда сообразил это, – которые пришли поглазеть, как гладиаторы убивают друг друга.

Трибун согласился с этим замечанием: гул голосов напоминал рев римской толпы, разгоряченной кровавым зрелищем. Он поймал взгляд Горгидаса, который беседовал с кем-то из иностранных послов, сидевших несколькими рядами ниже. Как хороший историк, грек хотел видеть происходящее с близкого расстояния и предпочел компанию послов. Врач внимательно слушал Арига, сына Аргуна, и быстро записывал что-то на восковой табличке. Еще три таблички висело у него на поясе. Тасо Ванес, посол из Катриша, приветственно махнул рукой трибуну, и тот улыбнулся ему в ответ. Марку всегда нравился этот невысокий человек, остроумный и наблюдательный, несмотря на весьма заурядный облик.

Амфитеатр наполнился звуками рогов, толпа заревела громче. Сопровождаемый неизменными телохранителями и носителями зонтов, Гаврас въехал на середину арены Амфитеатра. Аплодисменты, звучавшие, пока Туризин поднимался к своему месту, были достаточно громкими, но все же не такими оглушительными, как год назад, когда Скаурус слушал здесь речь Маврикиоса, объявившего войну Казду. В данном случае народ хотел видеть не Императора.

Каждый отряд, проходивший мимо Гавраса, приветствовал его, воздевая оружие. По отрывистой команде Гая Филиппа римляне вскинули перед собой свои копья. Гаврас еле заметно кивнул. Как и старший центурион, он был старым солдатом, и они прекрасно понимали друг друга.

Бюрократы-чиновники чувствовали себя далеко не так уверенно. Они заметно нервничали, кланяясь своему новому повелителю. Гуделес был бледен как полотно, и лицо его резко выделялось на фоне халата из темно-синего шелка.

Гаврас обращал на них внимания не больше, чем на шум толпы или стоящие вокруг многочисленные статуи: бронзовые, мраморные, выточенные из слоновой кости, среди которых выделялся позолоченный гранитный обелиск, взятый в Макуране как военный трофей много лет назад.

Увидев иностранных послов, Император оживился. Он задержался на минуту, чтобы сказать что-то Гавтрузу из Татагуша, и крепкий грубоватый посол согласно кивнул. Затем Гаврас сказал несколько слов Тасо Ванесу. Катриш засмеялся и дернул себя за, редкую бородку, такую же смешную и нелепую, как у Гавтруза. Даже не слыша разговора, Марк понял, о чем идет речь. Он тоже думал, что маленькая бороденка смешно смотрелась на лице Ванеса, который, не будь ее, был бы как две капли воды похож на видессианина. Но его правитель все еще требовал, чтобы подданные оставались верны некоторым традициям и обычаям их предков-каморов, которые создали государство из отвоеванных провинций Видессоса несколько веков тому назад, так что маленький щуплый посол был обречен пожизненно носить на лице эту чахлую растительность как знак принадлежности к своему народу.

Туризин уселся в высокое кресло, стоящее в центре Амфитеатра. У кресла не было спинки, так что все присутствующие могли видеть Императора. Носители зонтов встали возле него. Он поднял правую руку в повелительном жесте, толпа затихла и поднялась со своих мест, люди вытягивали шеи, чтобы получше разглядеть происходящее. Они все хорошо знали, куда нужно смотреть.

Широко открылись ворота, через которые вступали в Амфитеатр беговые лошади в дни скачек. Сегодня процессия была намного короче: могучий герольд Туризина, два видессианских охранника в позолоченных кирасах, и слуга, ведущий в поводу осла. На осле задом наперед сидел в грязном седле Ортайяс Сфранцез, уныло созерцавший ослиный хвост. Знакомые с ритуалом видессиане разразились хохотом. Кто-то бросил в него перезрелую тыкву, которая, упав у самых ног осла, разлетелась и брызнула во все стороны сочной мякотью. В Ортайяса полетели тухлые яйца, но поток их вскоре прекратился. Видессос только что пережил осаду, и у горожан было не так много продуктов, чтобы они могли ими разбрасываться.

Наступив на тыквенную корку, герольд невозмутимо прокричал:

– Дорогу Ортайясу Сфранцезу, осмелившемуся бунтовать против полноправного Автократора видессиан, Его Императорского Величества Туризина Гавраса!

– Ты победитель, Гаврас! Ты всепобеждающий! – закричала в ответ толпа.

Люди вопят с таким воодушевлением, подумал Марк, будто забили, что неделю назад так же точно приветствовали Ортайяса. Сопровождаемый издевательскими выкриками и насмешками толпы, Сфранцез медленно двигался по амфитеатру, в то время как герольд громовым голосом объявлял о его вине. Марк слышал, как еще несколько гнилых плодов разбились у ног Ортайяса; ветер донес до него вонь тухлых яиц. Не приходилось сомневаться, что некоторые из этих снарядов достали своей цели. К тому времени, как Сфранцез появился в поле зрения трибуна, плащ его был заляпан яйцами и соком плодов. Осел, на котором он сидел, упирался всеми четырьмя копытами, и его приходилось тащить силой. Он шел неохотно, время от времени наклоняясь за яблоками, лежащими на песке. Погонщик дернул за длинную веревку, споткнулся и снова потянул за собой упрямое животное.

Наконец процессия закончила свой путь и остановилась перед воротами, в которые вошла. Двое стражей сняли Ортайяса с седла и бросили на землю перед Туризином Гаврасом. Несчастный тут же простерся ниц перед Императором.

Гаврас поднялся.

– Мы видим твою покорность, – сказал он. Акустика Амфитеатра была столь хороша, что слова его были услышаны на самой дальней скамье. – Отказываешься ли ты раз и навсегда от всех прав на престол нашей Империи, охраняемой Фосом?

– Да, конечно. Я отдаю тебе престол по доброй воле. Я…

Время, отпущенное Ортайясу для ответа, истекло, и Туризин остановил его нетерпеливым жестом.

Гай Филипп еле слышно хмыкнул:

– Некоторые вещи не меняются никогда. Держу пари, этот дохлый ублюдок сочинил двухчасовую речь об отречении от престола. Она наверняка лежит у него в кармане, составленная по всем правилам.

– Теперь награда за предательство, – снова заговорил Туризин.

Стражи подняли Ортайяса за ноги и быстро сдернули с него плащ, задрав его Сфранцезу на голову. Толпа заулюлюкала.

– До чего же щуплый пацан, – пробормотал Гай Филипп.

Один из стражей, более крепкий и мускулистый, чем другие, отступил на шаг от несчастного Сфранцеза и дал ему хорошего пинка. Ортайяс взвизгнул и упал на колени.

– Гаврас слишком добр к нему, – разочарованно фыркнул Виридовикс. – Нужно было собрать большую вязанку хвороста, бросить на нее этого дурня и всех его приспешников и сжечь их. Такое зрелище народ запомнил бы надолго, вот уж точно.

– Ты слово в слово повторяешь Комитту Рангаве, – заметил Марк, раздраженный его варварской жестокостью.

– Так поступают друиды, – истово сказал Виридовикс.

Подобным образом кельтские жрецы ублажали своих богов, принося им в жертву воров и убийц… или невинных людей, когда преступников не оказывалось под рукой.

Едва Ортайяс Сфранцез, потирая ушибленную часть тела, поднялся на ноги, один из жрецов Фоса встал со своего места и приблизился к нему, держа в руках ножницы и длинную сверкающую бритву. Толпа, замерла: жрецы всегда были окружены в Видессосе почетом и уважением. Но Марк знал, что никаких жертвоприношений не будет. Еще один жрец поднялся, держа в руках простой голубой плащ и священную книгу – великолепный фолиант в покрытом эмалью бронзовом переплете.

Ортайяс опустил голову и склонился перед первым жрецом. Ножницы сверкнули в лучах осеннего солнца. Локон светло-каштановых волос упал на землю у ног Императора, затем еще один и еще, пока на голове Сфранцеза не осталось несколько жалких клочков. После этого настал черед бритвы, и вскоре голова юноши блистала подобно золотим шарам, венчающим храмы Фоса. Второй жрец подошел к Ортайясу, протянул книгу и сказал:

– Повинуйся закону, который отныне станет законом твоей жизни, если ты захочешь последовать ему. Если же в глубине души ты чувствуешь, что не сможешь вести монашескую жизнь, то скажи об этом сейчас.

Но Ортайяс, как и все вокруг, прекрасно знал, что его ожидает, если он откажется, и ответил не колеблясь:

– Я буду вести жизнь монаха.

Сильным голосом герольд повторил его слова. Толпа ответила громким вздохом. Посвящение в монахи было серьезным делом, даже если и вызвали его такие явно политические причины. В Империи политика часто переплеталась с религией. Скаурус вспомнил Земаркоса из Амориона и непроизвольно стиснул зубы. Жрец повторил предложение еще два раза, получив тот же самый положительный ответ. Передав второму жрецу книгу, он одел новичка-монаха в голубую одежду служителя Фоса и произнес:

– Как голубой плащ Фоса защищает твое нагое тело от холода, так пусть его святость защитит твою душу от зла.

И снова герольд громким голосом повторил его слова.

– Да будет так, – ответил Ортайяс, но голос его потонул в тысяче других голосов, повторяющих эхом слова посвящения. Несмотря на свое равнодушие к религии, Марк был невольно тронут этой молитвой и восхищен силой веры видессиан. Иногда ему почти хотелось разделить ее, но, как и Горгидас, он был слишком привязан к материальному миру, чтобы слиться с миром духовным.

Ортайяс Сфранцез прошел через те же ворота, в которые входил в амфитеатр, рука об руку с двумя жрецами, посвятившими его в монахи.

Вполне удовлетворенный увиденным, народ стал расходиться. Лоточники громко расхваливали свой товар:

– Вино! Сладкое вино!

– Булочки с корицей!

– Талисманы защитят ваших близких от дурного глаза!

– И-изюм! Сладкий изюм!

Все еще недовольный, Гай Филипп пробурчал:

– Дешево отделался! Теперь он проведет остаток своей жизни, наслаждаясь прелестями и роскошью столицы, и единственное, что будет отличать его от других, – это лысая голова и голубой плащ.

– Не совсем так, – хмыкнул Марк. Туризин мог быть прост, но он вряд ли был наивен. Геннадиосу будет не так одиноко в монастыре на далекой границе. И несомненно, он найдет о чем поговорить с братом Ортайясом.

10

– То есть как это – нет денег? – спросил Туризин устрашающе спокойным голосом и устремил на логофета суровый взор, как будто чиновник был врагом, которого лучше всего немедленно проткнуть мечом.

Палата Девятнадцати Диванов замерла. Марк слышал, как трещат смолистые факелы и воет снаружи ветер. Если бы он повернул голову, то увидел бы, как медленно падают снежинки за широкими окнами. Зима в столице была не такой суровой, как на плато в западных провинциях, но достаточно холодной. Трибун поплотнее закутался в шерстяной плащ.

Логофет, всхлипнув, втянул в себя воздух. Ему было около тридцати лет, и выглядел он худым и бледным. Адайос Ворцез – Скаурус с трудом вспомнил его имя – был дальним родственником губернатора города Имброса, расположенного на северо-востоке Империи. Ему пришлось собраться с духом, чтобы продолжить доклад перед лицом разгневанного владыки, и начал он запинаясь, но потом постепенно оживился, ободренный тем, что Император слушает его не прерывая.

– Ваше величество слишком многого ожидает от сборщиков налогов. То, что сейчас вообще могут быть собраны хоть какие-то налоги, уже является одним из чудес Фоса. Недавние неприятности… – Ага, подумал трибун, это смягченное бюрократами определение гражданской войны. -…и, что хуже всего, присутствие большого количества незваных пришельцев на наших землях… – Это он, похоже, о войсках каздов. -…Все это вместе взятое сделало сбор налогов практически невозможным на западных территориях.

О чем это он говорит? – раздраженно подумал трибун. Его видессианский язык был уже довольно беглым, но этот бюрократический жаргон совершенно затуманил ему голову.

«Перевод», сделанный Баанесом Ономагулосом, был грубым, но понятным и пришелся очень кстати:

– То есть, ты хочешь сказать, что твои драгоценные сборщики налогов испачкали штаны, завидев кочевников, и удрали, даже не убедившись, враги перед ними или друзья? – И Баанес хрипло рассмеялся.

– Похоже на то. – Барон Дракс внимательно посмотрел На Ворцеза. – Вы, я вижу, пускаете в ход любую уловку, любое оправдание, лишь бы не сдавать налоги в казну. Клянусь Игроком, вам, наверное, кажется, что деньги текут из ваших личных кошельков, а не из крестьянских карманов.

– Хорошо сказано! – воскликнул Туризин. Недоверие Императора к островитянам притуплялось, когда их мнения совпадали с его собственным.

Ворцез развернул длинный пергаментный свиток.

– Цифры, приведенные здесь, подтверждают мою правоту…

Но для солдат цифры ничего не значили, а он разговаривал с солдатами. Туризин смял свиток и отбросил его в сторону, зарычав:

– К дьяволу всю эту чушь! Мне нужно золото, а не ваши оправдания!

– Эти вшивые чернильницы думают, что бумага может залатать все прорехи, – заметил Элизайос Бурафос. – Я уже давно говорил Вашему величеству, что вместо денег и рабочих получал от них одни доклады и устал от этого.

Ворцез в отчаянии произнес:

– Проверив документы, которые я вам принес, вы придете к безусловному выводу, что…

– …бюрократы обирают честных людей, – закончил за Ворцеза Ономагулос. – Это известно еще со времен моего деда. Все, чего вы хотите, – это удержать власть в своих скользких лапах. А когда на троне, несмотря на ваши фокусы, оказался солдат, вы морите его голодом и устраиваете всякие пакости, как вот сейчас.

Марк не испытывал сострадания к несчастному логофету, но в тоне чиновника чувствовалась убежденность в своей правоте, и трибун понял это.

– Мне кажется, в том, что говорит этот человек, есть доля правды.

Туризин и его генералы в изумлении уставились на Марка.

– Это как же надо понимать? Уж не перешел ли ты на сторону этих чернильниц? – грозно нахмурился Император.

В благодарном взгляде, брошенном Адайосом Ворцезом на трибуна, сквозила нерешительность Чиновник, казалось, предчувствовал ловушку, сулящую ему в будущем большие неприятности. Лицо Алипии Гавры, внимательно наблюдавшей за трибуном, было, как обычно, невозмутимо, но в глазах ее Скаурус не прочел неодобрения. В отличие от большинства присутствующих здесь видессиан, трибун обладал опытом ведения не только военных, но и гражданских дел и прекрасно понимал, как легко потратить и как трудно собрать деньги.

Не обращая внимания на полуобвинение Туризина, Скаурус настойчиво продолжал:

– Сборщики налогов и чиновники Ортайяса соскребли все, что могли, с западных провинций, но не получили необходимых денег. Это и не удивительно – когда вокруг рыщут орды каздов, большая часть Империи становится недоступной. Кроме того, земли, сожженные и выпотрошенные каздами, вряд ли смогут помочь Империи деньгами – нельзя получить шерсть с остриженной овцы.

– Наемник, разбирающийся в проблемах финансов, – это просто невероятно, – пробормотал Ворцез. И чуть громче добавил: – Благодарю вас.

Император задумался, а Баанес Ономагулос помрачнел. Увидев, как побагровела лысина генерала, Скаурус пожалел о сорвавшемся с его языка сравнении, в котором упоминалась остриженная овца.

Алипия тоже кольнула генерала.

– Не во всех неудачах виноваты сборщики налогов. Если бы крупные землевладельцы своевременно вносили установленный налог, казна была бы в лучшем состоянии, – заметила Алипия.

– Совершенно справедливо, – поддержал принцессу Ворцез. – Многие финансовые чиновники подвергались нападениям, а кое-кто был убит при попытке собрать просроченные налоги с больших поместий; часть этих усадеб принадлежит знатным семействам, проживающим здесь, в столице.

Хотя имя Ономагулоса не было названо, прозвучавшие намеки поняли все присутствующие, а яростного взгляда Баанеса оказалось недостаточно, чтобы испепелить Алипию, Марка и чиновника. Увидев, как брови принцессы сошлись в прямую линию, трибун кивнул, подтверждая, что сознает надвигающуюся опасность.

Как и в библиотеке Бальзамона, Элизайос Бурафос попытался смягчить гнев Ономагулоса, положив руку на его плечо и заговорив с ним мягким приглушенным голосом. Однако адмирал и сам был владельцем обширного поместья, так что намеки, принятые Баанесом на свой счет, в не меньшей степени касались и его.

– Ты знаешь, почему мы удерживаем налоги, – обратился он к Туризину. – Ты ведь и сам делал то же самое до того, как твой брат скинул Стробилоса. Зачем же давать бюрократам в руки веревку, на которой они нас повесят?

– Не скажу, что ты неправ, – хмыкнул Император. – Но так как я не принадлежу к племени «чернильных душ», Элизайос, то, разумеется, мне ты выплатишь налоги без стона?

– Разумеется, – сказал Бурафос, после чего застонал так натурально, что сидящие за столом прыснули. Даже Адайос Ворцез скривил рот в улыбке. Марк добавил к характеристике адмирала чувство юмора.

Аптранд, сын Дагобера, заговорил, и суровое предупреждение, прозвучавшее в его голосе, погасило всеобщее веселье:

– Ты можешь спорить сколько угодно о том, кто и сколько должен платить тебе. Меня, однако, интересует, кто и когда заплатит мне.

– Не беспокойся, – отозвался Туризин. – Полагаю, мне не придется увидеть твоих парней, выпрашивающих гроши на улице.

– Надеюсь, – кивнул Аптранд. – Надеюсь также, что и тебе не придется этого делать.

Это было не предупреждение, а, скорее, прямая угроза.

Барон Дракс был явно раздражен резким разговором, который затеял соплеменник, но Аптранд не обратил на него внимания. Они не слишком любили друг друга, и Скаурус подозревал, что намдалени не меньше видессиан страдали от внутренних раздоров.

– Ты получишь деньги, чужеземец, – пообещал Гаврас, оценив прямоту Аптранда. Увидев, что Адайос Ворцез сжал губы в знак протеста, Император повернулся к логофету. – Позволь предположить кое-что. Сейчас ты заявишь, что денег нет, правда?

– Как я уже объяснял, ситуация сложилась так, что…

Туризин прервал его тем же жестом, который несколько раньше заставил умолкнуть в Амфитеатре Ортайяса Сфранцеза.

– Сможешь ли ты добыть достаточно денег, чтобы у меня все было в порядке до следующей весны?

Столкнувшись с вопросом, ответ на который в драгоценном свитке не содержался, Ворцез стал очень осторожен.

– Это зависит от целого ряда факторов, которые не входят в компетенцию моего ведомства: состояния дорог, качества и количества урожая, способности агентов проникнуть в районы, охваченные беспокойством…

То, как старательно бюрократ избегал слова «казды», навело Марка на мысль о том, что, вероятно, даже воспоминание о них страшило его.

– Есть еще кое-что, о чем, мне кажется, он забыл, – сказал Баанес Ономагулос. – А именно: проклятые чиновники один из трех идущих в казну золотых кладут себе в карман, чтобы оплатить собственные грязные должки. После этого они, разумеется, могут показать нам целую кучу дерьма. – Он презрительно ткнул пальцем в документ Ворцеза. – Но кто сумеет проверить, что в нем правда, а что ложь? Именно так они и удерживали свою власть все эти годы, поскольку, поднаторев в жульничестве, любого владыку могли легко утопить в куче бесполезных слов.

Ворцез пытался отрицать обвинение, но Туризин смотрел на него оценивающе и строго. Даже Алипия Гавра кивнула, хотя и очень неохотно: она терпеть не могла Ономагулоса, но идиотом его не считала.

– Необходимо сделать так, чтобы кто-то присматривал за этими деятелями и проверял их, – сказал Марк.

– Великолепно придумано, тебе бы в Академии заседать, – язвительно заметил Элизайос Бурафос. – Ну и кто же этим займется, а? Кто может проверить этих чернильниц – кто из тех людей, которым можно доверять? Все мы – солдаты, что нам известно о фокусах чиновников? Я имел дела с бумагами больше, чем все находящиеся здесь, в этой комнате, проверяя количество кораблей, припасов и оружия, но и я через неделю сойду с ума, если займусь этим делом всерьез, не говоря уж о том, что надоест мне это все до смерти.

– Ты прав, – согласился Император. – никто из нас, черт побери, ничего не знает об этой работе. – Голос его стал задумчивым, а оценивающие глаза остановились на трибуне. – Но так ли уж никто? Когда римляне оказались в Видессосе, попав сюда из другого мира, ты, Скаурус, помнится, говорил, что у тебя, наряду с военной, была какая-то гражданская должность?

– Я был претором в Медиолане, – слово это ничего не говорило Гаврасу, и Марк пояснил: – У меня была должность в моем родном городе, в магистрате. В мои обязанности входило опубликование эдиктов и указов, рассмотрение дел и жалоб, сбор налогов, которые мы отсылали в Рим – нашу столицу.

– Ага, значит, ты кое-что все-таки знаешь о работе чиновников? – настойчиво продолжал Туризин.

– Да, немного знаю.

Император переводил взгляд с одного советника на другого. Судя по ухмылкам, мысли их совпадали с его собственными. Многие из присутствующих были в восторге от того, что ненавистная работа будет поручена другому – тому, кто тоже терпеть не может возню с бумажками. Туризин снова повернулся к Скаурусу.

– Считай, что ты получил новое назначение. – И обращаясь к Ворцезу, добавил: – Ну, чернильная душа, что ты на это скажешь? Попробуй теперь валять дурака со своими цифрами и увидишь, что из этого выйдет.

– Если это доставит удовольствие Вашему Императорскому Величеству, – пробормотал логофет без всякого энтузиазма.

– Я не смогу заниматься только этим, мне нужно командовать моим отрядом, – заметил Скаурус.

– Да, конечно, – кивнул Император. Дракс, Аптранд и Ономагулос тоже склонили головы в знак согласия. – Ты умный человек и вполне можешь справиться с обычными делами, – продолжал Туризин. – Потрать на бумаги столько времени, сколько сочтешь нужным, а я постараюсь найти для тебя какую-нибудь подобающую случаю пышную должность с соответствующей оплатой. Думаю, ты честно отработаешь свои деньги.

– Этого вполне достаточно, – признал трибун.

Генералы Туризина поторопились выразить Скаурусу свои соболезнования. Марк принял их утешения и сдержанно ответил на поток ядовитых шуточек. В действительности он вовсе не был расстроен так, как расстроился бы любой из них, получив такой пост. Он давно уже понял, что для командира наемных солдат существует определенный предел, выше которого ему не подняться. Планы на будущее, которые он строил в Риме, были больше связаны с политикой, чем с войной. Трибунат являлся шагом вперед для молодого человека, поднимающегося по служебной лестнице, но Марк не намеревался посвятить военной карьере всю жизнь.

Он внес предложение и натолкнул Туризина на мысль использовать его на гражданском поприще. Теперь только от него зависит, сумеет ли он на нем чего-нибудь добиться. Ожидание перемен наполнило душу Скауруса. Несмотря на неприязнь, испытываемую знатью и солдатами к чиновникам Видессоса, они значили для Империи не меньше, чем армия.

Подняв голову, Марк обнаружил, что принцесса наблюдает за ним с выражением иронии и легкого удивления на лице. Похоже, Алипия считает, что он зря принял новую должность. Ну что ж, будущее покажет.

– Мне очень жаль, господин, – сказал секретарь Пандхелис кому-то, стоящему у двери кабинета, принадлежавшего теперь Марку. – Но у меня совершенно четкие инструкции – эпаптэса нельзя тревожить ни в какое время.

Как и было обещано, Скаурус получил солидное звание – обозначавшее нечто вроде «инспектора».

– Чтоб тебя чума взяла вместе с твоими инструкциями.

Дверь широко распахнулась, и в маленькую комнату быстро вошел Виридовикс. Следом за ним появилась Хелвис. Увидев Скауруса, кельт хлопнул себя по лбу.

– Где-то я уже видел этого человека, где-то я его встречал. Подожди, не говори мне, его имя уже крутится на кончике моего языка.. Через минуту я вспомню… так-так… – Он сморщил лоб и нахмурился, изображал глубокую задумчивость.

– Простите, господин, но они не слушали меня… – ломая руки, обратился Пандхелис к трибуну.

– Неважно. Я рад их видеть.

Марк со вздохом облегчения бросил перо на стол. На пальце у него уже появилась привычная для писцов мозоль. Отодвинув в сторону многочисленные свитки, он оглядел своих гостей.

– Что-нибудь серьезное?

– Ничего. Мы пришли, чтобы забрать тебя отсюда, – твердо сказала Хелвис. – Сегодня День Зимы, время веселиться, объясняю на тот случай, если ты забыл. Веселиться, а не приковывать себя цепями к столу, словно ты какой-то раб.

– Но… – начал было Марк. Почесал подбородок, потер красные глаза, уставшие от бесконечного ряда цифр, проходящих перед ним за день. Хватит на сегодня, подумал он, и решительно встал. – Хорошо, я твой.

– Надеюсь, что так, – сказала Хелвис, и ее глаза засветились. – А то я уж стала сомневаться, помнишь ли ты об этом.

– Хо-хо! – загрохотал Виридовикс и подмигнул трибуну. Его могучая рука схватила Скауруса за плечо и одним движением вытащила из-за стола. Не дав ему опомниться и переменить решение, кельт поволок его в коридор.

– Идем, дорогой мой римлянин. Нас ждет такая добрая компания, что даже сухарь, вроде тебя, развеселится.

Как обычно, первый глоток холодного воздуха заставил трибуна закашляться. Он выдохнул густое облако пара, радуясь тому, что решился покинуть осточертевший кабинет и заваленный свитками стол. Никто из чиновников не посмел остановить Марка.

Левое крыло Тронного зала хорошо отапливалось, но от этого зима казалась потом вдвое холодней, и трибун поплотнее закутался в плащ. Лед сверкал на голых ветвях деревьев; газоны, такие зеленые и красивые летом, безжизненно серели вокруг. Где-то наверху послышался крик чаек, которые, в отличие от большинства других птиц, не улетели на зимовку в теплые края. Воры и собиратели объедков, они прекрасно вписывались в жизнь большого города.

– Как твой малыш? – спросил Виридовикс, пока они шли к римской казарме.

– Дости? Как нельзя лучше, – с гордостью ответил Марк. – У него уже прорезалось четыре зуба, два сверху и два снизу. Недавно он здорово тяпнул меня за палец.

– Подумаешь, палец, – сказала Хелвис. – Не жалуйся, милый. Меня он кусает и побольнее.

– Ужас! – посочувствовал Виридовикс и, поравнявшись с казармой, махнул кому-то в окне.

– В какую ловушку ты меня завел? – поинтересовался Скаурус.

– Скоро сам узнаешь, – ответил Виридовикс. Через минуту он крикнул, входя в казарму: – Плати золотой, Сотэрик, я привел его, как и обещал!

Намдалени подбросил в воздух золотую монету:

– Такое пари и проиграть не жаль. Я думал, он слишком влюблен в свои пергаменты и чернила, чтобы помнить, как простые ребята празднуют День Зимы.

– А, убирайся к воронам, – сказал Марк тому, кто звался его шурином, и шутливо ткнул Сотэрика в живот.

Виридовикс попробовал золотой на зуб.

– Не самый лучший, но и не самый плохой, – заметил он философски и сунул монету в кошелек.

Трибун не слишком много внимания уделял кельту, вместо этого он переводил взгляд с одного улыбающегося лица на другое.

– Это и есть та компания, которую ты собрал, чтобы пить и веселиться? – спросил он Виридовикса.

Кельт кивнул и ухмыльнулся.

– Тогда пусть боги охраняют сегодня Видессос! – воскликнул Марк, чем вызвал радостные вопли со всех сторон.

Тут был Тасо Ванес рука об руку с полногрудой видессианкой, возвышавшейся над ним как минимум на полголовы. Гавтруз из Татагуша стоял позади него, усердно потягивая вино из бурдюка.

– Если ты пустишь этот бурдюк по рукам, остальные не будут в обиде, – прямо сообщил Гай Филипп послу.

– Что такое бурдюк вина для одного человека? – пробормотал Гавтруз и вновь припал к горлышку. Через минуту он оторвался от бурдюка, но только для того, чтобы рыгнуть.

Сотэрик привел Файярда и Тургота из Сотевага. Турготу уже не требовалось ни глотка, он и так не слишком твердо стоял на ногах. Его подругой была намдалени, блондинка по имени Гравия, на вид ей нельзя было дать больше пятнадцати лет. В земле, где у большинства людей волосы были темные, ее светлая копна блестела, как золотая монета в куче старых медяков.

Файярд приветствовал Хелвис на островном диалекте; ее покойный муж был некогда его командиром. Она улыбнулась, отвечая ему на том же языке.

Ариг, сын Аргуна, как раз дошел до середины неприличной истории, которую он рассказывал трем подругам Виридовикса. Марк в который раз удивился, каким образом кельту удавалось удерживать своих красоток от потасовок. Возможно, этому способствовало то, что сам Виридовикс совершенно не был ревнив. Рассказ Арига подошел к концу, и все три девицы взорвались хохотом. Квинт Глабрио что-то тихо сказал Горгидасу, тот улыбнулся и кивнул в ответ. Рядом с ними нетерпеливо задвигался Катаколон Кекаменос из Агдера.

– Кажется, все уже собрались? – спросил он. – Тогда приступим.

Его акцент был столь же архаичным, как старинная литургия. Агдер, являвшийся когда-то частицей Империи, был отрезан от нее много лет назад, и с тех пор старовидессианский язык, на котором продолжали говорить его жители, почти не изменился. Кекаменос был крепко сложенный человек с сухим жестким лицом. Куртка его была сшита из белого меха снежного барса, и в столице стоила небольшого состояния. Марк подозревал, что владелец ее заносчив, скучен и педантичен.

Когда компания вышла из казармы, Скаурус спросил Тасо Ванеса:

– Кто пригласил собаку в стадо овец?

Цитата из Эзопа ничего не сказала катришу, и Скаурус должен был бы знать об этом. В такие минуты он чувствовал, что все его старания тщетны, ему никогда не стать своим в этом мире. Марк разъяснил собеседнику смысл метафоры.

– Если уж на то пошло, его пригласил я, – ответил Ванес. Замешательство римлянина, похоже, забавляло его; он, как и Бальзамон, имел вкус к подобным шуткам и испытывал наслаждение, ставя людей в неловкое положение. – У меня есть на то свои причины. Агдер – далекая северная страна, и когда солнце начинает прибивать в середине зимы, для них это значит куда больше, чем для видессиан или для меня. Они всегда немного боятся, что солнце не вернется назад, и, видя, что оно возвращается, всегда поднимают за это тост, можешь мне поверить.

Видессиане не сомневались, что солнце вернется, и тем не менее праздновали этот день тоже очень весело. Два зимних карнавала, на которых Марк уже присутствовал, происходили в провинциальных городках. Праздник в столице был не столь непосредственным и развеселым, зато отличался утонченностью и поражал размахом. Большой город, охваченный радостью, дал трибуну возможность ощутить себя в центре развлечений.

Дни все еще были короткими, темнота быстро сгущалась, но факелы и свечи освещали все вокруг. На уличных перекрестках пылали костры, и горожане прыгали через них – удачный прыжок считался хорошим предзнаменованием. Хелвис высвободилась из рук Марка, обнимавшего ее за талию, подбежала к одному из костров и прыгнула через него. Волосы взвились, как темное облако, и, несмотря на то что Хелвис придерживала юбку, та, взлетев высоко, обнажила ее ноги. Кто-то невдалеке от костра присвистнул. Сердце трибуна забилось чаще. Хелвис вернулась к нему, раскрасневшаяся от прыжка и от мороза, глаза ее сияли. Когда он снова обнял ее, она крепко прижала его ладонь к своему бедру.

Ничто не ускользнуло от орлиного взора Тасо Ванеса. Посмотрев с улыбкой на свою даму, которую звали Плакидия Телетце, он спросил у Скауруса:

– Это, пожалуй, будет получше, чем рыться в бумажках?

– Несравнимо, – ответил трибун и взял Хелвис за подбородок, чтобы поцеловать. Губы у нее были теплые.

– На это просто невозможно смотреть спокойно! – пожаловался Виридовикс и, в подтверждение этого, нежно и страстно перецеловал трех своих подруг. Похоже, они остались довольны его грубоватой галантностью, Марку же все это показалось работой опытного мага, который в тысячный раз из ничего создавал золотое кольцо и подбрасывал его в воздух.

Из Амфитеатра доносился громоподобный хохот, словно там веселились боги, – мимы Видессоса были, разумеется, самыми лучшими здесь, в столице. Наблюдая за тем, как угасает день и закатный свет быстро сменяется мраком, Горгидас сказал:

– Становится уже слишком темно, чтобы начать следующую пантомиму. Как вы отнесетесь к тому, чтобы найти харчевню, где мы могли бы закусить, прежде чем толпа забьет их все до отказа?

– Еда – всегда хорошая идея, – с жестким каморским акцентом произнес Гавтруз и хлопнул себя по большому животу. Возможно, он и на самом деле испытывал сейчас голод, но Скаурус знал, что его непосредственность и простота предназначаются в основном для тех, кто плохо знает посла из Татагуша. За грубоватой шутовской маской скрывался умный и хитрый дипломат.

Здравый смысл Горгидаса привел друзей в небольшую полупустую харчевню, расположенную в нескольких кварталах от площади Паламас. Хозяин и служанка очистили и сдвинули для них два стола, но прежде чем перед ними появились первые кружки вина и пива, любителями которого были Сотэрик, Файярд и Катаколон Кекаменос, харчевня оказалась уже до предела набита посетителями. Хозяин выставил несколько столов на улицу и поставил на них толстые сальные свечи, чтобы у пирующих было хоть какое-то освещение.

– К утру они разнесут мое заведение, – услышал Марк жалобу хозяина, который бегал взад и вперед, помогая служанке обслуживать гостей. Приятные запахи неслись из кухни. Скаурус и его друзья ели засахаренные фрукты и беседовали, потягивая вино и пиво в ожидании обеда. Наконец служанка, сгибаясь под тяжестью своей ноши, поставила на стол большого жареного гуся. В свете факела блеснула сталь, когда она с большим искусством разрезала жирную птицу на куски.

Трибуну нравилась видессианская кухня, и он с одобрением отнесся к обещанию хозяина подать им жаркое под собственным фирменным соусом, подобного которому уважаемым посетителям пробовать еще не доводилось. Однако, вонзив зубы в крыло гуся, он раскаялся в своей доверчивости. Птица была пропитана густым острым соусом, содержащим сыр, корицу и какую-то удивительно едкую приправу, от которой у Марка потекли слезы из глаз. Иногда случалось, что видессианские пристрастия к необычным соусам оказывались слишком сильными для трибуна. Гая Филиппа жаркое тоже разочаровало, зато остальные ели с большим энтузиазмом. Подавив вздох, трибун взял с блюда, где еще оставалась половина гуся, горсть миндальных орехов. Жалобный стон сорвался с уст Марка – орехи были посыпаны чесночным порошком!

– Ты слишком мало ешь, – заметила Хелвис.

– Угу, – пробормотал он. Впрочем, это и к лучшему – все дни он просиживал теперь в своем кабинете и прибавил в весе. Кроме того, так останется больше места для вина.

– Сюда, красотка, присядь рядом! – приветствовал Гай Филипп девицу, одетую в платье, сшитое из множества желтых ленточек. Центурион придвинул к себе стул от соседнего стола. Владелец стула в этот момент вышел облегчиться, и друзья пьянчуги злобно заворчали, но открыто протестовать не решились – долгие годы службы и привычка командовать людьми придавали Гаю Филиппу несравненную уверенность в себе.

Женщина присела на предложенный стул. На ее лице читалось явное желание как следует повеселиться в обществе этого бравого мужчины, а не просто заработать деньги, прыгнув в койку к кому попало. Она положила себе в тарелку кусок гуся и налила вина в кружку. Красивая девчонка, подумал Марк и порадовался за Гая Филиппа, вкус которого в подобных делах обычно был очень плохим. Цвет ее легкого, тонкого платья напомнил Марку прозрачный шелк рубашки, которую Варданес Сфранцез силой надел на Алипию Гавру. Мысль эта возбудила воображение трибуна и одновременно разозлила его. Он сидел сейчас рядом с Хелвис, шаловливо щекотавшей пальчиком его шею, и не должен был думать в ее присутствии о других женщинах.

Тургот наклонился над столом, чтобы взять с блюда орехов, бросил несколько миндалин в рот и тут же выругался:

– Проклятый чеснок! – Намдалени торопливо влил в горло добрый глоток вина. – Дома, в Княжестве, мы никогда не поганим еду такой дрянью! – Он снова выпил, и при мысли о родине его лицо на миг утратило жесткое выражение.

– А мне такой миндаль нравится, – заявила Мавия, упрямо наклонив голову. В свете факелов ее волосы сверкали золотисто-красным и казались такими же яркими, как само пламя. Чтобы доказать, что она не шутит, девушка взяла несколько орешков и с удовольствием начала их жевать. Марк понял, что дочь наемника живет в Империи очень давно, скорее всего, она выросла здесь и привыкла к вкусам видессиан. Тургот, склонившийся над кружкой вина, стал вдруг печальным, усталым и постаревшим.

Видессианин, чей стул стащил Гай Филипп, возвратился к своему столу. Постоял несколько секунд в замешательстве, выслушивая объяснения друзей и, покачнувшись, неловко повернулся всем корпусом к римлянину. Поворот был сделан с изрядным креном, так как судно было уже здорово нагружено.

– Эй, что же эт-то ты делаешь… а-а?.. – начал он.

– Иди домой и проспись, – мягко ответил Гай Филипп, он не хотел драться, на уме у него было совсем иное. Глаза центуриона жадно впились в темные соски девицы, отчетливо выступающие под полупрозрачным платьем. Зачарованный взгляд Виридовикса устремился туда же. Только когда пьяный видессианин снова принялся шумно возмущаться, кельт, похоже, заметил его и захохотал:

– Вот хороший пример того, что случается, когда мужчина использует дарованную ему штуку лишь для того, чтобы ходить с ней в сортир.

Он говорил по-видессиански, чтобы обе компании могли посмеяться вместе с ним. Слева эти были встречены хохотом, но пьяный, сообразив, о чем говорит Виридовикс, внезапно разозлился. Он замахнулся на кельта кулаком, но в пьяном порыве промахнулся как минимум на полметра. Виридовикс пружинисто вскочил на ноги, быстрый, как кошка, несмотря на то, что и сам выпил немало. Его зеленые глаза загорелись в предвкушении неожиданного развлечения.

– О, тебе, право же, не следовало так поступать! – воскликнул он, схватил несчастного пьяницу и бросил в большой котел черепахового супа, стоящий посреди стола, за которым пировали товарищи видессианина. Крепкий стол даже не покачнулся, но брызги жирного зеленоватого супа и куски белого мяса разлетелись во все стороны. Пьяница вяло шевелил конечностями, пытаясь выбраться из котла, друзья его ругались и стряхивали с себя мясо.

– Что ты делаешь, идиот!? – крикнула девица Гая Филиппа, стараясь очистить платье и не замечая, что кусочек мяса застрял в ее волосах. – Дурак! Навозная куча!

Облитые супом видессиане двинулись на кельта, яростно размахивая кулаками. Первому из них Виридовикс угодил кулаком в нос, но второй обрушил на голову кельта кружку с вином. Пока тот, ошеломленный ударом, хватал ртом воздух, нападающий прыгнул ему на плечи, а через минуту еще один видессианин пришел на помощь товарищу.

– Двое на одного – это нечестно, – сказал старший центурион все еще терпеливо, отшвыривая крепким кулаком в сторону одного из противников Виридовикса.

Гавтруз из Татагуша тоже не теряй времени даром. Оба драчуна рухнули на стол, повалив при этом два стула вместе с сидящими на них едоками. Если они рассчитывали таким образом потушить скандал, то явно просчитались – упавшие тоже присоединились к потасовке. Маленькое недоразумение переросло во всеобщую драку. Дикий рев Виридовикса покрыл на мгновение грохот разбиваемой посуды и вопли сражающихся. Два стола стали крепостью, и казалось, все посетители харчевни пытаются взять эту цитадель штурмом. Марк и раньше слышал о том, что Виридовикс любит подраться в тавернах, но до этого момента не принимал участия в развлечениях кельта. Глиняная кружка просвистела мимо его уха и с треском раскололась о стену. Толстый видессианин ударил Марка кулаком в живот, тот застонал и согнулся пополам. Через секунду он выпрямился и отвесил толстяку такую затрещину, что тот кубарем покатился по полу и остался лежать без движения.

– Извини, – сказал Тасо Ванес и нырнул под стол, увлекая за собой Плакидию Телетце. Та взвизгнула, но покорно последовала за ним.

Это была самая добрая драка, какая только могла быть – то ли потому, что дерущиеся праздновали близкое наступление весны, то ли потому, что Виридовикс, который был славным человеком, наложил на драку отпечаток своей неповторимой личности. Но как бы там ни было, никто не хватался за нож, хотя у большинства оружие висело на поясе. Драчуны молотили друг друга кулаками с большим воодушевлением, однако крови не было.

Скаурус работал кулаками, как бешеный. Кто-то разорвал ему ворот туники и бросил за шиворот горсть фруктового снега. Марк почувствовал, как тысячи холодных муравьев поползли по его спине.

Хозяин таверны перебегал от одного драчуна к другому, крича:

– Остановитесь! Немедленно остановитесь, говорю я вам!

Никто не обращал на него никакого внимания, пока один из видессиан, раздраженный столь неуместными криками, не ударил миротворца по голове тыльной стороной ладони. Хозяин выскочил из комнаты и отчаянно завопил:

– Стража! Стража!

Вопли его затихали по мере того, как он бежал вниз по улице.

Горожанин, размахивая кулаками, бросился на Арига, сына Аргуна, казавшегося лилипутом по сравнению с рослым видессианином. В воздухе мелькали руки и ноги, и Марк, занятый собственным противником, успел заметить только, что видессианин без чувств рухнул на пол. Какой бы ни была техника кулачного боя, применяемая Аригом, результаты она давала отличные.

Еще одна тарелка разбилась у самого уха трибуна. Он резко повернулся и увидел видессианина, закрывавшего ладонями голову. Хелвис все еще держала в руке обломок тяжелого глиняного блюда.

– Спасибо, дорогая, – поблагодарил ее Марк. Она улыбнулась и кивнула.

Хелвис была не единственной способной постоять за себя женщиной. Мавия и девица Гая Филиппа катались по полу, наделяя друг друга тумаками, визжа и вырывая клочья волос, зубы и ногти тоже были пущены в ход. Белокурая намдалени явно одерживала верх, но противница ее не сдавалась. Когда старший центурион попытался вытащить ее из драки, она полоснула его ногтями по щеке, едва не зацепив глаз.

– Тогда оставайся и дерись, проклятая шлюха! – заорал тот, разом забыв свои хорошие манеры.

Катаколон Кекаменос сидел за столом, хладнокровно потягивая вино, – этакий островок спокойствия в бушующем море схватки. Один из драчунов решил, что его невозмутимость – признак трусости, и схватился за стул, на котором сидел Катаколон, с явным намерением выбить почву из-под фундамента агдерца. Кекаменос оказался на ногах прежде, чем видессианин успел дотронуться до него. Ударил задиру кулаком в лицо, затем в живот, поднял обмякшее тело над головой и вышвырнул в окно. После чего вновь опустился на место, спокойный и невозмутимый, как снежный барс, утоливший свой голод.

Мощный удар в ухо высек из глаз трибуна искры и едва не свалил с ног. Противник его взвил и замахал правой рукой – один из пальцев оказался сломан. Скаурус имел опыт в кулачных боях и, прыгнув вперед, ударил своего врага в брюхо, тот сложился пополам, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом. Тургот и Гавтруз прыгнули на врага одновременно.

– Немедленно прекратить драку! – раздался резкий голос, выговаривающий слова с жестким акцентом. – Остановитесь, или мы пустим в ход копья!

Одетые в кольчуги и вооруженные копьями, васпуракане, расталкивая драчунов в стороны, вошли в харчевню.

– Я сказал, хватит! – повторил офицер. Кто-то вскрикнул от боли, один из солдат выполнил угрозу, ткнув забияку древком копья в грудь.

– Привет, Сенпат, – Марк потрогал пальцем шатающийся зуб и, сплюнув кровь, спросил: – Как поживает твоя жена?

– Неврат? У нее все в порядке… – Юный васпураканин остановился на полуслове, удивленное выражение появилось на его красивом лице. – Скаурус, ты влез в пьяную трактирную драку? Ты, толковый, трезвый, разумный человек, умеющий уберечь людей от неприятностей? Клянусь Васпуром Перворожденным, я не поверил бы этому, если бы не увидел своими глазами.

– Ересь, – пробормотал кто-то. Сказано это было впрочем, достаточно тихо – в таверну вошли пятнадцать вооруженных васпуракан, и связываться с ними не стоило. Трибун был так смущен, что на время забыл принципы стоиков, запрещавшие взваливать бремя вины на чужие плечи.

– Это все Виридовикс. Он первый начал.

– Не верь ему, мой дорогой Свиодо, – обратился кельт к Сенпату. – Он наслаждался боем так же, как и все остальные.

Марк, все еще разгоряченный вином и потасовкой, не стал возражать.

Хозяин таверны был в ужасе от вида разгромленного заведения: перевернутых столов, разбитых окон и посуды. Он издал горестный стон: харчевня его была разнесена вдребезги, да еще и проклятый Фосом чужеземец – начальник стражи – оказался приятелем драчунов!

– Кто же будет платить за все это? – жалобно вопросил трактирщик.

Наступила мертвая тишина. Люди молча переглядывались, бросая быстрые взгляды друг на друга, на друзей и врагов, распростертых на полу, на открытую дверь, в которой толпились васпуракане.

– Кому-то лучше бы заплатить, – продолжал хозяин, – или весь город узнает, что случилось, и тогда…

– Заткнись, – прервал его Скаурус; он видел мятежей против чужеземцев более чем достаточно, и меньше всего ему хотелось бы видеть еще один. Трибун потянулся к поясу. Глаза хозяина широко раскрылись от испуга – но Марк протянул руку не к мечу, а к кошельку.

– Мы все приняли участие в драке и потому оплатим убытки совместно, – сказал он, и его острый взгляд включил всех, кто находился в таверне.

– А я-то тут при чем? – недовольно спросил Горгидас. – Я и пальцем не шевельнул.

Это было истинной правдой: грек терпеть не мог драк и оставался в стороне от безобразия, учиненного Виридовиксом.

– Тогда назови это платой за то, что ты струсил! – прогудел Виридовикс. – Если уж ты хочешь чистеньким выскочить из этого дела, то что может остановить этих олухов? Они тоже отмажутся, каждый по-своему.

Горгидас гневно посмотрел на кельта и раскрыл было рот, чтобы возразить, но Квинт Глабрио коснулся его руки. Младший центурион тоже не любил драки, однако распухшая губа и синяк на скуле свидетельствовали о том, что, тем не менее, он не сидел сложа руки. Глабрио что-то сказал врачу так тихо, что никто не расслышал его слов, и тот неохотно наклонил голову в знак согласия, продолжая, тем не менее, всем своим видом выражать неудовольствие.

Больше никто не спорил, и Скаурус снова повернулся к хозяину.

– Ну, а теперь скажи мне честно, в какую сумму ты оцениваешь свои убытки?

Грех было не обдурить глупого наемника, и хозяин удвоил стоимость понесенного им ущерба. В ответ на это трибун только рассмеялся: обманывать того, кто целые месяцы просидел над денежными и налоговыми бумагами, было сущим идиотизмом. После ответного предложения трактирщик воздел руки к небу и призвал в свидетели Фоса, но цену снизил. Очень скоро они договорились.

– Не забудь того парня, что лежит на снегу, – очень кстати добавил Сенпат. – Чем больше людей будут включены в долю, тем меньше придется платить каждому из них.

Три васпураканина вытащили пострадавшего из сугроба, внесли в таверну и плеснули ему в лицо воды. Это заняло несколько минут, и Марк порадовался тому, что Кекаменос был в числе его друзей.

– Как будто всех сосчитали, – сказал он, обводя глазами побоище.

– Пожалуй, – согласился Гай Филипп, но тут вмешался Гавтруз:

– А Ванес, где же он? – Толстое лицо посла сияло. Он любил подколоть своего приятеля.

Катриша нигде не было видно. И тут Виридовикс вспомнил:

– Он спрятался, и я, кажется, знаю где, – хитро улыбнулся кельт, приподнимая свисавшую до пола скатерть.

Плакидия Телетце вскрикнула. Более решительный и более сообразительный Ванес вырвал скатерть из рук Виридовикса и прикрыл ею свою подругу.

– О, прошу прощения, – извинился Виридовикс так вежливо, словно сам был послом. – Когда вы закончите ваши дела, будьте добры уделить присутствующим минутку внимания, они хотели бы перекинуться с вами словечком.

Кельт еле удерживался от смеха, но в конце концов дал себе волю и громко расхохотался.

Ванес появился из-под стола, невозмутимый, как всегда.

– Это совсем не то, что вы могли вообразить, – спокойно сказал он. – Простое совпадение, вы, конечно, понимаете. Мы просто случайно упали под стол.

– Застегни штаны, Тасо, – ухмыляясь, прервал его Ариг.

– Ах да, верно. – Смутить Ванеса было совершенно невозможно. – А теперь, господа, какова моя доля в вашем празднестве?

Плакидия вылезла из-под стола и шарахнулась от своего приятеля как от чумного. По знаку Сенпата Свиодо солдаты расступились, давая ей возможность пройти.

– Нам ты совсем ничего не должен, – усмехнулся Виридовикс.

Скаурус встряхнул кошелек и высыпал на ладонь горсть серебра. Он насчитал семнадцать серебряных монет. Нужно было набрать двадцать четыре, чтобы сравнять счет, так как трибун видел, что несколько горожан бросили монеты Ортайяса, считавшиеся в четыре-пять раз дешевле монет Туризина и его предшественников. Но даже когда требуемая сумма была набрана, хозяин харчевни имел несчастный вид.

Заметив это, Гай Филипп сузил глаза.

– Ты мог получить вместо золота простую сталь, – заметил он, касаясь рукояти меча. По лицу центуриона было видно, что ему доводилось участвовать в драках, которые заканчивались именно так, как он говорил.

Хозяин нервно пересчитал монеты и кивнул в знак согласия. В действительности он был более чем удовлетворен: угрозы слишком часто были единственным возмещением ущерба, получаемым им за драки, происходившие в харчевне.

– Загляни к нам в казарму, когда у тебя будет время, – попросил Марк Сенпата Свиодо, когда они вышли на улицу. – Мы редко видимся в последние месяцы.

– Обязательно загляну, – пообещал молодой дворянин. – Я сделал бы это и раньше, но я все время смотрел на город. Здесь так много интересного, глаза разбегаются. Словно дверь в другой мир.

Скаурус кивнул, вполне понимая его состояние, – по сравнению с Видессосом, города Васпуракана казались простыми деревушками.

Девица в желтом платье пыталась было заговорить с Гаем Филиппом, но тот, все еще красный, с расцарапанной щекой, ответил ей еще более резко, чем хозяину таверны. Девица показала ему два пальца – жест, который знал каждый видессианин, и обратила свои призывные взоры на толстого горожанина, ударившего Марка в живот. Через минуту рука об руку они вышли из таверны. Старший центурион мрачно проводил их глазами.

– С тобой каши не сваришь, – хмыкнул Виридовикс. – Ты зря потратил драгоценное время, у этой девки по жилам огонь течет, а не кровь. Она задала бы тебе хорошую скачку, не хуже доброй лошади.

Скаурус подумал, что такие речи в устах кельта звучат довольно странно. Его подруги были красивы и грациозны, но ни одна не отличалась страстным темпераментом и сильной волей.

– Женщины, – сказал Гай Филипп, как бы объясняя все одним словом.

– Тебе просто нужно получше узнать их, и тогда они перестанут казаться тебе такими уж странными, – возразил Виридовикс. – И кроме того, они дарят столько наслаждения. Не так ли, мои милые пташки?

Он обнял всех трех своих подружек, и по тому, как они тесно прижались к нему, можно было судить о царившем среди них согласии.

Гай Филипп сделал все возможное, чтобы сохранить невозмутимость. Марк, вероятно, был единственным, кто заметил, как сжались его челюсти и похолодели глаза. На этот раз насмешки кельта глубоко задели центуриона, хотя Виридовикс этого и не понял.

Кельт раскрыл было рот, чтобы выдать очередную шутку, но трибун поспешно наступил ему на ногу.

– Ой! Чтоб ты провалился, неуклюжий бык! – заорал Виридовикс, прыгая на одной ноге. – Ты что, не видишь, куда ступаешь?

Скаурус извинился, почти искренне: в спешке он наступил на ногу шутника несколько сильнее, чем хотел.

– Да ладно, чего уж там, – сказал кельт и с наслаждением потянулся. – Хорошая драка – совсем недурная вещь, чтобы начать вечерок, хотя она могла бы быть и погорячей. Ну что ж, идем в другую таверну и начнем все сначала… Ах, негодяй, это была не неловкость! – взревел Виридовикс, когда трибун наступил ему на другую ногу.

Кельт нагнулся, набрал снега и кинул римлянину в лицо. Марк бросил снежок в ответ, его поддержала Хелвис, и через минуту все кидались снежками, хохоча и радостно вскрикивая при удачных попаданиях. Марк был доволен: бросаться снегом куда более безопасное развлечение, чем затевать драки по харчевням.

Сидя в столице, легко было думать, что Империя все еще контролирует свои земли. Это было бы совсем просто, если бы Скаурусу не приходилось постоянно воевать с налоговыми документами. В кабинете у него висела карта западных провинций, на которой били показаны города, поставляющие налоги. Большинство городов и поселков на побережье были отмечены маленькими бронзовыми гвоздиками, обозначавшими, что имперские агенты собрали причитающиеся с них налоги. Однако центральное плато, бывшее привычным местом кочевья каздов, до сих пор оставалось местом для имперских чиновников недоступным. Хуже всего было то, что территории, занятые кочевниками, протянулись на восток едва ли не до долины реки Арандос, откуда уже рукой подать до Гарсавры. Если город падет, это откроет захватчикам путь на побережье.

Баанесу Ономагулосу горькая правда была известна не хуже, чем Скаурусу. Земли этого богатого магната были расположены у самой Гарсавры, и его терпение подвергалось испытанию при каждом новом донесении о продвижении каздов к городу. Император знал о причинах беспокойства Ономагулоса и полностью разделял его тревоги. Он бросил в долину Арандоса все свободные войска, по мнению Марка, даже больше, чем мог позволить себе Видессос, которому со всех сторон угрожали враги. На на каждом императорском совете Ономагулос просил отправить к Гарсавре все новые и новые отряды. Через шесть дней после Дня Зимы Туризин, в ответ на очередную просьбу первого маршала послать подкрепление в долину Арандоса, заявил:

– Баанес, я не располагаю неограниченным числом солдат, а Гарсавра – не единственное слабое звено Империи. Кочевники пробиваются через Васпуракан к Питиосу, жгут города и селения на юге западных провинций. Зимнего холода достаточно, чтобы сковать льдом реку Астрис, каморы вполне могут пощупать нас на юге. Отряд, который я послал на запад десять дней назад, вероятно, будет последним.

Ономагулос провел рукой по макушке – жест, как предположил Марк, вошедший у него в привычку еще с тех времен, когда у маршала была густая шевелюра.

– Двести семьдесят пять солдат. Ура, – сказал он кисло. – Бог знает, сколько наемников-намдалени и прочих чужеземцев, – он покосился на Скауруса, – сидят здесь, в городе, и жрут, как стадо свиней.

Баанесу ответил Дракс, и в словах барона была холодная логика наемника, которую давно замечал за ним Скаурус.

– Зачем Его Величество будет бросать моих людей в бой, к которому они не приспособлены? Наше вооружение и доспехи значительно тяжелее видессианских, обычно это очень помогает нам, но в глубоком снегу мы неповоротливы и станем легкой добычей для кавалерии кочевников.

– То же самое можно сказать и о моих легионерах, но нам придется еще хуже, ведь мы пехотинцы, – добавил Марк.

На этом спор мог бы и прекратиться, поскольку Баанес сам был солдатом и мог понять доводы военных. К несчастью, случилось так, что на этом совете Аптранда замещал Сотэрик. Аптранд свалился с сухим кашлем и высоким жаром. Горячий и нетерпеливый шурин Скауруса принял заявление Баанеса слишком близко к сердцу и ответил ему не менее резко.

– Значит, мы свиньи? Если бы ты, проклятый индюк, хоть немного знал, как нужно воевать с кочевниками, то не попался бы в ловушку под Марагхой и не сидел здесь, лепеча о помощи, которая потребовалась из-за твоей же собственной глупости!

– Вонючий варвар! – рявкнул Ономагулос. С треском опрокинув свой стул, он вскочил на ноги, ища рукой меч. Но искалеченная нога подвела его, и, чтобы сохранить равновесие, ему пришлось ухватиться за край стола. Эту рану он получил в том бою, о котором говорил Сотэрик, и насмешка намдалени ужалила его вдвойне.

– Следи за своим ядовитым языком, – прошипел Скаурус своему родственнику.

Дракс предупреждающе положил руку на плечо Сотэрика, но тот резким движением сбросил ее. Ни он, ни Аптранд не питали к барону большой любви.

Ономагулос наконец утвердился на ногах и выхватил саблю из ножен.

– Ну, иди сюда, ублюдок! – заорал он вне себя от ярости. – Я и на одной ноге разделаюсь с сопливым щенком, как ты!

Сотэрик вскочил со стула, но Скаурус и Дракс, сидевшие по обе стороны от него, схватили буяна за плечи, и тут боевой клич Туризина пригвоздил всех к месту.

– Довольно! – рявкнул Император. – Довольно, во имя святого света Фоса! Оба вы не лучше мальчишек, передравшихся из-за конфеты! Метрикес, дай Баанесу стул. – Зигабенос бросился выполнять приказание. – Так, а теперь сядьте и сидите спокойно до тех пор, пока у вас не появится что-нибудь умное в голове, то, что не стыдно произнести при всех.

Под его гневным взором оба спорщика сели. Сотэрик, слегка сконфуженный, Баанес, все еще разъяренный я едва скрывающий свою злость. Он не нашел в себе сил помолчать и спустя насколько минут вновь обратился к Гаврасу, разговаривая с императором, как с маленьким ребенком:

– В Гарсавру нужно послать еще солдат, Туризин. Это очень важный город, и сам по себе, и как стратегический пункт.

Император напрягся: Баанес так и не удосужился сменить тон, которым разговаривал с ним много лет. Гаврас, однако, все еще пытался держать себя в руках и терпеливо ответил:

– Баанес, я дал Гарсавре по крайней мере две с половиной тысячи солдат. Вместе с защитниками города, твоими подданными и слугами, пришедшими из поместий, этого должно быть более чем достаточно, чтобы удержать город до весны. Ты прекрасно знаешь, что кочевники не могут летать над снегом, они проваливаются в сугробы так же, как и все остальные. Когда наступит весна, я собираюсь ударить по врагу и не намерен разбрасывать солдат туда-сюда, пока у меня вообще никого не останется.

Ономагулос упрямо выставил вперед дрожащую острую бороду:

– Мне нужны еще люди для защиты города, говорю я тебе. Почему ты не понимаешь очевидных вещей?

Никто из сидящих за столом не решался взглянуть в этот момент на Туризина, которому так бесцеремонно читали нотацию.

– Ты их не получишь, – просто сказал Гаврас, и все присутствующие услышали в его голосе предупреждение – все, кроме Ономагулоса.

– Твой брат дал бы их мне! – гневно воскликнул маршал.

Марку хотелось провалиться сквозь землю: ничего худшего Баанес сказать не мог. Ревность Туризина к дружбе между Маврикиосом и Ономагулосом была более чем очевидна.

Забыв о приличиях и своем императорском достоинстве, Гаврас подался вперед и заорал:

– Он дал бы тебе! Он дал бы тебе по шее за твою наглость, паршивый пес!

– Неоперившийся птенец, щенок, у тебя еще глаза не прорезались, чтобы увидеть мир таким, как он есть! – Забывшись, Баанес кричал не на Автократора видессиан, а на младшего братишку своего покойного друга.

– Кусок вонючего навоза! Ты думаешь, что твои драгоценные земли стоят больше, чем вся Империя!

– Я менял твои мокрые пеленки, сосунок!

Не обращая внимания на окружающих, они выкрикивали оскорбления и проклятия целую минуту. Наконец Ономагулос снова поднялся из-за стола, крикнув напоследок:

– Гарсавра получит еще одного человека, клянусь Фосом! Я не останусь в одном городе с тобой – ты смердишь на всю столицу, и здесь невозможно дышать!

– Этого более чем достаточно, – парировал Гаврас. – Убирайся ко всем чертям! Видессос обойдется без твоей помощи!

Пора бы уже мне привыкнуть к виду людей, убегающих с императорского совета, подумал Скаурус. Баанес Ономагулос, правда, не бежал, а ковылял, но это ничего не меняло. Подойдя к дверям из полированной бронзы, маршал повернулся и, сердито зарычав, гневно помахал Туризину кулаком, на что Император ответил непристойным жестом. Баанес сплюнул на пол, как делали все видессиане перед едой и питьем, проклиная Скотоса. После этого он распахнул двери и с грохотом захлопнул их за собой.

– Так. На чем же мы остановились? – спросил Император.

Марк ожидал, что вскоре Баанес опять будет в милости: гнев Императора поднимался, как паводок, и так же быстро спадал. На этот раз, однако, вышло иначе. Через два дня после бурной сцены на совете Ономагулос сдержал обещание: переправился через Бычий Брод и двинулся к Гарсавре.

– Мне это не нравится, – сказал трибун, узнав о действиях маршала. – Он уходит и фактически плюет Императору в лицо.

Марк был у себя в казарме и все же осмотрелся, прежде чем заговорить: жизнь в Империи научила его высказывать некоторые соображения приглушенным голосом.

– Боюсь, что ты прав, – согласился Гай Филипп. – Будь я на месте Гавраса, давно уже приказал бы привести его закованным в цепи.

– Вы оба мелете чепуху, – пожаловался Виридовикс. – Гаврас сам приказал ему убираться.

– Приказал провалиться сквозь землю или убираться к дьяволу – возможно, – поправил кельта Горгидас. – Когда ты наконец поймешь, что слова могут звучать одинаково, а означать разное?

– Ты думаешь, что ты очень хитрый грек. Вот что я тебе скажу. Если бы мой дом был в опасности, я отправился бы туда или, вернее, полетел на крыльях и плевал бы на тех, кто хочет меня остановить, будь то даже сам император.

Кельт скрестил руки на груди, словно бросал вызов любому, кто станет с ним спорить. Гай Филипп презрительно фыркнул.

– Скорее всего, ты бы так и сделал. И, возможно, потерял бы свой дом и дома своих соседей в подачу. Именно так и происходит, если сперва думаешь о себе и только потом о друзьях. Как ты полагаешь, почему Цезарь разбивает кельтские кланы поодиночке?

Виридовикс задумчиво пожевал длинный ус. Выпад старшего центуриона был близок к правде. Потом усмехнулся и махнул рукой:

– В конце концов, это не важно. Разделенные или объединенные, мы когда-нибудь прогоним вас, и вы улизнете в ваш Рим, зажав хвосты между ног.

– Этого не будет никогда, – заявил Гай Филипп, и их старый спор возобновился. С тех пор как римляне попали в Видессос, центурион и Виридовикс ругались до хрипоты, выясняя, кто выиграет Галльскую войну, причем оба относились к этому вопросу очень серьезно.

Не слишком интересуясь их спором, Марк подошел к своему кабинету, расположенному в отведенном для чиновников левом крыле Тронного зала. Проблемы, с которыми он сталкивался здесь, были совсем не похожи на те, что занимали его друзей, но надежды удовлетворительным образом решить их у трибуна было не больше, чем у них.

Пандхелис принес ему пачку новых донесений и списков, которым, похоже, не предвиделось конца. Очень часто они больше запутывали дело, чем проясняли его. Видессианские бюрократы гордились тем, что умели запутывать самые простые мысли. Пытаясь пробиться сквозь дебри словесных хитросплетений, смысл которых был едва уловим, Скаурус подумал: зачем вообще делать политическую карьеру? Утомленный горой документов, исписанных так мелко, словно писец поставил перед собой задачу доконать того, кто решится их читать, он заснул за своим письменным столом.

Легионеры были уже на тренировочном поле, когда трибун возвратился в казарму. Он пошел вниз по Средней улице, чтобы присоединиться к ним, позавтракав по дороге жестким ржаным коржом, политым медом, который купил на площади Паламас.

Был холодный ветреный день, колючие снежинки кружились в воздухе и таяли, опускаясь на лицо. Когда трибун подошел к городским баням, фасад которых был отделан плитами из золотистого песчаника и белого полированного мрамора, ему почему-то расхотелось идти к легионерам. Бумажная работа сводила Марка с ума, и он подумал, что не худо бы ему хоть немного расслабиться.

Владелец бани принял медную монету и широко улыбнулся, показав рукой в сторону раздевалки. Скаурус дал еще один медяк мальчику-слуге, поручил присматривать за одеждой и быстро разделся, сложив на длинную скамью куртку из бараньей шерсти, тунику и штаны. Его тянуло к голосам, доносившимся из зала.

Видессианские бани, так же как и римские, служили местом встреч и центром культурной жизни. Продавцы сосисок, вина и булочек выкликали свои товары, а рядом зазывали клиентов специалисты по удалению волос. Скаурус услышал легкий стон одного из посетителей – цирюльник принялся выдергивать у него волоски из-под мышки. Обычно трибун в полном соответствии со своими стоическими принципами ограничивался холодным душем, но после ледяного воздуха даже мысль об этом была невыносима. Он провел несколько минут в парной, выгоняя холод из костей, и почувствовал необходимость освежиться. Марк вылез из холодного бассейна, когда начал замерзать, и растянулся на лавке на несколько минут, прежде чем погрузиться в теплую воду.

– Не желаете ли пемзу? – обратился к нему молодой человек с изогнутым скребком в руке.

– Пожалуй, – отозвался трибун; у него было немного мелочи, и он мог позволить себе такую роскошь. Марк вздохнул от удовольствия, ощущая приятную шершавость скользящей по коже пемзы.

Рядом с ним несколько толстых сорокалетних мужчин занимались гирями. Массажисты, усердно разминавшие свои стонущие жертвы, походили на барабанщиков. Три молодых парня играли в видессианскую игру, называемую тригон, перебрасывая мяч от одного игрока к другому. Они делали ложные выпады и что-то выкрикивали каждый раз, когда кто-нибудь ронял мяч и терял таким образом очко. В ближайшем углу группа мужчин бросала кости, с тем чтобы убить часок-другой утреннего времени.

Рядом послышался громкий всплеск, кто-то тяжело плюхнулся в бассейн с теплой водой. Сидящие рядом люди раздраженно закричали – их обрызгало. Но пловец не смутился ни на секунду и, вынырнув, принялся петь во все горло довольно приятным баритоном.

– Каждый полагает, что в бане у него прорезается великолепный голос, – критически заметил парень, растиравший Скауруса пемзой, и склонил голову, прислушиваясь. – Должен признать, он не так уж плох, хотя и акцент у него забавный.

– Да, не плох, – согласился Марк. Его музыкальный слух был настолько неразвит, что он с трудом отличал плохое пение от хорошего. Зато он точно знал, что только один человек в Видессосе обладает таким голосом.

Бросив парню последнюю медную монетку, трибун поднялся и поискал глазами Виридовикса. Кельт уже поднимался из бассейна по ступенькам и громко распевал, но, увидев трибуна, прервал свое пение.

– А, вот и наш друг появился в бане, чтобы смыть с себя чернила и порастрясти жирок! – крикнул он.

Скаурус посмотрел на свой живот. Он чувствовал, что пояс становится теснее с тех пор, как, перестав тренироваться вместе с легионерами, он сел за письменный стол, но не подозревал, что это так бросается в глаза. Раздраженный, трибун сделал три шага вперед и нырнул в теплую воду, причем сделал это более ловко, чем Виридовикс. Бассейн был неглубокий, всего полтора метра. Виридовикс плюхнулся рядом.

Римлянин с кельтом были как две белые вороны среди темноволосых, с оливковой кожей видессиан. Волосы у Марка были темно-русые, лицо, руки и ноги – бронзовыми от загара, оставшегося после летнего похода. Виридовикс обладал молочно-белой, местами сожженной солнцем кожей, а волосы у него были медно-красные.

– Опять увиливаем от службы, – сказали они одновременно и рассмеялись. Ни один не спешил возвращаться в зимний холод. Бассейн был хорошо прогрет, вода теплая, но не горячая. Марк вспомнил о пронзительном ледяном ветре и решил не спешить.

Маленький мальчик, возможно привлеченный странной внешностью кельта, подплыл к нему сзади и плеснул водой. Виридовикс развернулся и увидел смеющуюся мордашку.

– А ну, давай еще! – проревел он и плеснул в ответ.

Они брызгались до тех пор, пока за мальчиком, которому вовсе не хотелось уходить, пришел отец. Виридовикс махнул им на прощание рукой.

– Славный парнишка, и мы неплохо провели время, – сказал он Скаурусу.

– Поглядеть на тебя, так еще лучше ты провел время прошлой ночью, – бросил ему трибун, с удивлением глядя на спину и плечи Виридовикса, покрытые царапинами, оставленными, несомненно, женскими ногтями. Она, должно быть, разодрала его до крови, подумал Скаурус. Несколько глубоких царапин были еще красными.

Виридовикс пригладил усы, с которых капала вода, и прежде чем вернуться к латыни, которую он все еще предпочитал видессианскому, произнес несколько фраз на своем родном языке.

– Это была настоящая дикая кошка, поверь мне, – сообщил кельт, улыбаясь своим воспоминаниям. – Ты не видишь под волосами, но под конец она чуть не откусила мне ухо.

– Которая же из них сделала это?

Марк не мог представить, чтобы хоть одна из подруг кельта проявила подобную ярость. Все три казались слишком спокойными для таких вспышек страсти.

– Это не они, – ответил Виридовикс, отлично понимая вопрос и не уклоняясь от ответа; он явно был не прочь похвастаться своими любовными успехами. – Они хорошие девчонки, не могу отрицать, но бывает, что и сахар надоедает. А эта новая женщина, уф! Она худущая, дикая и бесстыдная, как волчица во время случки.

– Рад, что ты нашел подходящую, – улыбнулся Скаурус, подумав, что Виридовикс, скорее всего, присоединит свою новую подругу к прежним.

– Ага. Как раз такую я и искал, – радостно согласился кельт. – С того момента, как она положила глаз на меня там, на туманном берегу, я знал, что будет совсем нетрудно заманить ее под одеяло.

– Тем лучше для… – начал было трибун и в ужасе остановился, поняв смысл сказанного Виридовиксом. Он повел по сторонам глазами, проверяя, не слушает ли их кто-нибудь, прежде чем сообразил, что они говорят по-латыни. – Ты хочешь сказать, что задираешь юбку Комитте Рангаве?

– Верно, да не совсем. Она сама задирает свою юбку, я тут ни при чем. Смею тебя заверить – такой жадной до любви девки мне еще тут не попадалось.

– Ты что, с ума сошел, парень? Ты проводишь время с любовницей Императора, вместо того чтобы тискать шлюх по тавернам?

– Ну и что с того? Она подходит кельтскому вождю больше, чем эти грязные девки, – гордо ответил Виридовикс. – Кроме того, если Туризин не желает, чтобы я развлекался с его дамой, пусть сделает так, чтобы она захотела спать с ним самим и не искала утешений на стороне.

– Неужели из-за этой потаскухи ты готов рисковать своей головой? Ведь он в конце концов узнает кукушку по ее перьям.

Виридовикс хмыкнул: слова трибуна не убедили его, он остался при своем мнении. Кельт привык жить днем сегодняшним, не слишком задумываясь о том, что будет завтра. Он снова запел веселую песню о любви, и несколько видессиан присоединились к нему. Марк подумал о том, что лучше всего было бы утопить Виридовикса в бассейне прямо сейчас и тем избавить себя и других от многих неприятностей в грядущем.

11

– Куда ты дел свитки с налогами из Кибистры, Пандхелис? – спросил секретаря Скаурус.

Тот порылся в бумагах и с сожалением развел руками. Пробормотав ругательство, Марк встал из-за стола и направился к Пикридиосу Гуделесу, чтобы узнать, не у него ли находится нужный документ.

Толстый чиновник поднял голову от свитков и кивнул вошедшему в кабинет трибуну. С тех пор, как трибун стал инспектировать работу чиновников, они с Гуделесом старались не слишком мешать друг другу.

– Какие трудности возникли у вас сегодня? – спросил он.

Гуделес добросовестно поискал потерянную бумагу. Не обнаружив искомого, чиновник раздраженно нахмурился и позвал двух клерков, велев посмотреть, нет ли документа в соседних кабинетах. Клерки вернулись с пустыми руками. Раздражение Гуделеса усилилось.

– Мышка унесла, – хмуро пошутил он.

– Ты, вероятно, и подбил ее на это, – ответил Марк.

Когда римлянин только приступил к работе, порученной ему Императором, Гуделес проверил его, прислав целую кучу ничего не значащих бумажек. Трибун вернул их, не сказав ни слова, и взамен получил нечто похожее на настоящее сотрудничество. Он подумал, не была ли история с этим свитком другой, более хитрой ловушкой, но Гуделес казался и в самом деле озадаченным.

– Этого документа, скорее всего, у нас не было, – сказал он медленно и почесал аккуратно подстриженную бородку. – Он, вероятно, находится в архивах, в здании на Средней улице. Вообще-то, его там быть не должно, он слишком свежий, но кто знает? В любом случае, у меня его нет.

– Ну что ж, попробую поискать там. Не худо поработать ногами и размяться после бесконечного сидения на одном месте. Спасибо за совет, Гуделес.

Тот вяло махнул рукой. Странный человек этот Гуделес, подумал трибун, он выглядел и действовал как настоящий чиновник, и в то же время он обладал достаточным мужеством и силой воли, чтобы, встретившись лицом к лицу с Туризином, отстаивать свои убеждения. М-да, похоже только в пьесах у людей простые и однозначные характеры.

Флаги, свисающие из окон дворцового комплекса, были влажными и тяжелыми, а газоны вокруг серыми и грязными. Снег уже почти растаял, солнце начинало припекать по-весеннему. Трибун с сомнением посмотрел на небо. Такие дни уже случались, обещая, казалось бы, близкое потепление, но вскоре снова начинались морозы и снегопады. Впрочем, на этот раз, похоже, весна и правда не за горами.

Трибун прекрасно знал, как его встретят в имперском архиве, и не обманулся в своих ожиданиях. Чиновники гоняли его от одной горы пыльных свитков к другой, пока он не начал ненавидеть самый запах хранилища. Но нигде не было и следа нужного ему документа. Самые свежие свитки были трех-четырехлетней давности. Остальные еще более старые – один из документов упоминал о Намдалене как о части Империи, хотя выцветшие чернила и архаичный язык сделали текст почти неудобочитаемым. Когда он показал старинный свиток секретарю, сидевшему в комнате, тот равнодушно пожал плечами:

– Что же еще может быть в архиве, кроме старых документов? – Чиновника шокировала сама мысль, что кто-то мог надеяться найти здесь свежие документы.

– Я обошел все три этажа этого здания, – сказал Скаурус, теряя терпение, но все еще пытаясь держать себя в руках – Есть ли еще место, где могла затеряться проклятая бумага?

– Полагаю, что она может находиться в подвале, – ответил секретарь, всем своим видом показывая, что там ее, скорее всего, быть не может. – Это место, куда складывают что попало, и найти там можно все что угодно. Это возле тюрьмы.

– Попробую посмотреть там.

– Возьмите с собой лампу, – посоветовал секретарь, – и держите наготове меч. Внизу много крыс, их никто не травит и они могут оказаться очень агрессивными.

– Замечательно, – пробормотал трибун Он знал, что в одном из казенных зданий находится тюрьма, но понятия не имел, что под тюрьмой помещался архивный подвал.

Скаурус проверил лампу и долил в нее масла. Предосторожность оказалась не лишней: спустившись на один лестничный марш, он оказался в кромешной тьме. Дневной свет не проникал сюда, а металлические держатели, с воткнутыми в них чадящими факелами были укреплены на стенах слишком далеко друг от друга. Грубые каменные глыбы, из которых была сложена тюрьма, покрылись толстым слоем сажи, которую не счищали десятилетиями.

Шагая по извилистому коридору, Скаурус едва не столкнулся с тюремщиками, разносившими по камерам обед. Два ленивых стражника толкали по камням скрипучую тележку, еще двое с утомленными от безделья лицами раздавали миски с дурно пахнущей рыбой, ломти хлеба и глиняные корчаги с водой. Еда была отвратительной, но заключенным, жадно сгрудившимся у окошек, выбирать не приходилось. Один из них, попробовав вонючую похлебку, скорчил выразительную гримасу и проворчал:

– Ты опять мыл в ней ноги!

– Давно уже собирался это сделать, – ответил стражник равнодушно.

Трибун попросил разрешения пройти в подвальные архивы, миновал длинный ряд тюремных камер и оказался у маленькой двери, над которой, как и над многими другими дверями и воротами имперских зданий, висело изображение Императора. Скаурус удивленно посмотрел на чеканку круглое лицо, короткая бородка. Кто же это? Он поднял лампу повыше и прочитал надпись: «Фос да благословит и защитит Автократора Стробилоса Сфранцеза». Прошло уже больше пяти лет с тех пор, как Стробилос не был Императором.

Ступив на нижнюю ступеньку лестницы, Марк понял, что нужной бумаги ему тут не найти, даже если бы она здесь и была. Маленькая глиняная лампа плохо освещала дорогу, но света было достаточно, чтобы он мог разглядеть громоздящиеся друг на друга ящики, забитые документами. Некоторые из них были опрокинуты, а содержимое их, покрытое плесенью, грудами валялось на полу. В воздухе висел стойкий запах сырости и гнили.

Огонек лампы дрогнул. Скаурус почувствовал, как екнуло у него в груди. Ничего хуже и придумать нельзя, как потеряться в этой страшной зловонной дыре, одному и без света, в кромешной тьме. Хотя нет, он был тут не совсем один – лампа снова вспыхнула и дрожащий огонек отразился в десятках горящих глаз, следивших за трибуном. Некоторые из них, беспокойно подумал Марк, были уже не похожи на глаза нормальных людей. Он медленно отступил и, закрыв за собой скрипучую дверь, задвинул засов.

Стробилос равнодушно смотрел на Марка со стены. Даже придворный художник не сумел придать его лицу величавость. Бывший император напоминал не то базарного торговца, не то мелкого жулика.

Верхний этаж тюрьмы с чадящими у камер факелами казался чуть ли не уютным по сравнению с жутким подвалом. Стражники продолжали толкать свои тележки: пока что они раздали еду только в шесть или семь камер. Движения их были отработаны почти до автоматизма: миска похлебки налево, краюха хлеба направо, по кувшину с водой в обе стороны, и тележка скрипнула, процедура повторяется.

– Эй ты! – крикнул кто-то из ближайшей камеры. – Да, ты, чужеземец!

Марк хотел уже продолжать свой путь – он был уверен, что здесь с ним никто не заговорит, – но повторный возглас остановил его. Он с любопытством огляделся и не сразу узнал Тарона Леймокера в ветхой одежде заключенного. Бывший адмирал здорово исхудал, а его волосы и борода превратились в грязную и всклокоченную гриву. Месяцы, проведенные в полумраке, лишили его знаменитого морского загара, но когда Скаурус подошел ближе, то увидел, что Леймокер по-прежнему подтянут, как и полагалось моряку. Камера была аккуратной и, насколько это возможно, чистой. Если уж на то пошло, она была чище, чем лестница и коридор.

– Что тебе нужно от меня, Леймокер? – спросил трибун не слишком дружелюбно. Человек, стоящий за ржавой решеткой, чуть не убил его в морском сражении и был брошен сюда за попытку убить Императора, которого поддерживал римлянин.

– Я хочу, чтобы ты передал Гаврасу мою просьбу, если сможешь, – сказал адмирал. Он просил, но его глубокий хриплый голос каким-то образом превратил эту просьбу в подобие команды.

Марк промолчал, и Леймокер, прочитав на его лице колебания, продолжал:

– Я не такой идиот, чтобы попросить его выпустить меня на свободу. Я знаю, что это невозможно. Но передай ему, чужеземец, что он держит за решеткой невинного человека. Клянусь Фосом и его лучезарным светом, надеждой на рай и страхом перед адским льдом Скотоса, клянусь прахом моих родителей и памятью предков – я невиновен. – Он очертил знак солнца на груди и хрипло повторил: – Он держит в неволе невиновного человека!

Заключенный из соседней камеры, тощий человек с узким и хитрым лицом, сладенько ухмыльнулся Скаурусу:

– Ага, мы все тут невинные! – Его смешок превратил это слово в грязную насмешку.

Римлянин заколебался. Леймокер был грязен и бос, но говорил все так же уверенно и был убежден в своей правоте. Как и в первую их встречу, он показался Марку не способным на предательство, и слова его не были похожи на ложь. Они встретились глазами, и трибун первым отвел взгляд.

Тележка с едой скрежеща покатилась дальше.

– Я попробую что-нибудь сделать, – сказал Марк.

Леймокер кивнул и прижал правую руку к сердцу – имперский салют старшему по званию. Если это было актерской игрой, подумал Скаурус, то она заслуживала награды.

Он стал жалеть о своем обещании, еще прежде чем вернулся во дворец. Словно без этого у него не было причин для головной боли… А теперь ему предстоит убедить Гавраса в том, что тот допустил ошибку. Туризин не доверял своим советникам, больше, чем Маврикиос, и имел на то веские причины. Трибун боялся даже подумать о том, что произойдет, если император узнает о его намерении дезертировать вместе с намдалени… Можно, правда, попробовать действовать через Алипию Гавру, это умерит подозрение Туризина, так как просьба будет исходить от двух человек. По крайней мере, это позволит трибуну узнать, что думает принцесса об экс-адмирале, и лучше судить о Леймокере. Возможно, она даже знает, где находится этот проклятый налоговый документ, подумал Марк.

Мизизиос, прислужник-евнух, ушел, неслышно касаясь сандалиями мозаичного пола. Маленький дворец этот служил личными покоями императорской семье, и пол и стены его были богато украшены слоновой костью и красным деревом.

– Да, конечно, впусти его, – услышал Скаурус голос принцессы.

Мизизиос поклонился и повернул серебряную ручку двери, открывая ее перед Скаурусом. Евнух последовал было за трибуном в комнату, но Алипия знаком приказала ему удалиться.

– Дай нам поговорить наедине, – приказала принцесса и, увидев, что тот заколебался, добавила: – Иди, иди, моя честь в полной безопасности.

В ее голосе горечи не меньше, чем властности, подумал Марк. Алипия, впрочем, была достаточно приветлива и, предложив римлянину стул, угостила его пирожными, булочками и бокалом вина.

– Благодарю, Ваше Высочество, и прошу извинить за то, что я вторгся к вам без предупреждения.

Марк с удовольствием откусил от булочки. Она была начинена изюмом и орехами, приправами куда более приятными, чем те, которыми нашпиговал гуся хозяин таверны. Этот жареный гусь все еще отзывался недоброй памятью в его желудке.

– Мой дядя сказал вам, что все, связанное с чиновничьими делами, должно иметь для вас первостепенное значение, не так ли? – сказала Алипия, слегка приподняв брови.

Было это выражением удивления или легкого сарказма? Марк не умел читать мысли принцессы и подумал, что у нее есть большое преимущество перед ним: она-то, похоже, видела его насквозь.

– Если я помешал вашим занятиям… – начал он.

– Ничего, что не могло бы подождать. – Алипия указала на стол, заваленный книгами и свитками документов, точно так же, как и его рабочий стол. Скаурус прочитал набранное золотом заглавие одной из книг в кожаном переплете – «Хроника семи царей». Принцесса проследила за его взглядом и кивнула:

– История – занятие, требующее особого отношения и времени.

Стол сделан был из простой сосны, но выглядел лучше, чем тот, что стоял у Марка. Остальная мебель, в том числе и стулья, на которых сидели Алипия и трибун, выглядела более чем скромно. Единственным украшением в комнате было висевшее над столом изображение Фоса, сухое, суровое лицо божества.

На первый взгляд принцесса казалась такой же сухой и строгой. Одета она была в простую широкую блузу и темно-коричневую юбку. Драгоценностей на ней не было, волосы стянуты на затылке узлом. Но в глазах Алипии, редкостного для видессианки зеленого цвета, поблескивали иронические огоньки, и это скрадывало ее напускную суровость.

– Ну и о каком же чернильном деле мы будем сейчас говорить? – спросила она насмешливо.

– Дело пустяковое, – признался Марк. – Не можете ли вы мне сказать, куда пропали донесения из Кибистры?

– Не знаю. Но ведь ты можешь попросить мага помочь отыскать их.

– Конечно! – сказал Скаурус, пораженный простотой решения. Мысль эта совсем не приходила ему в голову. Он жил в Видессосе уже не первый год, видел немало чудес и волшебства, но в глубине души все еще сомневался в них и не думал использовать магию в своей работе. Поразительно, что, живя среди народа, который принимал магию как должное, сам он так и не приучился пользоваться ею. Сколько же волшебства проходит мимо него, и он ничего не замечает! Марк тряхнул головой и перешел к главной теме своего визита.

– Вообще-то я пришел сюда не из-за бумаги. – Он в нескольких словах рассказал о своем посещении тюрьмы и просьбе Тарона Леймокера. Алипия стала серьезной. Выражение, появившееся на ее лице, очень шло ей. Сейчас принцесса напоминала Марку Богиню Минерву.

Выслушав его рассказ, Алипия, помолчав, спросила:

– Ну и что ты думаешь о его словах?

– Не знав, чему верить. Все улики против него и все же.. В первый раз, когда я услышал его голос, мне показалось, что этот человек неспособен на ложь и предательство. Вся эта история тревожит меня.

– Охотно верю. Я знаю Леймокера пять лет, с тех пор как мой отец стал Императором, и никогда не замечала за ним бесчестных поступков или лжи. – Рот принцессы дрогнул в горькой улыбке. – Он даже обходился со мной так, будто я действительно была императрицей. Надо быть очень простодушным человеком, чтобы верить в это.

Скаурус уперся подбородком в ладонь и посмотрел на пол:

– Тогда мне лучше поговорить об этом с вашим дядей?

Идея эта не слишком вдохновляла его. Туризин все еще впадал в ярость при одном только упоминании о Леймокере. Алипия тоже понимала это.

– Я пойду с тобой, если это поможет.

– Это будет замечательно, – сказал трибун честно. – В таком случае меня могут и не принять за изменника.

Алипия улыбнулась:

– О, это вряд ли. Может быть, нам нужно пойти к нему прямо сейчас?

Тени от деревьев были уже длинными.

– Пожалуй, лучше сделать это завтра. Я хотел бы еще увидеть моих солдат. К сожалению, теперь я не уделяю им столько внимания, сколько должен.

– Хорошо, – согласилась Алипия. – Мой дядя любит рано утром ездить верхом. Я встречу тебя завтра возле Тронного зала.

Она встала, аудиенция была окончена.

– Спасибо, – сказал трибун и тоже поднялся. Взял еще одну булочку с эмалевого подноса и улыбнулся, вспомнив, что уже пробовал их однажды и знал, кто их приготовил. – Они такие же вкусные, как и в прошлый раз.

В первый раз он увидел, что холодность принцессы дала трещину. Ее глаза слегка расширились, а рука задрожала.

– Тогда до завтра, – произнесла она тихо.

– До завтра.

Вернувшись в казарму, трибун застал спор в полном разгаре. Горгидас сделал большую ошибку, попытавшись внушить Виридовиксу греческую идею демократического правления. Он добился лишь того, что кельтский вождь пришел в ужас.

– Это несправедливо! – возмущался Виридовикс. – Сами Боги установили, что избранные люди должны владычествовать над простым народом.

Ариг, сын Аргуна, зашедший навестить кельта и успевший уже хлебнуть немало вина, усердно кивал головой, слушая эти рассуждения.

– Чепуха, – вмешался Скаурус. – Римские патриции пытались когда-то подчинить себе народ Италии, но прошли века с тех пор, как этот фокус сработал у них в последний раз.

Горгидас повернулся к нему и сердито поинтересовался:

– С чего ты взял, что мне нужна твоя помощь? Твоя драгоценная Римская Республика тоже имеет свою знать, хотя ваши аристократы покупают себе знатность, вместо того чтобы получить ее при рождении. Почему это Красс заслуживает того, чтобы его слушали? Ха! Если бы он не был мешком с деньгами, никто и не обратил бы на него внимания.

– О чем вы тут бормочете? – нетерпеливо спросил Ариг. Все эти имена ничего не значили для него, еще меньше значили они для Виридовикса. Но Ариг был сыном вождя и понимал, что именно имеет в виду грек. – У клана есть знать, и она нужна народу, так же как армии – генералы. Когда приходит беда, люди знают, за кем следовать.

– Зачем же следовать за кем-то только потому, что он родился знатным? Следовать за умным – куда более правильно, – возразил Горгидас.

– Если человек умен и мудр – этого еще недостаточно, чтобы скрыть сапоги, заляпанные навозом. Никто не захочет слушать его мудрые слова, – заявил Виридовикс.

Плоское лицо Арига отразило всю его неприязнь к крестьянам. Он был целиком на стороне кельта.

– Погоди, чужеземец, дай мне рассказать тебе одну правдивую историю, чтобы ты понял, что я имею в виду, – произнес Ариг, выговаривая слова с жестким цокающим акцентом.

– Историю? Подожди-ка минутку.

Врач побежал к себе и вернулся с восковой табличкой и стилосом. Единственное, что могло поколебать заядлого и упрямого спорщика, – это желание побольше узнать о мире, где он очутился. Он положил табличку на колени и взял в руки стилос.

– Рассказывай, слушаю.

– Это случилось несколько лет назад, понимаешь? – начал Ариг. – Среди аршаумов, которые шли за стягом Черного Барана, – это соседи клана моего отца. Один из их вождей был безродный пес по имени Куюк, который рвался к власти. Ему удалось без труда сбросить вождя клана, но так как он был сыном бедняка, знать не любила его. Но он был умен, этот Куюк, и придумал одну хитрость. После падения вождя клана ему досталась золотая ванна: знатные люди мыли в ней ноги и иногда облегчали в нее свой мочевой пузырь. Куюк приказал расплавить ванну и сделать из этого золота изображение Бога Ветров. Он поставил идола между палаток в центре лагеря, и все люди клана Черного Барана принесли ему жертвы.

– Звучит, как легенда из книги Геродота, – заметил Горгидас, быстро записывая его слова.

– Откуда? Ну ладно. Так вот, Куюк приносил жертвы идолу в течение некоторого времени, а потом созвал знатных людей на совет. Он сказал им, откуда взялся этот идол, и добавил: «Вы раньше мыли ноги в этой ванне, плевали в нее и бросали туда грязь. Теперь вы приносите ей жертвы, потому что она приняла форму Бога. Так же случилось и со мной. Когда я был простым воином, вы презирали меня, но теперь я вождь клана и заслуживаю почтения из-за своего высокого положения».

– Хитрый парень! – воскликнул Виридовикс восхищенно. – Это должно было заставить их уважать его.

– Вовсе нет! Один из недовольных, по имени Мутуген, вонзил нож в Куюка. А потом все вожди знатных родов окружили его и оросили труп. «Золото есть золото, – сказал Мутуген, – независимо от формы, в которую оно отлито, а безродный ублюдок останется безродным ублюдком, даже если на голове у него корона». Сын Мутугена, Тутукан, стал вождем клана Черного Барана – люди не пошли за безродным псом.

– Это правда, ваша знать не пойдет, – согласился Марк. – Ну, а как насчет остальных людей клана? Жалели они о смерти Куюка?

– Кто знает? Да и какое это имеет значение? – спокойно ответил Ариг.

Виридовикс хлопнул его по спине в знак одобрения. Горгидас, растерявшись, развел руками. И все же ему легче было присоединиться к Скаурусу, чем к кельту и кочевнику.

– Не давай им овладеть твоей душой и убедить тебя, римлянин, – сказал он. – У них не было опыта демократии, и они понимают ее примерно так же, как слепец понимает живопись.

Виридовикс победоносно улыбнулся:

– Ариг, не пойти ли нам в хорошую аристократическую таверну, где можно выпить кувшинчик-другой знатного виноградного вина?

Рослый кельт и маленький кочевник плечом к плечу отправились в город.

Заметки, которые делал Горгидас во время рассказа Арига, визит к Алипии Гавре – все это напоминало Марку о другом увлечении грека.

– Как продвигается твоя историческая книга?

– Потихоньку, Скаурус, медленно, но продвигается.

– Можно взглянуть на нее? – спросил римлянин. – Мои познания в греческом языке невелики, но я хотел бы освежить их, если ты не возражаешь.

– У меня только один экземпляр. – Горгидас заколебался, но в Империи был лишь один человек, способный прочитать его труд в оригинале и оценить по достоинству. Грек понимал, что видессианский перевод, даже если он когда-нибудь и появится, не будет таким точным и подробным.

– Хорошо, я дам тебе рукопись, но будь с ней осторожен и смотри, чтобы твой пацаненок не вздумал попробовать на ней свои острые зубки.

– Разумеется, я присмотрю за этим, – успокоил его Скаурус.

– Ну что ж, ладно. Я дам тебе ее на время. По крайней мере, те части, которые закончены. Нет, оставайся здесь, я сам принесу.

Грек вернулся с двумя свитками и с некоторым вызовом протянул их Марку.

– Спасибо, – сказал трибун, но Горгидас только отмахнулся. Марк знал, что лучше не приставать к нему с добрыми словами – врач был человеком великодушным, но не желал признаваться в этом даже самому себе.

Скаурус принес свитки в свою комнату, зажег лампу и уселся на кровать. По мере того как сгущалась темнота, ему становилось все труднее разбирать написанное. Он вспомнил о жреце Апсимаре в Имбросе, о сиянии, исходившем от его рук, которое он вызывал одним словом. Иногда магия бывает очень кстати, хотя Апсимар наверняка обвинил бы Марка в колдовстве, если бы тот попросил жреца послужить ему лампой…

Трибун сосредоточился на рукописи, и вскоре все эти мысли куда-то исчезли. Сначала дело шло медленно – Скаурус не читал греческие тексты уже несколько лет и с грустью констатировал, что многое успел позабыть. Однако чем дальше он углублялся в историю, тем больше понимал, что создал Горгидас. Как говорил Фукидид: ктэма эс аэи – "вещь на все времена". К счастью, стиль Горгидаса был очень доступным, он писал на гладком греческом койне, лишь изредка употребляя слова из своего родного дорийского диалекта. Его «История» не только описывала увиденное. Горгидас, а это было куда более существенно, стремился проникнуть за внешнюю сторону событий, свидетелем которых он стал. Вероятно, во многом его взгляд на вещи определялся врачебной практикой, ибо врач всегда стремится узнать причины болезни, а не просто лечить уже созревший нарыв. Так, описывая намдаленские погромы в Видессосе, он между прочим заметил: «Городская толпа любит беспорядки, это у нее в крови, причем гражданское неповиновение может быть более опасным, чем чужеземное нашествие». Это было абсолютной правдой и относилось не к одной только Империи.

Обрывая нить размышлений Марка, в комнату вошла Хелвис. На руках она держала Дости, а рядом шел Мальрик. Вырвавшись от матери, он подскочил к Скаурусу.

– Мы гуляли на крепостной стене у самого залива, – начал рассказывать он с энтузиазмом пятилетнего мальчика, – а потом мама купила мне колбаску и мы смотрели, как корабли отплывают из порта.

Марк вопросительно поднял бровь.

– Бурафос, – пояснила Хелвис.

Трибун кивнул. Давно пора было уже послать помощь Питиосу, оборонявшемуся от каздов, а дрангариос флота мог добраться до любого видессианского порта куда быстрее, чем полководец, ведущий армию по суше.

Мальрик продолжал весело болтать; Скаурус слушал его вполуха. Хелвис осторожно опустила Дости на пол. Он попытался встать, упал и пополз к отцу. Вспомнив наполовину шутливое предупреждение Горгидаса, Марк подхватил пергамент с пола. Лицо ребенка, подбиравшегося к свитку, сморщилось от обиды, но Марк несколько раз подбросил малыша в воздух, и тот снова заулыбался.

– И меня тоже, – потребовал Мальрик, дергая трибуна за рукав.

Скаурус старался не делать различия между Дости и своим приемным сыном.

– Хорошо, герой, но ты стал тяжеловат и мне придется встать.

Он спрыгнул с постели, отдал малыша Хелвис и несколько раз подбросил Мальрика в воздух.

– Хватит, – остановила его Хелвис. – Иначе он не удержит колбаску, которую съел днем. – И добавила, обращаясь к сыну – Хватит, молодой человек. Тебе пора в постель.

После обычных протестов Мальрик снял штанишки и рубашку и юркнул под одеяло. Через минуту он уже сладко спал.

– Что это ты спас из его лапок? – спросила Хелвис, укачивая Дости. – Неужели ты читаешь налоговые документы даже в постели?

– Боги мои, нет! – воскликнул Марк – такое извращение не пришло бы в голову даже Варданесу Сфранцезу. Трибун показал Хелвис рукопись Горгидаса, и странные буквы заставили ее нахмуриться. Она не умела читать по-видессиански, но могла различать буквы и удивилась, увидев, что совершенно другой по начертанию алфавит мог создавать слова. Что-то похожее на страх прозвучало в ее голосе, когда она сказала:

– Иногда я забываю, что ты прибыл из далеких краев, а затем что-то опять напоминает мне об этом. Ты читаешь свою латынь?

– Не совсем, – ответил трибун и попытался объяснить, но это вызвало у Хелвис недоумение. Она также не понимала его интереса к прошлому.

– Это ушло, и ушло навсегда. Что может быть бесполезнее?

– Но как ты можешь надеяться понять то, что случится потом, если не знаешь того, что случилось прежде?

– Что случится, то случится, независимо от того, понимаю я это или нет. Настоящего для меня вполне достаточно.

Марк покачал головой.

– Боюсь, что в тебе все еще сидит маленький варвар, – сказал он весело.

– Ну и что, если так? – Она вызывающе посмотрела на него и уложила Дости в постель. Марк обнял ее.

– Я же не говорю, что это мне не нравится.

Скауруса забавляли преподаватели и студенты Видессианской Академии – они всегда оборачивались и провожали его взглядами. Кто угодно мог оказаться в этом святилище науки – жрец или аристократ, седобородый ученый или одаренный сын крестьянина, но всех их вид идущего по коридору Академии капитана наемников заставлял с любопытством глазеть на него. Он был рад, что Нейпос обычно встает рано; если повезет, маленький жрец сможет помочь ему найти пропавший документ еще до того часа, на который назначено свидание с Алипией Гаврой.

Сначала трибуну показалось, что сделать это будет нетрудно. Нейпос встал даже раньше, чем он ожидал. Когда Марк заглянул в рефекторию, сонный студент сказал ему:

– Да, он был здесь, но уже ушел читать лекцию. Куда он пошел? Думаю, в одну из аудиторий на третьем этаже. К сожалению, не знаю, в какую именно.

Юноша вернулся к утренней трапезе – перловой каше, приправленной медом, а трибун поднялся по лестнице, заглянул в одну из открытых дверей и наконец нашел того, кого искал. Марк сел в кресло в дальнем конце аудитории. Нейпос широко улыбнулся ему, но продолжал читать лекцию. Около дюжины студентов быстро записывали его слова на листах пергамента. Время от времени кто-то задавал вопрос, Нейпос отвечал, в конце пояснения непременно спрашивая: «Теперь ты понимаешь?» На это Скаурус мог бы ответить только одно: «Нет». Похоже, жрец говорил о предмете, стоящем на грани между теологией и магией, и для римлянина все сказанное им было, разумеется, темным лесом. Тем не менее жрец произвел на него впечатление великолепного оратора, весьма образованного и очень логичного.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказал Нейпос, заметив, что Марк начал нетерпеливо ерзать на стуле. Большинство слушателей покинули аудиторию сразу; несколько человек остались, чтобы задать вопросы. Они тоже с любопытством поглядывали на Скауруса. Наконец ушли все, кроме Нейпоса и Марка.

– Так, так, – сказал он, пожимая руку трибуна. – Что же привело тебя сюда? Конечно же, не проснувшийся вдруг интерес к тому, что соединяет силы величия Фоса и правильное толкование закона соприкосновения?

– Нет, – подтвердил Скаурус. Однако, когда он объяснил свое дело Нейпосу, тот так развеселился, что толстые щеки его покрылись румянцем. Трибун не видел в своем деле ничего смешного, о чем сообщил жрецу.

– Прости. У меня были две причины для смеха. – Нейпос щелкнул пальцами. – Во-первых, для такой легкой задачи тебе вряд ли нужна помощь профессора Академии, любой уличный чародей найдет твой потерянный свиток за две серебряных монетки.

– Ох. – Марк почувствовал, что краснеет до корней волос. – Но я не знаю никого из уличных чародеев, зато знаю тебя.

– Да, да, абсолютно верно. Пойми меня правильно, я с удовольствием помогу тебе. Но маг моих знаний и силы нужен тут не более, чем молот кузнеца, чтобы забить маленький гвоздик. И это забавно.

– Но я же не говорю, что разбираюсь в магии. А что же еще заставляет тебя смеяться? – трибун нахмурился, пытаясь скрыть свое замешательство.

– Только то, что сегодняшняя тема лекции оказалась связанной с твоим делом. Благодаря всеобъемлющему добру Фоса, все вещи связаны друг с другом и связь эту можно уловить. У тебя есть налоговый документ из города, расположенного поблизости от Кибистры?

– Да, я работал с бумагами из Доксона, – сказал Скаурус, подумав. – Я не очень хорошо знаком с этой частью Империи, но, судя по карте, эти два города находятся на расстоянии дня пути.

– Великолепно! Мы используем этот свиток для того, чтобы найти другой, и тем усилим заклинание. У меня нет никаких планов до полудня, и все это не займет много времени, обещаю тебе.

Шагая через дворцовый комплекс, жрец рассказывал о студентах, о погоде, о слухах, распространяемых в Академии и совершенно ничего не говорящих Скаурусу, и вообще обо всем, что приходило ему в голову. Нейпос любил поговорить, а римлянин был гораздо более интересным собеседником, чем большинство видессиан, предпочитавших слушать самих себя. Марк подумал о том, что они с Нейпосом составляют странную пару – такую же странную, как Виридовикс и Ариг толстый выбритый жрец с курчавой черной бородой и высокий светловолосый наемник, превратившийся в надзирателя за чиновниками.

– Ну и как, эта работа нравится тебе больше, чем полевые занятия? – спросил Нейпос, когда трибун привел его в свой кабинет.

Увидев голубой плащ жреца, Пандхелис вскочил со стула и очертил знак солнца на груди. Нейпос ответил ему тем же знаком.

– Трудно сказать. Результатов этой работы пока еще не видно, – Скаурус не хотел говорить больше, чем сказал, потому что его мог услышать Пандхелис, и вернулся к делу, из-за которого и обратился к жрецу. Документ из Доксона был там же, где он его и оставил, – на краю стола.

– Нужно ли тебе что-нибудь особенное для твоего заклинания?

– Нет, не надо ничего. Только несколько щепоток пыли, которые послужат символическим звеном между тем, что потеряно, и тем, что поможет найти пропажу. Пыль, мне кажется, достать в этом здании совсем нетрудно.

Жрец хмыкнул. Марк тоже усмехнулся. И даже Пандхелис, прирожденный чиновник, позволил себе улыбнуться. Нейпос взял щепотку пыли с подоконника и осторожно положил ее на середину пергамента.

– Для заклинания используются разные методы, – объяснил он Скаурусу. – Если потерянный предмет рядом, пыль превратится в стрелку, указывающую направление, где лежит пропажа. Если же расстояние большое, пыль сложится в слово и назовет место, где находится твоя вещь.

В Риме трибун подумал бы, что все это чушь и бессовестное надувательство, но здесь он уже не раз был свидетелем могущества магии…

Нейпос начал нараспев читать заклинание на архаическом, теперь уже редком старовидессианском диалекте. Он держал свиток из Доксона в правой руке, а полные пальцы левой быстро и уверенно делали в воздухе странные движения. На лице жреца расцвела улыбка удовольствия – Марк подумал о виртуозе-музыканте, который забавляется, играя для ребенка простую мелодию, Нейпос произнес последнее слово заклинания с особенным ударением, как бы повелевая, и ткнул указательным пальцем в пыль. Палец стал быстро крутиться в пыли, во ни стрелки, ни букв на пергаменте не появилось. Нейпос фыркнул, как это сделал бы созданный воображением Скауруса виртуоз, случайно дав фальшивую ноту. Почесав подбородок, Нейпос взглянул на римлянина в некотором смущении.

– Прими мои извинения. Думаю, я где-то ошибся, хотя и не знаю, где именно. Попробую еще раз.

Вторая попытка оказалась не более удачной, чем первая. Пыль шевельнулась и снова замерла без движения. Жрец внимательно осмотрел свои пальцы, явно недоумевая, почему они предали его во второй раз.

– Как интересно, – пробормотал он. – Твоя рукопись не уничтожена, в этом я уверен, иначе пыль бы не шелохнулась. Но теперь у меня к тебе новый вопрос. Ты уверен, что свиток находится в городе?

– Где же ему еще быть? – удивился Скаурус, не в силах представить, что кто-нибудь может украсть такой никому не нужный документ.

– Это я как раз и попытаюсь узнать, – сказал Нейпос.

«Попытаюсь» – это было преувеличением, Нейпос уже проверял свою котомку в поисках предметов, необходимых для заклинания. Вытащив маленькую стеклянную бутылочку, сделанную в виде цветочного семени, он открыл флакон и вылил несколько капель густой жидкости на ладонь, потом попробовал ее на язык, скорчив при этом ужасную гримасу, – на вкус капли были омерзительными.

– А вот это знает далеко не каждый волшебник, так что, в конце концов, ты сделал правильно, что обратился ко мне. Это снадобье освобождает и очищает мысли от всего лишнего и усиливает заклинание, давая возможность видеть гораздо дальше.

– Что это? – спросил Скаурус.

Нейпос поколебался – ему не хотелось открывать секреты своего мастерства, но зелье уже действовало.

– Сок мака и белладонны, – ответил он вяло. Зрачки его сузились и стали размером с острие булавки, но голос и движения рук, отработанные годами практики, оставались твердыми. Палец снова коснулся горсти пыли. Марк широко раскрыл глаза, видя, что пыль начала извиваться, как клубок змей, и вдруг распалась на буквы, формируя какое-то слово. Нейпос вышел победителем из этого поединка.

– Как интересно, – сказал жрец, хотя снадобье оглушало и притупляло все чувства, в том числе и любопытство. – Никогда бы не подумал, что твоя пропажа окажется в Гарсавре.

– Великолепно, мне бы такая мысль тоже не пришла в голову. – Скаурус почесал в затылке, удивляясь случившемуся. Факт поразительный, но, в конце концов, Ономагулос всегда может отослать документ назад, в столицу.

Трибун попросил Пандхелиса проводить Нейпоса до римских казарм и уложить в постель. Жрец не сопротивлялся. Зелье, которое он принял, очень утомило его. Он шел на ватных ногах и был на редкость молчалив.

– Не беспокойся обо мне. Скоро действие лекарства иссякнет, – заверил Нейпос Скауруса, пытаясь подавить зевок. Он высвободился из рук Пандхелиса, который поддерживал его за локоть.

Марк выглянул в окно и быстро сбежал вниз по лестнице следом за секретарем и жрецом. Приближался полдень, и он не хотел заставлять Алипию Гавру ждать его слишком долго.

Он обнаружил ее стоящей у Великих ворот, однако она не выглядела рассерженной или огорченной, поскольку была погружена в беседу с четырьмя римскими часовыми, охраняющими ее дядю Императора.

– Это правда, ваш бог велик, – говорил Муниций. – Но мне все же очень не хватает орла нашего легиона. Старая птица не раз выручала нас из беды.

Товарищи легионера кивнули в знак согласия. Алипия сделала то же самое, словно пытаясь запомнить замечание Муниция. Марк не смог удержаться от улыбки: он слишком часто видел это выражение на лице Горгидаса – историк за работой. Заметив командира, Муниций вытянулся, поставив свое копье прямо. Легионеры приветствовали Скауруса римским салютом, выброшенным на уровне груди сжатым кулаком.

– Как видите, здесь есть человек, стоящий выше меня по званию, – сказал он солдатам и поклонился Алипии.

– Не позволяйте мне становиться между вами и вашими легионерами, – сказала она.

– Нет, нет, все в порядке.

В армии Цезаря даже самое небольшое нарушение дисциплины сильно бы расстроило трибуна. Но вот уже два с половиной года он был наемником, и это научило его видеть различие между тем, что он действительно должен делать, и тем, что требовали от него служебные обязанности. Римляне начали хорошо различать внешний лоск и настоящую дисциплину, необходимую для того, чтобы выжить.

– Ваше Высочество, где же ваши сопровождающие? – спросил дворецкий, стоявший у Великих ворот.

– Ушли по своим делам, я полагаю. Мне они абсолютно ни к чему, – вежливо ответила принцесса, делая вид, что не замечает негодования дворецкого.

Скаурус уловил нотку раздражения в голосе Алипии: ее врожденное стремление к независимости и одиночеству могло быть только усилено пленом у Варданеса Сфранцеза. Дворецкий пожал плечами, но поклонился и пропустил их.

Пока они шли через Тронный зал, трибун обратил внимание на то, что разрушения, произведенные прошлым летом во время боя, были уже ликвидированы. Новые ковры и гобелены висели на стенах, а трещины и сколы колонн били залечены камнем соответствующего цвета. Впрочем, чуть позже Скаурус убедился, что восстановить удалось не все и одна из яшмовых плит прекрасно отполированного пола отличалась от других тем, что была более темной и матовой. Должно быть, здесь, подумал он, прошлым летом Авшар разжег свой дьявольский костер. Интересно, куда же забросило князя на этот раз его колдовство? Уже миновала зима, но об Авшаре ничего не было слышно, он как сквозь землю провалился.

Глаза Алипии ничего не выражали, но чем ближе они подходили к трону и к маленькой двери с лестницей, расположенной позади него, тем бледнее становилось ее лицо, тем сильнее закусывала она губу.

Навстречу им в сопровождении еще одного дворецкого шел после аудиенции у Императора Катаколон Кекаменос. Посол из Агдера сухо улыбнулся Скаурусу и сдержанно поклонился Алипии Гавре. Как только они отошли достаточно далеко, она прошептала:

– Можно подумать, ему приходится платить за каждое сказанное им слово!

Провожатый их распростерся на полу перед троном и, все еще лежа перед владыкой, провозгласил:

– Ее Высочество принцесса Алипия Гавра! Эпаптэс и командир ринлян Скаурус!

Марк подавил жгучее желание дать ему пинка под зад. Неужели видессиане никогда не научатся произносить это слово правильно?..

– О, дурень, во имя света Фоса, я знаю, кто они такие! – прорычал Император, все еще не привыкший к дворецкому этикету.

Дворецкий поднялся и широко разинул рот, увидев, что трибун все еще стоит на ногах. Алипия была из императорской семьи, и в ее жилах текла та же кровь, что и у Гавраса, но почему этот чужеземец удостоен такой привилегии?

– Не обращай внимания, Кабасилиас, – обратился к нему Туризин. – Мой брат разрешал ему это, и я тоже разрешаю. В большинстве случаев он заслуживает такой чести.

Кабасилиас поклонился и, пятясь, ушел, но его кривившиеся губы ясно свидетельствовали о полном несогласии с таким пренебрежением к императорскому сану.

– Ну, эпаптэс и командир Скаурус, как там поживают наши любезные чернильные души? – Гаврас приподнял бровь и взглянул на трибуна. – Все еще покупают себе грифельные доски, украшенные золотом, и счеты с костяшками из рубинов и серебра?

– Что касается досок и счетов, то подобных растрат мною не обнаружено, однако прочее мне не так легко выяснить.

Марк рассказал Императору о потерянном налоговом документе, подумав, что лучше начать с легкого разговора, чтобы затем уже плавно перейти к трудному, из-за которого он, собственно, и явился.

– Я думал, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы не приходить сюда с такой чепухой, – нетерпеливо сказал Туризин, едва дослушав трибуна. – Если тебе угодно, можешь послать донесение Баанесу, только не трать мое время на эту чушь.

Скаурус терпеливо выслушал Императора. Как и Маврикиос, его младший брат ценил прямоту. Марк приступил к главной, волновавшей его теме. Но едва он упомянул имя Тарона Леймокера, Туризин вскочил с трона и закричал громовым голосом:

– Нет, клянусь навозной бородой Скотоса! Неужели и ты стал предателем?

Его гневный голос заполнил Тронный зал; дворецкий от неожиданности выронил красивую толстую свечу, которую держал в руке. Свеча потухла. Ругательство, произнесенное тонким голосом евнуха, эхом отозвалось на проклятия Туризина. Муниций просунул голову в полуоткрытую дверь, чтобы узнать, не случилось ли чего.

– Именно вы говорили мне, что Леймокер не способен на ложь, – настаивал Марк. Будь на его месте человек, родившийся в Империи, он уже отступил бы.

– Да, я говорил это и чуть не заплатил жизнью за свою глупость, – возразил Туризин. – А теперь ты хочешь, чтобы я опять сунул себе змею за пазуху, чтобы она смогла укусить меня, на этот раз смертельно. Пусть гниет под землей и молится Фосу, чтобы смерть пришла к нему скорее.

– Дядя, я думаю, что ты неправ, – произнесла молчавшая до этой минуты Алипия. – Единственное доброе чувство ко мне во время правления Сфранцезов – видит Фос, я мало видела тогда доброты! – исходило от Леймокера. Если не считать его драгоценных кораблей, он сущий ребенок и понимает в политике не больше, чем приемный сын Марка.

Трибун моргнул, услышав, что она говорит о Мальрике и запросто называет его самого по имени. Такое обращение принято только между очень близкими друзьями, хотя принцессе, возможно, не знаком этот римский обычай.

– Ты ведь знаешь, что я говорю правду, дядя, – продолжала Алипия. – Сколько лет ты знаешь Леймокера? Больше пяти, не так ли? Тебе известно, что он за человек. Неужели ты действительно думаешь, что он может вести двойную игру?

Император с силой ударил кулаком позолоченный подлокотник старинного трона, и тот, не привыкший к такому жестокому обращению, застонал в знак протеста. Туризин подался вперед, чтобы придать своим словам еще больше силы.

– Человек, которого я знал, не мог нарушить слова. Но Леймокер сделал это, и значит, я совсем его не знал. От кого больше зла – от того, кто показывает свою подлость всему миру, или от того, кто скрывает ее до случая, чтобы выплеснуть на доверчивых дураков?

– Хороший вопрос для жреца, – кивнула Алипия, – но не слишком уместный, если Леймокер невиновен.

– Я был там, девочка, я дрался с наемниками и видел свеженькие золотые Сфранцезов в кошельках убийц. Пусть твой Леймокер объяснит, откуда они взялись, и тогда я отпущу его на свободу.

Император засмеялся, но в его горьком смехе прозвучала боль. Марк знал, что бесполезно возражать ему в эту минуту; уверенный в том, что был предан человеком, которого считал честным, Гаврас не мог согласиться ни с одним доводом в его защиту.

– Благодарю вас, по крайней мере, за то, что выслушали меня, – сказал трибун. – Я дал слово, что расскажу вам все, о чем он просил.

– В таком случае, ты только напрасно потерял время.

– Я этого не думаю.

– Бывают минуты, чужеземец, когда ты испытываешь мое терпение, – сказал Император с опасной ноткой в голосе.

Скаурус встретил его взгляд, подавив вспыхнувший в нем на мгновение страх. Многое в том положении, которое он занимал в Видессосе, держалось на том, чтобы не дать императорской власти согнуть себя. Человеку, родившемуся в республиканском Риме, это давалось проще, чем видессианину, но столкнуться лицом к лицу с разгневанным Туризином – и не уступить, не опустить глаз – для этого нужно было иметь мужественное сердце.

Гаврас тяжело и разочарованно вздохнул.

– Кабасилиас! – позвал он, и дворецкий появился рядом с ним еще до того, как его имя перестало отдаваться эхом в высоком Тронном зале. Император резко мотнул головой в сторону своей племянницы и трибуна, предоставив Кабасилиасу самостоятельно решать, какой именно смысл вложен в это простое движение.

Дворецкий сделал все, что было в его силах, однако его поклоны и пышные фразы, казалось, только подчеркивали грубость Императора. Придворные повытягивали шеи, размышляя о том, много ли потеряли посетители в глазах Императора. Вероятно, многим кажется, что я впал в немилость, подумал Марк и засмеялся беззвучным смехом – фатализм, достойный халога.

Когда они вновь проходили через Великие ворота, Алипия остановилась, чтобы поговорить с легионерами, после чего направилась к императорскому дворцу.

Скаурус пошел к себе, чтобы продиктовать письма Баанесу Ономагулосу; почерк Пандхелиса был куда более разборчивым, чем его собственный. После того как дело было закончено, он облегченно улыбнулся и двинулся к казарме.

Но хорошее настроение трибуна длилось недолго. Навстречу ему с кувшином вина в руке и улыбкой ожидания на лице шел Виридовикс. Кельт весело помахал Марку рукой и нырнул в маленькую дверь, ведущую в другое крыло дворца. Может быть, я все-таки должен был утопить его, сердито подумал трибун. Неужели Виридовикс не понимает, что играет с огнем? Осторожностью он был наделен в той же мере, в какой Тарон Леймокер – хитростью. Что он будет делать дальше? Попросит у Туризина ключи от его спальни? Скаурус поежился и решил даже в шутку не произносить этих слов – Виридовикс мог пошутить подобным образом с самим Императором.

Несмотря на то что кельт ушел, его приятель Ариг все еще находился в казарме. Он снова разговаривал с Горгидасом; грек что-то записывал.

– Кто же тогда лечит ваших больных? – оторвавшись от своих записей, спросил врач.

Вопрос показался Аригу скучным. Он почесался под туникой и равнодушно ответил:

– Шаманы отгоняют злых духов и демонов. Что касается легких ран и болезней, то старые женщины знают какие-то травы. Спроси меня о войне, и я расскажу тебе куда больше… – Кочевник хлопнул себя по бедру, на котором висела кривая сабля.

К ним подошел Квинт Глабрио. Центурион улыбнулся, махнул рукой Горгидасу, не желая прерывать его беседу, и обратился к Марку:

– Хорошо, что ты здесь. Двое моих солдат ссорятся, и я не могу докопаться, из-за чего они переругались. Может быть, ты их утихомиришь?

– Сомневаюсь, раз даже ты не смог этого сделать, – сказал трибун, но все же пошел с Глабрио.

Легионеры стояли с напряженными лицами. Марк предупредил, чтобы они не позволяли взаимной неприязни отразиться на их службе. Они кивнули в знак согласия, но Скаурус не был настолько наивен, чтобы его могло обмануть их притворное смирение; если младший центурион не сумел излечить болезнь, то короткое вмешательство трибуна едва ли возымеет какое-нибудь действие; формально они, во всяком случае, предупреждены.

Когда он вернулся в казарму, Ариг уже исчез. Горгидас работал над своими заметками, стирая отдельные слова и вписывая на их место что-то новое.

– Виридовикс, наверное, подумал, что ты хочешь украсть его друга, – сказал трибун.

– Какое мне дело до того, что подумает этот верзила? – ответил Горгидас равнодушно, но не сумел скрыть раздражения. Иногда Виридовикс поступал так, что друзьям хотелось сломать ему шею, но все-таки, несмотря ни на что, они оставались его друзьями. – По крайней мере, кочевник может кое-чему научить меня.

В голосе грека прозвучала горечь. Марк знал, что тот продолжал встречаться с Нейпосом и другими жрецами, все еще пытаясь обучиться их искусству, но пока безрезультатно. Неудивительно, что все свое внимание он обратил теперь на историю – медицина уже не могла приносить ему прежнего удовлетворения.

Скаурус зевнул и потянулся под теплым шерстяным одеялом. Ровное дыхание Хелвис, лежавшей рядом с ним, свидетельствовало о том, что она уже спит. Ее рука покоилась у него на груди. Мальрик спал справа от нее, а Дости сопел в своей колыбельке, но дыхание его было хриплым – малыш простудился, и Марк, засыпая, подумал о том, как бы ему самому не заболеть. Однако заснуть трибуну не удалось: что-то тревожило его, не давало покоя. Он перебрал в уме события прошедшего дня. Была ли его вина в том, что Император не простил Тарона Леймокера? Туризин был близок к тому, чтобы сдаться, но Марк не рассчитывал выиграть эту битву, он с самого начала настроился на поражение. А был ли у него шанс победить?

Он снова вспомнил голос Алипии Гавры, когда та разговаривала с легионерами у Великих ворот. Что бы принцесса ни знала об их обычаях, понял внезапно Скаурус, она, несомненно, умела правильно произносить римские имена.

12

Трибун чихнул. Гай Филипп посмотрел на него с отвращением.

– Ты что же, все еще не отделался от этой проклятой простуды?

– Прилипла и не проходит, – пожаловался Марк, вытирая нос. Глаза у него слезились, а голова, казалось, распухла до невероятных размеров. – Недели две прошло, как я ее подцепил, а?

– Не меньше. Такое всегда случается, когда пацан заболевает.

До безобразия здоровый, Гай Филипп прикончил свой утренний завтрак, состоящий из тарелки каши, и сделал добрый глоток вина.

– А-ах, как хорошо! – Он расплылся в улыбке и погладил себя по животу.

У Скауруса не было аппетита, а насморк начисто отбил у него обоняние.

В казарму широким шагом вошел Виридовикс, неотразимый в своем роскошном плаще из шкур рыжих лисиц. Он закусил острыми бараньими колбасками и кашей, налил себе вина и опустился в кресло рядом с трибуном и старшим центурионом.

– Доброго вам утра! – Кельт высоко поднял кружку.

– И тебе тоже, – ответил Марк, окинув кельта испытующим взглядом. – По какому поводу такое великолепие с утра пораньше?

– Для некоторых, может, это и утро, дорогой мой Скаурус, а кое для кого еще только конец ночи. И чудесной ночи, к слову сказать, – подмигнул он.

Марк промычал что-то невразумительное. Обычно ему нравились хвастливые россказни Виридовикса, но с тех пор как тот загулял с Комиттой Рангаве, он предпочитал слышать о его похождениях как можно меньше. Кислое выражение на лице Гая Филиппа тоже не слишком ободрило Виридовикса – Марк был уверен, что старший центурион завидует кельту, но скорее умрет, чем признается в этом. Кельт, впрочем, ничуть не смутился и, шумно отхлебнув большой глоток вина, заметил:

– Поверите ли вы, что эта шлюха имела наглость приказать мне, чтобы я бросил всех остальных моих подруг и развлекался только с ней! Не попросить, заметьте, а приказать! И чтобы я даже не пикнул! Ну какова наглость у девки! А ведь я еще делю ее с прежним дружком… – Он откусил кусок от колбаски, скривился от острого привкуса и отпил еще вина.

– Делишь ее с кем? – спросил Гай Филипп, удивившись тому, что кельт не назвал имени соперника.

– Какая разница? – быстро сказал Марк. Чем меньше людей узнают о подвигах Виридовикса, тем больше времени потребуется на то, чтобы слухи о них дошли до Туризина. Даже кельт, видимо, сообразил это и замолчал. Но его сообщение о словах Комитты не на шутку обеспокоило трибуна.

– Что же ты сказал своей даме? – поинтересовался он.

– То, что сказал бы ей любой кельтский вождь, разумеется, – чтобы она убиралась ко всем чертям. Ни одна девка не смеет со мной так разговаривать.

– О-ох, только не это, – выдохнул Марк. Он сжал ладонями раскалывающуюся голову. Зная горячий нрав, мстительность и заносчивость Комитты, безмерно кичащейся своим высоким происхождением, он вообще удивлялся, что Виридовикс еще цел и мог рассказывать им о случившемся. – Ну, и что же она ответила тебе?

– Она начала ругаться, но я выбил из нее дурь, как хороший копейщик. – Виридовикс с наслаждением потянулся. Трибун взглянул на него с изумлением, переходящим в ужас. Если это правда, то галл действительно могучий копейщик.

Кельт дожевал мясо, выковырял из зубов кусочек кости и сыто рыгнул.

– Ну что ж, – сказал он, – если парень гуляет по ночам, как кот, то днем он должен спать. С вашего позволения, я… – кельт поднялся, допил вино и, весело насвистывая, отправился на покой.

– С меня хватит твоих «не обращай внимания!» и «какая разница», – заявил Гай Филипп, как только Виридовикс скрылся. – Ты не белеешь, как рыбье мясо, из-за пустяков. Что случилось?

Оглянувшись по сторонам, Марк рассказал центуриону о новой подруге кельта и получил немало удовольствия при виде того, как у ветерана отвисла челюсть.

– Юпитер Всемогущий, – промолвил наконец центурион. – Этот парень не играет по мелочи, а? – Он подумал еще с минуту и добавил: – С этим уже ничего не поделаешь, пусть ходит к ней сколько ему влезет. Но я скорее опустил бы свою игрушку на острый меч, чем подошел бы к этой дамочке. Так оно было бы безопаснее.

Трибун покачал головой – в глубине души он был полностью согласен с Гаем Филиппом.

Весна подступала все ближе, и Скаурус все меньше времени проводил с налоговыми документами. Большая часть бумаг прибыла после сбора урожая, и к тому времени, когда дни стали длиннее, он уже закончил работу с ними. Трибун сознавал, что его проверку видессианских чиновников нельзя назвать идеальной: Бюрократы Видессоса были слишком многочисленны и хитры для любого одиночки, тем более чужеземца, чтобы их можно было по-настоящему контролировать. И все же он считал, что сделал много полезного и в императорскую казну поступило значительно больше доходов, чем поступало обычно. Совершал Марк и ошибки, избежать которых, рассуждая задним умом, было не так уж трудно.

Однажды Пикридиос Гуделес ужаснул его, появившись в конторе с массивным золотым перстнем, в котором светился громадный изумруд. Гуделес держался так тщеславно и сверкал своим изумрудом в лицо трибуну столь откровенно, что Марк был уверен – перстень куплен чиновником на украденные из налогов деньги. Гуделес почти не пытался это скрывать, но Марк, несмотря на тщательные расчеты, не мог обнаружить утечки финансов ни по одной ведомости. Гуделес промучил его несколько дней, а потом, все еще поглядывая свысока, показал римлянину хитрую уловку, которую использовал, ловко жонглируя цифрами.

– Поскольку эту хитрость использовал я сам, не вижу смысла оставлять столь удобную щелку для какого-нибудь клерка. Это отразилось бы на моих собственных доходах.

Более или менее искренне Марк поблагодарил его и ничего не сказал о перстне: он явно проиграл схватку с бюрократом. Они по-прежнему были «как бы друзьями», проявляя уважение к опыту и знаниям друг друга.

Скаурус все реже приходил в свой кабинет, расположенный в левом крыле Тронного зала, и порой ему даже не хватало сухого и точного ума чиновника, его умения вовремя съязвить и открыть очередную канцелярскую тайну.

Вскоре только один важный документ остался в списке дел трибуна – налоговый лист из Кибистры. Ономагулос игнорировал его первый запрос, и Скаурус послал второй, более резкий.

– Тебе придется долго ждать, пока эхо откликнется на твои крики, – предупредил его Гуделес.

– Почему? – раздраженно спросил Марк.

Чиновник не мог поднять брови, поскольку их скрывали падавшие на лоб густые волосы, но так дернул лицом, что римлянин почувствовал себя глупцом.

– Это, видишь ли, было сумасшедшее время, и каждый использовал его как мог и умел, – туманно намекнул Гуделес.

Скаурус хлопнул себя ладонью по лбу, раздраженный тем, что упустил такую очевидную причину. После Марагхи Ономагулос отсиживался в Кибистре, и, вероятно, ни один из его счетов не выдержал бы подробной проверки. Вопрос оказался не столь мелким, как представлялось Марку поначалу, Туризин наверняка заинтересуется им.

Так и вышло. Императорский эдикт, отправленный в Гарсавру, был таким суровым, что оставалось лишь удивляться, как не растрескался пергамент, на котором он был написан. К этому времени, однако, Марку было уже не до бумаг, готовясь к летней кампании, он много занимался с солдатами. Гоняя легионеров и тренируясь вместе с ними, Скаурус с радостью видел, как исчезает брюшко, приобретенное им во время зимнего безделья, – римских полевых занятий было достаточно, чтобы согнать жирок с любого. Примкнувшие к легионерам видессиане и васпуракане постоянно ворчали, как это и положено солдатам, за что Гай Филипп, разумеется, мучил их еще больше, поскольку не выносил жалоб. Что касается Скауруса, то он приступил к тренировкам с таким энтузиазмом, какого не чувствовал с того дня, как сам присоединился к легиону. Оружие было сделано вдвое более тяжелым, чем настоящее, и солдаты отрабатывали удары на соломенных чучелах до тех пор, пока руки не начинали отваливаться. Большое внимание уделялось колющим ударам мечом и тяжелым деревянным щитам, а также атакам и отступлениям в битве с воображаемым противником.

– Это тяжелая работа, – сказал Гагик Багратони во время одной из тренировок. Васпураканский накхарар все еще командовал своими соплеменниками, но научился ругаться на ломаной латыни так же искусно и затейливо, как и на своем более беглом видессианском. – Настоящая война, вероятно, принесет нам некоторое облегчение.

– В этом-то вся и штука, – согласился Гай Филипп.

Багратони застонал и мотнул головой, стряхивая капли пота. Ему было уже далеко за сорок, и упражнения давались нелегко, однако он тренировался с суровой настойчивостью, стремясь усталостью заглушить терзавшую его душу боль. Солдаты его не отставали от командира, выказывая силу духа и дисциплинированность, заслуживавшие одобрение и восхищение римлян. Единственное, что приводило горцев в ужас, – это плавание. Реки на их родине большую часть года стояли пересохшими и даже во время паводков были не глубже ручьев. После многих усилий они все же выучились плавать, но так и не смогли наслаждаться водой, как римляне, для которых искупаться в конце тяжелого дня было и развлечением, и отдыхом.

Еще труднее оказалось одолевать премудрости римской военной науки видессианам. Как минимум дюжину раз Марк слышал крик какого-нибудь римлянина:

– Острие, черт побери, острие! Чума на это лезвие! Оно все равно никуда не годится!

Имперские солдаты клялись только колоть, но каждый раз принимались за свое и пытались наносить римскими гладиями рубящие удары. Большинство из них были некогда кавалеристами и привыкли рубить саблей. Наносить короткие колющие удары римским мечом было противно всем их правилам. Более терпеливый, чем большинство его солдат, Квинт Глабрио объяснял:

– Независимо от того, насколько сильно ты ударишь лезвием, доспехи защитят твоего противника от ранения, но даже плохо нанесенный колющий удар может убить. Кроме того, нанося колющий удар, ты не открываешься, и враг не имеет возможности тебя ударить. Часто случается так, что ты в состоянии убить противника еще до того, как он заметит, что ты нападаешь.

Кивнув головой в знак согласия, видессиане делали как им было сказано, пока, войдя в азарт, не забывали, чему их учили.

Были, конечно, и такие бойцы, для которых римская дисциплина и муштра вообще ничего не значили. Виридовикс, например, был столь же умелым, опытным и опасным бойцом, как Скаурус, но кельт, в отличие от трибуна, явно не вписывался в ровные ряды манипул. Даже Гай Филипп сдался и признал бесполезность своих попыток сделать из него легионера.

– Я рад, что он, по крайней мере, на нашей стороне, – сказал как-то раз старший центурион.

Другим одиноким волком был Зеприн Красный. Его могучий двойной топор не походил на копья и мечи легионеров точно так же, как его бешеный темперамент на их выучку и слаженность. И если Виридовикс смотрел на битву как на развлечение и потеху, где можно блеснуть своей удалью, то для халога она была лишь еще одним испытанием Богов.

– Божественные девы несут своим повелителям на щитах души тех, кто сражался и погиб мужественно; кровью врагов я построю себе лестницу на небо, – бормотал он, пробуя ногтем острие своего топора. Никто не спорил с ним, хотя любому видессианину самого низкого пошиба слова эти представлялись чудовищной ересью.

Дракс из Намдалена и его офицеры несколько раз приходили на тренировочное поле, чтобы понаблюдать за упражнениями римлян. Умелые выпады и стремительные маневры легионеров поразили барона:

– Клянусь Богом-Игроком, я жалею, что этот ублюдок Сфранцез не предупредил меня, с какими солдатами мне предстоит сражаться. Я думал, мои всадники пройдут сквозь ваши ряды, как нож сквозь масло, и мы разобьем Туризина за один час. – Он грустно покачал головой. – А вышло совершенно наоборот.

– Вы тоже дали нам жару, – возвратил ему комплимент трибун.

Дракс все еще оставался для него загадкой. Он был опытным воином, но человеком невероятно скрытным. Он был вежлив и обладал хорошими манерами, но лицо у него всегда оставалось столь непроницаемым, что ему мог позавидовать даже лошадиный барыга.

– Он напоминает мне Варданеса Сфранцеза с выбритым затылком, – сказал Гай Филипп после того, как островитянин ушел, однако Марку это показалось преувеличением. Что бы ни скрывала маска Дракса, вряд ли под ней таилась холодная, расчетливая жестокость Севастоса.

Как бы ни восхищался намдалени легионерами, старший центурион был все еще недоволен.

– Они еще слишком мягкотелые, – пожаловался он. – Им требуется несколько дней настоящего марша, чтобы окончательно выбраться из зимней спячки.

– Давай тогда так и сделаем, – предложил Марк, подумав, что если уж его солдатам необходимо размяться, то ему это и подавно не помешает…

– Назавтра полная походная выкладка, – услышал он приказ Гая Филиппа и вой римлян, подражавших воплям ослов.

Полная выкладка легионера составляла не менее трети веса его тела. Не считая оружия и походного неприкосновенного запаса, она включала: кружку, ложку, нож, запасную одежду в маленькой корзинке, часть палатки, колья для палисада или хворост для костра, пилу, лопату или серп и заготовки провианта. Неудивительно, что легионеры часто называли себя мулами.

Марк взял с телеги большое красное яблоко и бросил сидевшему с вожжами в руках видессианину медную монетку, засмеявшись при виде его изумления.

– Наверное, этот лопух подумал, что ты хочешь позавтракать им самим, – заметил Виридовикс.

Марш строем с обязательным равнением на флангах был для римлян делом привычным, каждый из них автоматически держал свое место в строю манипулы. Солдаты, примкнувшие к легиону в Видессосе и Васпуракане, старались подражать римлянам, но у них не было достаточно практики. Новички уставали быстрее, и все же никто из них не отстал и не выпадал из строя, как бы ни болели ноги. Мозоли были сущим пустяком по сравнению с гневом Гая Филиппа и наказанием, которое он обрушивал на отстающего. Кроме того, солдаты совершенно не желали подвергаться насмешкам.

Фостис Апокавкос, первый из всех видессиан, кто стал легионером, шел между двумя римлянами, слегка согнувшись под тяжестью вещевого мешка и вооружения. Его длинное лицо дрогнуло в улыбке, когда он отдал салют Скаурусу. Трибун ответил ему улыбкой. Он уже почти забыл о том, что Апокавкос не был римлянином. На руках бывшего крестьянина стоял знак легиона. Узнав о его значении, Апокавкос настоял, чтобы и ему поставили это клеймо на обе руки. Но Скаурус не настаивал на том, чтобы его примеру следовали другие вступившие в легион новички.

К полудню трибун почувствовал, что вполне доволен собой. В груди у него, казалось, лежал кусок горячего железа, а ноги болели при каждом шаге, но он шел в ногу со своими солдатами. Он не думал, что легионеры пройдут сорок километров, то есть сделают хороший дневной марш, и все же они были не так уж далеки от этого. Легион миновал пригороды, жавшиеся к стенам Видессоса, и вышел к полям и поселкам. Пшеница, виноградники и леса начинали уже зеленеть. Многие птицы вернулись из теплых краев, и вокруг слышалось их щебетание. Над солдатами низко пролетела черная птица, застрекотала: «черр! так-так-так!» – и быстро скрылась. Маленькая стайка синиц с красными головками и золотистыми грудками промчалась к покрытому свежей зеленью холму.

Солнце стало клониться к западу. Гай Филипп уже шарил глазами в поисках хорошего места для лагеря. Наконец он нашел то, что нужно: поле с достаточным обзором местности и быстрым ручьем, протекавшим поблизости. Деревья на краю поля тоже были очень кстати – готовые дрова для костров. Старший центурион вопросительно взглянул на Скауруса.

– Отличный. выбор, – одобрил тот. Опыт и знания Гая Филиппа гарантировали, что место для лагеря выбрано подходящее.

Рога букинаторов протрубили сигнал к остановке. Легионеры сняли с плеч мешки, начали выкапывать квадратный ров вокруг лагеря, возводить насыпи и палисад. Палатки, каждая на восемь человек, стали подниматься аккуратными ровными рядами. Лагерь стал похож на городок с прямыми улицами и большим открытым форумом в центре. К тому времени, как солнце склонилось к закату, Марк убедился, что лагерь, вместивший тысячу пятьсот легионеров, смог бы выдержать атаку отряда, превосходящего их численностью в три-четыре раза.

Кто-то из крестьян, должно быть, увидел римлян и поспешил сообщить об этом местному землевладельцу, так как едва сгустилась темнота, он прибыл в сопровождении двадцати вооруженных всадников, чтобы узнать, что происходит. Марк вежливо провел его по лагерю. Землевладелец выглядел несколько взволнованным, что было и неудивительно – кому бы понравилось присутствие под боком такого большого и хорошо вооруженного отряда?

– Завтра вы уже уходите, не так ли? – повторил он в третий раз. – А, это хорошо, хорошо. Тогда желаю вам спокойной ночи.

Он и его всадники отъехали, нервно оглядываясь через плечо, пока темнота не поглотила их.

– Для чего тебе понадобился этот пустой разговор? – осведомился Гай Филипп. – Почему бы просто не сказать им, чтобы они убирались к дьяволу?

– Ты никогда не будешь хорошим политиком, – ответил Марк. – После того как он увидел легионеров и побывал в нашем лагере, у него не хватило духа потребовать у нас плату за деревья, которые мы срубили для костров, а мне не пришлось смущать его, при всех отвечая ему отказом. Мы оба сохранили лицо, а это очень важно.

Ясно было, что Гаю Филиппу абсолютно наплевать на чувства землевладельца, но трибун давно уже понял, что лучше вести себя по возможности вежливо и не наживать себе врагов там, где это возможно. С горячими видессианами, которые вспыхивали по пустякам, одной воспитанности было недостаточно, и трибун не считал зазорным пускаться на маленькие хитрости, обеспечивающие ему и его людям их расположение.

Он уселся возле одного из костров, чтобы пожевать галеты, полоски копченого мяса и луковицу, потом допил остававшееся во фляге вино. Поднявшись, чтобы сполоснуть флягу, трибун обнаружил, что едва может доковылять до ручья. Привал – первый после целого дня марша – лишил его сил, и усталые мышцы ног тут же отомстили ему. Впрочем, многие легионеры были в том же состоянии, что и их командир. От одного солдата к другому ходил Горгидас, снимая боль сведенных судорогой икр. Грек, худой, абсолютно здоровый и бодрый после тяжелого марша, заметил неловко скорчившегося у костра Марка.

– Каи су текнон? – спросил он по-гречески. – И ты тоже, сынок? Ложись, я помогу тебе.

Скаурус покорно лег на спину и широко раскрыл рот, когда железные пальцы грека жестко сдавили его колени.

– Пожалуй, я лучше потерплю боль в мышцах, а? – сказал он, хотя не хуже Горгидаса знал, что говорит ерунду. Когда грек закончил свою работу, трибун обнаружил, что снова может ходить или, по крайней мере, передвигаться.

– Не слишком гордись собой, – посоветовал Горгидас, наблюдавший за его попытками двигаться, как отец за маленьким ребенком. – Ты к утру еще почувствуешь боль.

Врач, как всегда, оказался прав. Когда утром Марк кое-как доплелся до ручья, чтобы сполоснуть лицо и прополоскать рот, мышцы болели по-прежнему. Единственное, что его утешало, – так это то, что каждый третий легионер, казалось, еле держится на ногах, ставших вдруг немощными и непослушными.

– Подъем, подъем, ленивые паршивцы, до столицы пути не больше, чем мы уже прошли! – безжалостно кричал Гай Филипп. Он был едва ли не старше всех в легионе, но не испытывал ни малейшей боли и держался так бодро, будто только еще выступал в поход.

– Убирайся к воронам! – послышался голос Виридовикса; кельт не состоял под его командой и мог высказывать все то, что чувствовали остальные легионеры.

Марш был нелегким для кельта. Будучи сильнее и выше большинства римлян, он не обладал их выносливостью.

Несмотря на хорошую подготовку легионеров, Гаю Филиппу не удалось заставить их шагать как следует и добиться необходимой скорости марша. Солдатам потребовалось не меньше часа, чтобы разогреть мышцы, и, к явному отвращению старшего центуриона, легион все еще находился в нескольких километрах от города, когда наступила темнота.

– Разобьем лагерь здесь! – прорычал он, выбирая хорошую позицию в поле между двумя пригородами. – Я не желаю смотреть, как наши солдаты крадутся в город, словно какие-нибудь мошенники. Вы, ублюдки, все равно не заслужили счастья прохлаждаться в казарме. Ленивые, ворчливые бездельники. Цезарь устыдился бы, глядя на вас!

Слова эти ничего не значили для видессиан и васпуракан, но их было достаточно, чтобы римляне с краской стыда опустили головы. Упоминание имени их любимого вождя произвело впечатление почти болезненное, и слышать его было невыносимо.

Проснувшись на следующее утро, Марк к своему удивлению обнаружил, что боль в мышцах почти исчезла.

– У меня то же самое, – сказал Квинт Глабрио и улыбнулся, что случалось нечасто. – Скорее всего, наши тела от пяток до пояса просто онемели.

По всему Бычьему Броду виднелись многочисленные цветные паруса. Скорее всего, это суда, доставляющие зерно из западных провинций, подумал Скаурус. Видессос был слишком огромен, чтобы местные крестьяне могли его прокормить.

Менее чем через час легионеры уже стояли под стенами столицы.

– Ну как, ребята, хорошо прогулялись? – спросил один из стоящих у ворот часовых, пропуская их внутрь. Он ухмыльнулся, услышав в ответ сердитые ругательства.

Рассвет только что наступил; шумные обычно улицы Видессоса были почти безлюдны. Несколько ранних прохожих шли в храмы Фоса к утренней литургии. Тут и там можно было видеть ночных пташек Видессоса: воров, проституток, игроков, – всех тех, кто предпочитал обделывать свои делишки в темноте. Кот пробежал рядом с легионерами, держа в зубах рыбий хвост. Весь город был полон сладкого запаха свежевыпеченного хлеба: пекари и булочники стояли у плит всю ночь, обливаясь потом в попытках накормить Видессос. Марк улыбнулся, вдыхая хлебный запах и прислушиваясь к голодному урчанию в животе. Походные хлебцы, конечно, утоляли голод, но запах свежей выпечки снова раздразнил аппетит.

Легионеры вошли в дворцовый комплекс с севера и двинулись мимо Видессианской Академии. Солнце ярко блеснуло на золотом шаре высокого храма Фоса. Весна еще только началась, но день обещал быть жарким, и Марк радовался прохладной тени длинной колоннады Академии.

Копыта лошади громко застучали неподалеку, звонкое цоканье, словно треск барабана, разорвал утреннюю тишину. Трибун недоуменно поднял брови. Кто это вздумал мчаться галопом в лабиринте улиц дворцового комплекса, да еще в такой час? Типичный римлянин, Скаурус не слишком хорошо разбирался в лошадях, но особых знаний не требовалось, чтобы предположить, что всадник вот-вот сломает себе шею в этой безумной скачке. Крупный серый жеребец неожиданно вылетел на улицу, и Марк почувствовал, как холодок пробежал между его лопаток: это была лошадь Императора. В седле, однако, сидел не Туризин, вместо него бешеным жеребцом правила Алипия. Она умудрилась остановить его перед самым строем римлян, так что ряды их слегка подались назад от неожиданности. Конь фыркнул и мотнул головой, готовый рвануться прочь, но Алипия не обратила на него внимания. Она посмотрела на колонну римлян, и полное отчаяние отразилось на ее лице.

– Что, и вы пришли сюда предать нас? – закричала она.

Глабрио сделал шаг вперед и схватил лошадь за узду.

– Предать вас? Тренировочным маршем? – спросил Скаурус.

Принцесса и римлянин обменялись недоумевающими взглядами. Затем Алипия воскликнула:

– Хвала Фосу! Скорее за мной! Банда убийц штурмует личные покои Туризина!

– Что? – спросил Марк и уже набрал в легкие воздуха, чтобы отдать команду легионерам, однако Гай Филипп опередил его:

– Стройтесь в цепь! Бегом!

Скаурус в который уже раз позавидовал полной невосприимчивости старшего центуриона к разного рода неожиданностям и сюрпризам, которую, казалось, ничто не могло поколебать…

– Кричите «Гаврас»! – приказал трибун. Пусть и враги и друзья знают, что помощь близка!

– Гаврас! – заревели в один голос легионеры и потянулись за спину, чтобы снять копья, вытащили мечи из ножен.

Лошадь императора заржала и поднялась на дыбы, вырвав узду из рук Глабрио, но Алипия удержалась в седле. На лошади она научилась ездить, еще когда была дочерью обычного провинциального дворянина. Хотя испуганного жеребца могли усмирить только несколько человек, принцесса легко развернула его и помчалась во главе римской колонны.

– Назад! Вернитесь назад! – позвал ее Марк. Она отказалась, и тогда он велел полудюжине солдат удержать ее лошадь и не дать ей возможности оказаться в опасной близости к сражению. Они выполняли его приказание, не обращая внимания на протесты.

Утопающая в только что зацветших вишневых деревьях, личная резиденция Императора была создана для тишины и покоя. Но сейчас двери ее были широко распахнуты, и на ступенях в луже крови лежал мертвый часовой.

– Окружить здание! – приказал Марк.

Манипулы рассыпались, обтекая дворец со всех сторон. Несмотря на спешку, Скаурус боялся, что пришел на помощь слишком поздно. Но из-за двери доносился шум схватки.

– Спасение! – крикнул он. – Спасение, а не месть!

– Гаврас! Гаврас! – воодушевленные, кричали за его спиной легионеры.

Выскочивший из распахнутых дверей лучник торопливо выпустил в римлян стрелу. Солдат, бежавший рядом со Скаурусом, схватился за лицо и ничком рухнул на землю, но у трибуна не было времени смотреть, кого поразила вражеская стрела. Лучник, не успев выпустить вторую стрелу, отбросил в сторону лук и вытащил саблю. Вероятно, он знал, что это бесполезно, – на него набросилась сотня солдат. Тем не менее он прижался к стене, хладнокровно ожидая их приближения. На секунду трибун поразился его мужеству, но потом их клинки встретились, и он действовал уже чисто автоматически: колющий удар, отбитая атака врага, удар сверху, сбоку, снова отбитая атака – и колющий резкий удар. Марк почувствовал, как острие вонзилось в плоть, и повернул меч, чтобы быть уверенным в том, что враг его мертв. Противник Марка застонал и медленно осел на ступени. Римляне хлынули в зал, и их подбитые гвоздями калига застучали по мозаичным плитам.

Свет, струившийся сквозь алебастровые потолочные панели, был бледным и спокойным, совсем не подходящим для кровавой битвы. На полу громоздились трупы часовых и слуг вперемешку с телами их убийц. Красная мозаика пола была залита еще более яркой кровью людей. Кровью были забрызганы драгоценные картины, портреты и бюсты императоров, забытых временем. Марк увидел Мизизиоса, скорчившегося на полу там, где застала его смерть. В руке у евнуха был меч, а на голове красовался странной формы шлем – добыча одного из видессианских походов столетней давности. Шлем Мизизиос успел надеть, но это не спасло его. Сильный удар сабли раскроил ему живот и развалил тело почти пополам.

Крики ярости и стук топоров о забаррикадированную дверь указали легионерам направление атаки. Они свернули в коридор и лицом к липу столкнулись с отрядом убийц. В узких коридорах численное превосходство не давало им большого преимущества: солдаты стеной ломили вперед и падали один за другим под ударами мечей и топоров.

Бандитами командовал крепкого сложения человек лет сорока. Одет он был в кожаную куртку, солдатские штаны и видавшую виды кольчугу; в правой руке он держал горящий факел.

– Твои ослы прибыли слишком поздно, Гаврас! Мы поджарим тебя, как шашлык, прежде чем они успеют нам помешать! – крикнул он Туризину через дверь.

– Ну уж нет! – заорал Зеприн Красный, дравшийся в первых рядах легионеров. Он все еще не мог простить себе гибели Маврикиоса Гавраса и не желал, чтобы смерть второго Императора легла еще одним пятном на его совесть. Могучий халога с яростью обрушил свой гигантский топор на бандита. Удар был не слишком точным – не хватало места. Отточенное лезвие плашмя легло на живот противника и не рассекло кольчугу, но сила удара была столь велика, что спасти негодяя не смогли бы никакие доспехи. Он перегнулся пополам, будто наткнувшись на форштевень корабля, горящий факел выпал из его рук на пол и потух.

Прорычав ругательство, один из запертых в ловушке бандитов прыгнул на Зеприна, топор которого переломился от удара у рукояти. Халога остался безоружным, но не хотел и не мог отступать. Он нагнулся, уклоняясь от яростного удара сабли, затем стремительно распрямился и, схватив врага обеими руками, с силой ударил его о свою закованную в доспехи грудь. Мышцы буграми вздулись на плечах Зеприна при этом могучем рывке, пальцы противника беспомощно царапали его спину. Скаурус услышал, как треснули кости – так громко, что перекрыли на миг шум боя. Халога отбросил безжизненное тело в сторону. В ту же минуту Виридовикс взмахнул мечом и голова еще одного врага скатилась на пол.

Трибун почувствовал, что боевой дух негодяев начал иссякать. Быстрое и коварное убийство – это одно, а драться с этими берсерками – совсем другое.

Римляне тоже не стояли без дела. Они усилили натиск, короткие гладии наносили удар за ударом. «Гаврас!» – кричали они, тесня врагов все дальше по коридору. Забаррикадированная дверь распахнулась, и Туризин Гаврас с четырьмя уцелевшими стражниками бросился на врагов с тыла, крича: «Римляне! Римляне!» В этом было больше эмоций, чем расчета, но в крови Туризина пылала необычная для видессианина любовь к хорошей схватке. Вскоре все бандиты повернулись к нему, надеясь так или иначе завершить свое гнусное дело. Гай Филипп убил одного из них, нанеся удар в спину, под лопатку.

– Ах ты, глупый собачий ублюдок! – пробормотал он, вытаскивая меч из тела врага.

Марк выругался, когда сабля противника задела его локоть. Он сжал и разжал пальцы – они работали, сухожилие не было повреждено, но кровь сделала меч скользким.

Туризин, сделав яростный выпад, убил очередного врага. Отступив под натиском превосходящих сил, Император вовсе не испытывал радости по поводу своего позора. Теперь он бился с удвоенной силой, стараясь забыть о недавнем поражении. Если бы он оставался Севастократором, то, дав волю своему гневу, изрубил бы бандитов на куски всех до единого, но высокое положение наложило на него свой отпечаток, как прежде это произошло с Маврикиосом. Видя, что осталась лишь горстка врагов, Гаврас закричал:

– Взять их живыми! Мне нужно знать, кто их послал! Эти мерзавцы должны ответить на все мои вопросы!

Убийцы, зная, какая участь их ожидает, стали сражаться еще более яростно, вынуждая легионеров убивать их на месте. Они гибли один за другим, но несколько человек все же были опрокинуты на пол и крепко связаны. То же случилось и с их командиром, который все еще не мог оправиться от удара Зеприна и едва дышал, не говоря уж о том, чтобы сражаться.

– Вы явились вовремя, – сказал Туризин, оглядев Марка с ног до головы. – Очень даже вовремя.

Он протянул было ему руку, но остановился, увидев, что трибун ранен.

– Вам надо благодарить вашу племянницу, а не меня. Она прискакала к нам за помощью верхом на вашей лошади. Я думаю, вы не станете ругать ее за это, – ответил Скаурус. Боли он почти не чувствовал.

– Да, пожалуй, не буду. Она взяла самого горячего жеребца, а? – улыбнулся Император. Выслушав рассказ римлянина о встрече с Алипией, Туризин заулыбался еще шире. – Я никогда не обращал особого внимания на ее чирканье по бумаге за закрытыми дверями, а теперь и вовсе перестану брюзжать по этому поводу. Она, вероятно, выскочила в окно, когда началась заварушка, и бросилась к конюшне. Огненное Копыто обычно седлают на рассвете.

Марк вспомнил о том, что Туризин любит кататься по утрам.

Гаврас пнул мертвеца сапогом.

– Хорошо, что эти негодяи были слишком глупы и не окружили здание! – Он хлопнул Скауруса по спине. – Однако хватит разговоров. Тебе пора перевязать рану, иначе ты потеряешь много крови.

Трибун оторвал клок от плаща убитого. Гаврас помог ему сделать грубую повязку. Рана, сначала онемевшая, начала давать о себе знать пульсирующей, бьющей толчками болью. Скаурус пошел искать Горгидаса, раздраженно подумав, что врач запропастился куда-то совершенно не вовремя.

Хотя легионеры и превосходили своих врагов численностью в два-три раза, без потерь не обошлось. Пятеро солдат, трое из которых были незаменимые римляне, были убиты, многие получили ранения. Обхватив здоровой рукой раненую, Скаурус, ворча, вышел наружу.

Марк увидел Горгидаса, склонившегося над распростертым солдатом у двери, но не успел подойти к врачу. Навстречу ему бросилась Алипия Гавра.

– Мой дядя… Он… – Она остановилась, боясь закончить фразу.

– …не получил даже царапины благодаря вам, – договорил за нее Скаурус.

– Благодарение Фосу за это, – прошептала принцесса и вдруг, к великому смущению трибуна, обвила руками его шею и поцеловала.

Легионеры, удерживавшие ее вдали от боя, громко свистнули. Алипия вздрогнула, сообразив, что делает что-то не то. Трибун потянулся было к ней и замер, увидев, что принцесса отпрянула назад. Выражение тепла и нежности на ее лице, сколь мимолетно оно ни было, доставило ему больше удовольствия, чем он готов был признать. Марк попытался уверить себя, что это всего лишь радость, вызванная тем, что раненая душа девушки начинает наконец оживать, но в глубине души он хорошо знал, что это не так.

– Ты ранен! – воскликнула принцесса, заметив повязку, из-под которой сочилась кровь.

– Пустячная царапина, – ответил трибун и снова сжал и разжал пальцы, показывая, что ничего серьезного не случилось. Усилие это причиняло ему, однако, боль. Как истинный стоик, он попытался скрыть ее, но принцесса заметила капли пота, выступившие на его лбу.

– Тебе нужно показать ее врачу, – сказала Алипия твердо, с видимым облегчением от того, что сумела найти слова одновременно и деловые, и теплые.

Скаурус заколебался, подумав на миг о пышных и небрежных фразах, которые так легко находил Виридовикс. Но ничего подходящего не приходило в голову, и момент был упущен. Что бы он сейчас ни сказал, это, скорее всего, прозвучало бы фальшиво, и трибун, кивнув принцессе, медленно направился к Горгидасу.

Врач даже не заметил его. Он все еще сидел на корточках, низко склонившись над павшим легионером и касаясь ладонями лица солдата – жест видессианского жреца-целителя, как понял Марк. Плечи грека вздрагивали от усилий, которые явно были тщетными.

– Живи, будь ты проклят, живи! О боги… – снова и снова повторял он на своем родном языке.

Но этот легионер уже никогда не смог бы встать. Стрела с зеленым оперением торчала между пальцами врача. Марк не знал, сумел ли Горгидас в конце концов овладеть искусством исцеления, но сейчас и оно оказалось бы бессильным – жрецы Видессоса не могли возвращать к жизни умерших.

Наконец грек заметил присутствие Скауруса. Он поднял голову, и при виде печали, боли и бессильной ярости, проступившей на его лице, трибун попятился.

– Все бесполезно, – произнес Горгидас, обращаясь больше к самому себе, чем к Скаурусу. – Ничто не может здесь помочь.

Он сгорбился, словно ощутил на своих плечах непомерный груз. Его руки, покрытые засохшей кровью, медленно сползли с лица мертвого легионера.

Марк внезапно забыл о своей ране.

– Юпитер Великий и Всемогущий… – тихо произнес он слова молитвы, которые не вспоминал со дней своей юности, когда еще верил в богов.

Перед ним лежал мертвый Квинт Глабрио. Лицо его уже начало застывать. Стрела вонзилась прямо над правым глазом и убила его мгновенно. Муха села на перо, качнувшееся под ее тяжестью, и испуганно поднялась в воздух.

– Давай посмотрю твою рану, – тупым, равнодушным голосом сказал Горгидас.

Почти машинально трибун протянул ему руку. Врач промыл рану губкой, вымоченной в уксусе. Несмотря на то что он все еще был ошеломлен увиденным, Скаурусу пришлось приложить немало усилий, чтобы не закричать от боли. Горгидас закрыл рану бронзовыми фибулами. Рука так болела от уксусной губки, что Марк почти не чувствовал боли от скрепок, вонзившихся в края раны.

По лицу грека текли слезы, и он трижды неудачно закреплял какую-то особенно сложную фибулу.

– Есть еще раненые? – спросил он Марка.

– Наверняка, – ответил тот убежденно.

Врач повернулся, чтобы уйти. Марк остановил его, коснувшись здоровой рукой плеча грека.

– Я хочу сказать.. Мне очень жаль… И еще… Мне не хватает слов, – начал он неловко. – Для меня он был хорошим офицером, славным другом и… – трибун остановился на середине фразы, не зная, как продолжать.

– Я знаю, что ты чувствуешь, несмотря на всю твою скрытность, Скаурус, – устало кивнул Горгидас. – Но ведь это уже не имеет значения, верно? А теперь позволь мне вернуться к моим обязанностям.

– Могу ли я чем-нибудь помочь тебе? – Марк все еще колебался.

– Чтоб тебя Боги прокляли, римлянин; ты неплохой парень, но все-таки толстокожий. Смотри, вот передо мной лежит мой друг, который был так близок мне в этом пустом, холодном и глупом мире, а я со всеми своими знаниями и опытом ничего не могу сделать. На что нужны мои знания, черт бы их побрал? Только на то, чтобы коснуться его рукой и почувствовать, как он холодеет с каждой минутой…

Он скинул руку трибуна со своего плеча.

– Пусти меня. Поглядим, какие еще «чудеса» сумеет сотворить моя медицина, чтобы помочь другим несчастным парням.

Горгидас прошел в открытую дверь императорской резиденции – худой, одинокий человек, закутанный в несчастье, как в плащ.

– Что случилось с твоим врачевателем? – спросила Алипия Гавра.

Скаурус едва не подскочил от неожиданности – он был так погружен в свои мысли, что не слышал, как она подошла.

– Это был его самый близкий друг, – сказал он коротко, кивнув на Глабрио. – И мой тоже.

Услышав столь сухой ответ, принцесса смущенно отошла. Марку было уже все равно: вкус победы был слишком горек.

– Красиво, не правда ли? – спросил Туризин у Марка вечером того же дня. В его голосе прозвучала ирония: маленькая приемная его личных апартаментов тоже пострадала во время боя. На диване зияла оставленная мечом дыра, кровавое пятно расплылось на мраморе пола…

– Я надеялся, что, занимаясь налогами, ты присмотришь за чернильными душами, а вместо этого тебе, похоже, удалось вывести на чистую воду знатного дворянина, – продолжал Император.

– Значит, это были люди Ономагулоса? – удивился Скаурус.

Убийцы сражались в мраморном молчании и, насколько понимал трибун, могли быть посланы кем угодно… не исключая Ортайяса Сфранцеза.

Гаврас посмотрел на трибуна с сожалением, как на полного болвана.

– Разумеется, это были люди Баанеса! Мне даже не нужно было спрашивать их об этом.

– Не понимаю, – признался Скаурус.

– Зачем же еще этот грязный, зачумленный сын двухгрошовой шлюхи, Элизайос Бурафос, привел сюда свои вонючие корабли с Питиоса? Для воскресной прогулки? Во имя Фоса, человек, он ведь даже не пытался спрятаться. Ты должен был видеть эти галеры, когда шел сюда утром.

– Я думал, что это транспортные суда с зерном, – сказал Марк, чувствуя, как пылает его лицо.

– Сухопутные швабры, – пробормотал Гаврас, закатывая глаза. – Черт подери, это не транспортные корабли, каждый, у кого есть глаза, видит это. План у них был предельно простой: убить меня и вызвать с той стороны пролива Ономагулоса, чтобы он мог завладеть короной. – Туризин с отвращением сплюнул. – Как будто он смог бы управлять государством! У этого лысого дурня мозгов недостаточно, чтобы навонять и сходить по малой нужде одновременно. И пока он пытается прикончить меня, а я разбираюсь с ним, кто выигрывает? Разумеется, Казд. Я не удивлюсь, узнав, что он находится у каздов на содержании.

У Императора, подумал Скаурус, опасная привычка недооценивать своих врагов. Так вышло у него со Сфранцезами, а теперь и с Ономагулосом, который был, без сомнения, очень опытным солдатом. Следовало, вероятно, предостеречь Гавраса, но вспомнив, как начался разговор, Марк вместо этого спросил совсем о другом:

– Почему вы считаете, что это я вывел Баанеса на чистую воду?

– Потому что ты так упорно преследовал его с этим налоговым документом из Кибистры. Там было кое-что, чего ему лучше было бы не писать.

– Что? – полюбопытствовал Марк.

– О, перестань, перестань притворяться. Твой друг Нейпос напичкал убийц каким-то своим зельем, так что они выплюнули все, что знали. А командир их – чтоб его забрал Скотос – знал немало. Ты никогда не задумывался над тем, почему наш приятель Баанес так тщательно перерезал горло напавшим на нас убийцам – на песчаном пляже, год назад?

– Что? – переспросил Марк, и рука его легла на рукоять меча. Несколько человек в тяжелых сапогах протопали по залу, но это были всего лишь ремесленники, пришедшие, чтобы исправить повреждения во дворце. Поживешь в Видессосе подольше, подумал он, и начнешь видеть убийц под каждым ковром. А как только ты перестанешь их искать, тут-то они и явятся, чтобы воткнуть тебе нож в спину.

Охваченный гневом, Туризин не заметил резкого движения трибуна и продолжал:

– Пес с навозной харей, рожденный по ошибке, сам нанял убийц и заплатил чистым золотом за монеты Ортайяса, так что никому бы в голову не пришло указать на него даже в том случае, если бы дело сорвалось. Но он все записал на пергаменте, чтобы можно было договориться со Сфранцезами, если бы все-таки удалось меня убить. И запись эта была сделана на документе из Кибистры. А почему бы и нет? В конце концов, документ был у него, ведь он сам собирал там налоги, когда прибежал туда после Марагхи. Естественно, он не мог позволить тебе увидеть этот пергамент, не мог он также прислать тебе фальшивку – верно?

Император хмыкнул, представив себе неудобное положение, в котором оказался его противник. Скаурус тоже засмеялся. Видессианские документы считались недействительными, если на них было зачеркнуто хоть одно слово или имелись подчистки – в столицу шли только идеальные копии. И когда они приходили сюда, на всех документах ставилась восковая печать, затем они запечатывались свинцовой пломбой, после чего добавлялся еще секретный штамп, к которому, разумеется, у Ономагулоса не было доступа, поскольку он находился уже у себя дома, в провинции.

– Он, должно быть, выкрал документ, как только узнал, что я собираюсь искать его, – решил трибун.

– Великолепно, – с иронией произнес Гаврас и похлопал в ладоши.

Краска на лице Марка стала еще более густой. Не так уж редко случалось, что хитрые видессиане находили его римскую прямоту чрезвычайно забавной. Даже такие, казалось бы, прямолинейные люди, как Туризин и Ономагулос, доказали, что умеют вести двойную игру. Он вздохнул и выложил все, что думал.

– Клерк, даже логофет, решил бы, что он просто набивает свои карманы золотом, а это не слишком бы их обеспокоило. Но Ономагулос знал, что я был на песчаном пляже, и решил, что я сумею объединить эти два факта и пойму, что произошло. Помню, он здорово суетился тогда, показывая монеты Ортайяса, но не буду врать и не скажу, что несколько фраз в скучном налоговом свитке наверняка освежили бы мою память. Он мог поступить умнее и оставить все как есть.

На этот раз Туризин хмыкнул уже не столь весело.

– Душа подлецов теряет поддержку Фоса, – процитировал он фразу из священной книги Видессоса, как грек процитировал бы из Гомера. – Он знал о своей вине, независимо от того, известна тебе она или нет.

– Но если предатель он, означает ли это, что Тарон Леймокер ни в чем не виноват? – спросил Марк. Уверенность охватила все его существо, и он едва мог скрыть торжествующий блеск в глазах. После того, что стало известно Туризину о Баанесе, невиновность Леймокера правдоподобнейшим образом объясняла его поведение и, разумеется, теперь это было ясно каждому.

Но Туризин только язвительно фыркнул.

– Почему ты так привязан к этому беловолосому предателю? Какое имеет значение, с кем он строил козни – с Ономагулосом или с Ортайясом? – сказал он жестко.

Поняв, что Гаврас не уступит, Скаурус воздержался от продолжения спора Потребуется нечто большее, чем просто логика, чтобы изменить мнение Императора. Туризин был как восковая табличка, на которой стилос, выдавливая слова, процарапывал воск до самой деревянной основы.

– Встряхнись, мой дорогой римлянин, ты сегодня герой, а не страшный труп, который уже нельзя пригласить на обед, – сказал Виридовикс, когда они с Марком шли к Палате Девятнадцати Диванов. Кельт специально шутил несколько грубовато, надеясь таким образом подбодрить Марка. Он говорил по-видессиански, чтобы Хелвис и трое других спутников могли его понять.

– Прошу прощения, я не знал, что мои чувства так заметны, – пробормотал трибун; он все еще думал о Глабрио.

Хелвис крепко сжала его левую руку. Правая была на перевязи и болела так, что Скаурус совсем спал с лица. Вымученная улыбка далась ему с огромным трудом, но, похоже, его друзьям и этого было достаточно.

Церемониймейстер, дородный мужчина (это был не евнух, поскольку он мог похвастаться густой бородой), несколько раз склонился перед римлянами, когда те подошли к большой бронзовой двери Палаты.

– Видессос навсегда в неоплатном долгу перед вами, – сказал он, слабо пожав руку Марка. Ладонь церемониймейстера была бледной и влажной. Произнеся эти слова, он снова поклонился. Затем повернулся и крикнул, обращаясь к тем, кто был уже в зале:

– Дамы и господа! У дверей – мужественные римляне!

Марк моргнул и простил ему вялое рукопожатие.

– Капитан и эпаптэс Скаурус и леди Хелвис из Намдалена!

Эти имена произносить было просто, трудности ожидали церемониймейстера впереди.

– Виридовикс, сын Д-дропа и м-м… его дамы!

Имя кельта было для видессиан почти непроизносимым; пауза же возникла из-за необычного количества подруг Виридовикса. Марк тихо застонал: этим вечером на пиру ожидалась Комитта Рангаве. Церемониймейстер с важностью продолжал:

– Старший центурион Гай Филипп! Младший центурион Юний Блезус!

Блезус долгое время был одним из младших офицеров и показал себя неплохим воином, но Скаурус знал, что он не сможет заменить ему Квинта Глабрио.

– Младший командир Муниций и леди Ирэна!

Муниций, гордый своим повышением, отполировал свой доспех так, что он нестерпимо сверкал в свете факелов. Что до Ирэн, подумал Марк, то она уж никак не «леди».

– Накхарар Гагик Багратони, командир римского подразделения! Зеприн Красный, халога на службе римского отряда!

Горгидас предпочел остаться в казарме наедине со своим горем. Багратони тоже был еще в трауре, но время притупило его боль. Львиной походкой шел васпураканский князь мимо худощавых видессиан к столу, похожий на большой корабль, проплывающий мимо рыбачьих лодок. Глаза его перебегали с одного лица на другое; Багратони отлично понимал, какое впечатление производит его внушительная фигура на присутствующих в зале. И на женщин тоже, подумал Марк, и слабо улыбнулся.

Трибун с Хелвис подошли к столу с подносами, на которых среди колотого льда лежали разные деликатесы, в основном дары моря.

– Это лакомство вы увидите не каждый день; – пожилой слуга указал на ломтик бледного мяса. – Завитый осьминог, у него всего один ряд присосок. Восхитителен на вкус!

Из любопытства Скаурус попробовал кусочек. На вкус он не отличался от любого другого осьминожьего мяса. Интересно, что бы сказал местный гурман о таком римском экзотическом блюде, как мясо бегемота в маковых зернах и в меду?

Тихо играл маленький оркестр: флейты, смычковые инструменты, названия которых Марк до сих пор путал, и клавикорд. Хелвис хлопнула в ладоши от удовольствия.

– Это самое рондо они играли, когда мы впервые встретились в этом зале, – сказала она. – Помнишь?

– Помню ли я ту ночь? Конечно. Но это… как ты там его назвала?.. Если бы я сказал, что помню, то солгал бы. Многое тогда случилось.

Он не только встретил в тот вечер Хелвис (Хемонд был тогда еще жив), но и познакомился с Алипией Гаврой. И тогда же он встретил Авшара, если уж на то пошло. Как всегда, при одной только мысли о князе-колдуне, трибун ощутил беспокойство.

Они проходили мимо разбившихся на небольшие группы гостей: чиновников, солдат, послов – и с каждой обменивались парой фраз. Скаурус был не совсем обычным офицером-наемником, так как везде находил друзей. Он имел их среди державшихся несколько обособленно послов, среди чиновников, не любивших солдат, и среди солдат, дружно не терпевших «чернильных душ».

Тасо Ванес, державший под руку невероятно высокую видессианку, на этот раз не Плакидию Телетце, поклонился трибуну.

– Откуда ты взялся, мой друг? – спросил он с веселым огоньком в глазах. – Почему ты не обсуждаешь, как лучше подковать тяжелую кавалерийскую лошадь и как лучше составить меморандум о какой-нибудь ерунде?

– Стоит ли говорить об этом сейчас? – поморщилась Хелвис.

– Святотатство, моя дорогая, чернильные души сожгут людей, высказывающих такие мысли. Хотя, с другой стороны, я не нахожу кавалерийских лошадей предметом более занимательным, чем бумажные дела.

С таким отношением к чиновникам и офицерам Тасо Ванес, разумеется, обречен был держаться в стороне как от тех, так и от других.

– Его Преосвященство Патриарх Бальзамон! – провозгласил церемониймейстер, и гости замерли, отдавая дань уважения вошедшему в Палату полному пожилому человеку. Несмотря на неуклюжую походку, он держался уверенно и с достоинством. Патриарх осмотрелся вокруг и произнес с улыбкой и насмешливо-печальным вздохом:

– Ах, если бы вы были со мной так же вежливы в Великом Храме!

Он взял из наполненной льдом чаши хрустальный бокал с вином и выпил его с видимым наслаждением.

– Этот человек ни к чему не относится серьезно, – неодобрительно заметил Сотэрик.

Хотя брат Хелвис и не выбривал затылок, как делали это обычно островитяне, по длинным темным штанам и короткой меховой куртке любой сразу же узнавал в нем намдалени.

– Это так не похоже на тебя – беспокоиться по поводу чьих-то чудачеств, – сказал Марк. – В конце концов, он ведь просто еретик, не так ли?

Трибун улыбнулся своему шурину, в замешательстве придумывавшему, что бы ему ответить. Настоящая правда, подумал Марк, заключается в том, что патриарх слишком интересный человек, чтобы его игнорировать.

Слуги начали выносить столики с холодными закусками на кухню, заменяя их большими столами, к которым полагались золоченые стулья. По предыдущим приемам в Палате Девятнадцати Диванов Марк знал, что это было знаком скорого появления Императора. Понял он также, что ему нужно поговорить с Бальзамоном прежде, чем придет Туризин.

– О, вот и мой друг, разметавший полчища воронов, – приветствовал патриарх Скауруса. – Когда ты приближаешься ко мне с таким мрачным выражением лица, я имею все основания предположить, что ты снова попал в какую-то передрягу.

Бальзамон, как и Алипия Гавра, был наделен большой проницательностью и читал в душах людей, как в книге. Марк почувствовал себя как бы стеклянным. Еще более раздраженный и смущенный этим, он начал рассказывать историю Леймокера.

– Леймокер? – повторил Бальзамон, выслушав Марка. – Да, Тарон – честный человек.

Насколько было известно Скаурусу, это был первый случай, когда патриарх дал кому-то столь высокую оценку.

– Почему ты думаешь, что мое вмешательство может что-либо изменить, а мое мнение будет стоить больше гнилого яблока? – продолжал Бальзамон.

– Но… – Марк запнулся. – Если Гаврас не выслушает вас, то…

– Скорее всего, он никого не будет слушать. Он очень упрямый юноша, – патриарх сделал ударение на последнем слове, вкладывая в него, по-видимому, особый смысл. Его небольшие темные глаза, казалось, заглянули в душу трибуна. – Ты, вероятно, знаешь это не хуже меня, зачем же стегать дохлого мула?

– Я обещал, – медленно сказал Марк, не в состоянии найти лучший ответ.

Однако прежде чем Бальзамон смог ответить, снова раздался голос церемониймейстера, провозгласившего:

– Ее Высочество принцесса Алипия Гавра! Высокородная леди Комитта Рангаве! Его Императорское Величество, Автократор видессиан Туризин Гаврас!

Мужчины низко склонились перед Императором; поскольку причиной для пира послужило событие достаточно светское, церемониального простирания перед владыкой в данном случае не требовалось. Женщины сделали реверансы.

Туризин весело кивнул и прогудел:

– Где же наши почетные гости?

Слуги окружили римлян и их дам и подвели их к Императору, который еще раз представил их аплодирующим гостям. Глаза Комитты Рангаве опасно сузились, когда взгляд ее обежал всех трех возлюбленных Виридовикса. Она была очень красива в своей длинной юбке из затканного цветами льняного полотна, но Марк скорее лег бы в постель с ядовитой змеей, чем с этой женщиной. Виридовикс не заметил ее яростного взгляда, он давно уже был не в своей тарелке, но отнюдь не из-за Комитты.

– Что-нибудь случилось? – спросил кельта трибун, когда они подходили к столу.

– Ариг сказал мне, что видессиане посылают посольство к его клану. Они хотят нанять побольше солдат, и он собирается поехать с посольством, чтобы убедить своих людей пойти на службу Империи. Это займет полгода, а ведь он лучший в мире собутыльник – по крайней мере, лучшего в этом городе мне не найти. Клянусь, мне будет не хватать этого маленького лопуха…

Слуги рассадили легионеров в соответствии с их высоким положением почетных гостей вечера. Марк оказался по правую руку Туризина, рядом с Алипией Гаврой. Император сидел между ней и Комиттой Рангаве. Будь Комитта его женой, а не возлюбленной, ей досталось бы место справа и она оказалась бы в опасной близости от Виридовикса. Не подозревавшие ни о чем три подруги кельта весело болтали, возбужденные присутствием самых знатных людей Видессоса.

Первое блюдо было супом из картофеля, жареной свинины и лука. Бульон оказался очень вкусным, и Марк быстро опустошил свою тарелку, не переставая ожидать взрыва со стороны Комитты. Но та, к его удивлению, вела себя вполне тактично. Марк полагал, что это качество отсутствует у нее начисто. Пока трибун размышлял, не съесть ли ему еще одну порцию супа, расторопный слуга, снова и снова наполнявший его бокал вином из блестящего серебряного кувшина, принес очередное блюдо – маленьких жареных перепелок, фаршированных грибами. Трибун много пил. Хотя он не очень любил густое сладковатое видессианское вино, оно слегка приглушило боль в раненой руке. Сидевший рядом с Хелвис Бальзамон уничтожил свою порцию с аппетитом, сделавшим бы честь молодому человеку, и, погладив себя по объемистому брюшку, обратился к Скаурусу:

– Как видите, я честно его заработал.

– Без него вы бы не были самим собой, и вам это хорошо известно, – сказала Алипия Гавра, наклонившись к патриарху. Она разговаривала с ним ласково, как с любимым дядюшкой или дедом.

– Такому старому олуху, как я, трудно заработать уважение, – шутливо признался он Хелвис. – Я должен быть всемогущим, как древние патриархи, и уметь устрашать еретиков. Вы устрашены, я надеюсь? – подмигнул он ей.

– Ни капельки, – быстро ответила она. – Не больше, чем теми клоунадами, которыми вы потчуете свой народ.

Глаза Бальзамона все еще блестели – его забавляла словесная игра, – но в них уже не было беззаботного веселья.

– У вас есть что-то от ужасной прямоты вашего брата, – ответил он, и Скаурус подумал, что это весьма мало похоже на комплимент.

Смены блюд следовали одна за другой: хвосты омаров в масле под острым соусом, козлятина с перцем и чесноком, завернутая в виноградные листья, жареный гусь – уловив знакомый запах сыра и корицы, Марк отказался от него, – капустный суп, тушеные голуби с луком и бараньими колбасками. А ко всему этому пышные сдобные булочки, выпеченные в форме куриных яиц, изюм, фиги, сладкие груши, простые и острые сыры и, разумеется, вина к каждому новому блюду.

Раненая рука стала казаться Скаурусу чужой и словно отделилась от его тела. Кончик носа онемел – верный признак того, что трибун начал пьянеть. Остальные гости тоже заметно расслабились. Барон Дракс, одетый, в отличие от Сотэрика и Аптранда, в видессианскую одежду, уже напевал солдатскую песенку, состоящую из пятидесяти двух фривольных куплетов. Марк вспомнил – ее пели в имперской армии на марше. Зеприн Красный и Метрикес Зигабенос подтягивали ему неверными голосами, а Виридовикс заканчивал рассказывать историю о похождениях мужчины, у которого было четыре жены. Скаурус даже почесал ухо, сомневаясь в услышанном и не веря, что в своей браваде кельт мог зайти так далеко. Туризин громко захохотал вместе с остальными, вытирая слезы, выступившие от смеха.

– Благодарю Вас, Ваше Величество, – шутливо поклонился Императору кельт.

Не смеялась одна Комитта Рангаве. Ее длинные тонкие пальцы с ногтями, выкрашенными в цвет крови, были похожи на когти тигрицы и угрожающе шевелились.

Вскоре принесли десерт, весьма легкий после такого обильного пиршества, – колотый лед из императорских подвалов, политый сладким сиропом. Любимое лакомство видессиан. Раздобыть его летом было не так-то просто.

Император поднялся, и это послужило сигналом к окончанию пиршества. Слуги принялись убирать горы грязной посуды, но даже когда исчезла еда, вино продолжало литься рекой, а разговоры стали еще более оживленными.

Бальзамон отозвал Туризина Гавраса в сторону и принялся что-то горячо ему доказывать. Марк не мог слышать слов патриарха, но злой ответ Туризина был достаточно громким, чтобы все повернулись в его сторону.

– И ты тоже? Нет! Я сказал уже сто раз и говорю в сто первый: нет!

Смущенный трибун готов был провалиться сквозь землю. Похоже, Тарону Леймокеру предстояло пробыть в темнице еще долгое время. Как только гости поняли, что внезапная вспышка Туризина не будет иметь продолжения, разговоры снова стали громкими. Сотэрик подошел к Хелвис, желая сообщить ей новости из Намдалена, полученные от офицеров барона Дракса.

– Неужели Бедард Деревянный Зуб стал князем Нустада? Я просто не могу в это поверить, – воскликнула она. – Прости, дорогой, мне нужно услышать это из первых уст, – обратилась она к трибуну и, возбужденно заговорив на островном диалекте, двинулась за своим братом в глубь зала.

Оставшись без собеседников, Марк осушил еще один бокал и решил, что принятое в должном количестве видессианское вино кажется не таким уж терпким. А вот стены Палаты Девятнадцати Диванов почему-то начали покачиваться, словно собирались пуститься в пляс.

– Ночной горшок!!! – дико взвизгнула Комитта Рангаве. – Сын осла! Ублюдок! Навозный червь! Чтоб Скотос лишил тебя мужской силы!

Она выплеснула остатки вина в лицо кельту и швырнула хрустальный бокал об пол. Затем повернулась на каблуках и выбежала из зала. Каждый ее шаг был отчетливо слышен в наступившей тишине.

– Что это тут происходит? – спросил Император, поглядев ей вслед. Он разговаривал с Драксом и Зигабеносом и, как и Скаурус, пропустил начало ссоры. Красное вино капало с усов Виридовикса, но смущенным он себя явно не чувствовал.

– Эту леди оскорбил совершенно невинный анекдот, один из тех, над которыми мы все так весело смеялись, – ответил он, не моргнув глазом.

Слуга принес ему влажное полотенце, и он вытер лицо.

– Увы, теперь я сам буду напоминать героев моих же историй.

Туризин фыркнул, удовлетворившись объяснением Виридовикса. Он знал о вспыльчивом характере Комитты, готовой затеять скандал по любому поводу.

– Будем надеяться, это придется тебе больше по вкусу. – Он подозвал слугу и передал через него Виридовиксу свой собственный бокал с вином, наказав оставить себе бокал на память. Гости, ставшие свидетелями оказанной кельту чести, зашептались.

Гай Филипп уловил взгляд Марка через весь зал и пожал плечами. На миг трибун даже протрезвел от страха за кельта. Он подумал о том, что много выпил сегодня; слишком много, судя по тому, что в голове у него начали стучать молотки.

Хелвис все еще беседовала с двумя намдаленскими офицерами. Палата вдруг стала чересчур шумной, душной и переполненной людьми, и Марк направился к дверям. Может быть, свежий воздух приведет его в чувство… Церемониймейстер поклонился ему, когда он выходил наружу. Трибун кивнул в ответ и тут же пожалел об этом – каждое движение болью отзывалось в голове.

Он с наслаждением вдохнул свежий воздух, который показался ему слаще самого сладкого вина, и начал спускаться по лестнице, тщательно контролируя каждый свой шаг, как это обычно делают пьяные. Музыка и гул голосов остались позади, но Марк не жалел об этом. Он вздохнул, представив себе завтрашнее похмелье, и посмотрел на звезды, надеясь, что их вечное спокойствие принесет ему хоть каплю облегчения. Ночь была прозрачной и тихой, но дымки, поднимаясь из бесчисленных печных и каминных труб, местами заволакивали звезды. Скаурус брел вперед без определенной цели, подбитые гвоздями сапоги то цокали по камням, то затихали, когда он ступал на траву.

Неожиданно трибун уловил чье-то приглушенное дыхание и, хватаясь за рукоять меча, спросил:

– Кто тут?

Видение наемных убийц мелькнуло перед его мысленным взором. Возможно, это десант с кораблей Бурафоса крадется к Палате Девятнадцати Диванов…

– Я – не банда наемных убийц, – отозвалась из темноты Алипия Гавра, и Скаурус, уловив ехидную нотку в ее голосе, отдернул руку от ножен так быстро, словно они были раскалены добела.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – начал он запинаясь. – Вы появились так неожиданно… Я вышел на минутку подышать свежим воздухом.

– Я тоже неожиданно поняла, что тишина эта куда приятнее столпотворения, царящего в Палате. Ты можешь побыть со мной, если хочешь.

Все еще чувствуя себя дураком, трибун подошел к девушке. Шум, доносившийся из зала, долетал и сюда, но на таком расстоянии был вполне терпимым. Бледный свет струился через широкие окна, и Марк мог видеть в нем только тонкий силуэт принцессы.

Постояв несколько минут в молчании, она повернулась к нему и заговорила, словно размышляя вслух:

– Ты странный человек, Марк Амелий Скаурус, – ее видессианское произношение придало римскому имени музыкальность. – Я никогда не могу сказать наверняка, о чем ты думаешь.

– Неужели? – удивился Скаурус. – А мне всегда казалось, что вам не составляет труда читать мои мысли, как будто они написаны на школьной доске.

– Тебе напрасно так кажется. Ты не похож на тех, с кем я сталкиваюсь ежедневно. Ни на заносчивого дворянина из провинции, закованного в железо и пропахшего конским потом, ни на чиновника, ни на придворного всезнайку, который скорее умрет, чем назовет вещи своими именами. Не похож ты и на наемника – в тебе недостаточно хитрости и коварства. Так кто же ты, чужеземец? – Она пристально всматривалась в лицо трибуна, будто пыталась прочитать ответ в его глазах.

Он знал, что Алипия заслуживает честного ответа, но как можно ответить на такой вопрос?

– Я – тот, кто выживает при любых обстоятельствах, – сказал он наконец.

– А-а, – произнесла она глубоким голосом, – тогда не удивительно, что мы понимаем друг друга.

– Так ли это? – спросил трибун, и руки его сами собой легли на ее плечи, когда она подняла к нему лицо. Тело Алипии было худеньким, почти угловатым, как у подростка – особенно по сравнению со зрелыми формами Хелвис. Губы ее неожиданно оказались совсем близко и на мгновение коснулись его губ, но тут же она вздрогнула и отшатнулась.

Встревоженный, Марк хотел уже найти подходящее извинение, однако принцесса усталым движением руки остановила его, прежде чем он успел открыть рот.

– Это не твоя вина. Виновато время, которое, к счастью, ушло, но которого я не могу забыть, – попыталась она объяснить свои чувства в нескольких словах. – Я не хочу, чтобы ко мне возвращались эти воспоминания.

Трибун сжал кулаки так, что ногти впились в кожу, подумав, что к числу преступлений Авшара надо добавить легкую смерть, дарованную им Варданесу Сфранцезу. Марк протянул руку и пальцами коснулся щеки Алипии. Лицо девушки было мокрым от слез. Она не отшатнулась, почувствовав в его жесте нежность и понимание. Ее раненая душа притягивала к себе трибуна, но единственное, что он мог сделать для нее сейчас, – это не двигаться. Он хотел бы сжать девушку в своих объятиях, но был уверен, что только испугал бы ее этим. Она тихо сказала:

– Когда я была размалеванной девкой, ты дал мне силы выдержать испытание. Но я ничего не могу дать тебе – именно потому, что я была тем, кем была. До чего же запутанная штука – жизнь, не так ли? – Она коротко, горько засмеялась.

– То, что вы здесь и ваша рана начинает заживать, – достаточный подарок для меня, – ответил Скаурус, подумав, что слишком пьян сейчас и едва ли может оказаться полезным для женщины.

Подобные мысли, разумеется, не приходили в голову Алипии. Ее лицо смягчилось, она нежно поцеловала трибуна.

– Тебе лучше вернуться к гостям, ведь ты, как-никак, почетный гость.

– Да, пожалуй, – согласился трибун, успевший уже позабыть о пире, устроенном Императором в честь легиона.

– Тебе пора идти, – повторила принцесса, чуть помедлив.

Марк нехотя направился к Палате Девятнадцати Диванов. Когда он повернулся, чтобы еще раз взглянуть на Алипию, она уже исчезла.

Голова Скауруса кружилась от вина и от мыслей. Трибун знал, что большинство наемников порвали бы все узы, соединяющие их с близкими, если бы им представилась возможность войти в императорскую семью. Дракс, например, сделал бы это не колеблясь ни минуты – по своей натуре человек этот был идеальным приспособленцем. Марк усмехнулся, вспомнив прозвище, заработанное афинянами во время Пелопонесской войны – «котурны», театральные туфли, одинаково годившиеся на правую и на левую ногу. Но Скаурус не в состоянии был подражать намдаленскому барону. Несмотря на теплое чувство, почти влечение, к Алипии Гавре, он все же не был готов к тому, чтобы расстаться с Хелвис. Разумеется, они иногда ссорились, случалось и весьма серьезно, но несмотря на ссоры и расхождения во взглядах до окончательного разрыва дело не доходило. Да и кроме того, у них был сын, Дости…

– Мы скучаем без вас, мой господин, – церемониймейстер приветствовал Марка таким низким поклоном, что тот чуть не споткнулся об него. Но римлянин почти не слушал. Для человека, который называет себя «выживающим в любых обстоятельствах», у него был необыкновенный дар усложнять свою жизнь.

13

– Пусть Фос испепелит этого дерзкого изменника Бурафоса, превратит его в тысячи обрубков и поджарит каждый из них на костре из сушеного дерьма! – взорвался Туризин Гаврас.

Император стоял на выходящей к Видессианскому морю крепостной стене и наблюдал, как тонула одна из его галер. Еще две жались к берегу, а за ними по пятам следовали корабли мятежного дрангариоса. В воде виднелись головы моряков, которые прыгали с тонущего корабля и цеплялись за доски и обломки судна. Не всем суждено было доплыть до берега: черные плавники акул уже развернулись в их сторону.

– Ну почему у меня нет достаточно умных адмиралов, чтобы они не плавали против ветра? – Гаврас раздраженно рубанул рукой воздух. – Двухлетний пацан управляет своими корабликами лучше, чем эти олухи!

Вместе с другими офицерами, стоящими рядом с Императором, Скаурус наблюдал за морским сражением, стараясь сохранять невозмутимый вид. Он понимал ярость Туризина. Ономагулос на западном берегу Бычьего Брода командовал куда более слабой армией, чем та, что была у Гавраса. Но какое это имело значение, если Император не мог пересечь пролив и схватиться со своим противником?

– Если бы к вашим услугам были корабли Княжества… – начал было Аптранд, но яростный взгляд Туризина заставил намдалени умолкнуть. Дракс посмотрел на своего соплеменника так, будто считал его абсолютным болваном. Все отлично знали, что император, часто не без причины, подозревал островитян в двойной игре, и глаза барона вопрошали: зачем сердить Гавраса без особой нужды?

Злой, как попавший в ловушку медведь, Туризин резко повернулся к Марку.

– Я полагаю, тебе самое время допечь меня своими просьбами об освобождении Леймокера.

– Совсем нет, Ваше Величество, – сказал трибун невинно. – Если бы вы хотели меня выслушать, вы бы давно уже это сделали.

Правая рука Марка ужасно чесалась, рана заживала так быстро, что Горгидас вытащил из нее все скрепки-фибулы за день до этого разговора. Прикосновение металла к коже было не болезненным, но крайне неприятным, и трибун вздрагивал при одном воспоминании об этом.

Туризин снова перевел горящий взор на Бычий Брод. Только изломанные доски плавали там, где совсем недавно была его галера; корабли Бурафоса возобновили патрулирование. Император пожевал губами и ворчливо спросил:

– Что я выиграю, освободив Леймокера? После того, как я столько времени продержал его под замком, он наверняка примкнет к моим врагам.

Неожиданно голос в защиту Леймокера подал Метрикес Зигабенос. Офицер гвардейцев питал глубокое уважение к старому моряку, не раз демонстрировавшему во время правления Сфранцезов, как порядочный человек может сохранить свою честь даже на службе у подлецов.

– Если он поклянется вам в верности, то будет держать свое слово. Тарон Леймокер честный человек и верит в то, что предателей и клятвопреступников ожидает лед Скотоса.

– И кроме того, – сказал Марк, с удовольствием вступая в разговор, – какая разница, если он и предаст нас? У врага больше опытных моряков, чем у нас. Мы ничем не рискуем, ничего не имея. Тогда как с помощью Леймокера… – Марк замолчал, давая Туризину возможность обдумать приведенные доводы.

Император хмыкнул, задумчиво подергал себя за бороду и промолчал. Теперь он уже не взрывался, как это случалось прежде, при одном лишь упоминании об освобождении Леймокера. Воля Туризина была крепчайшим гранитом, подумал трибун, но капля и камень точит.

– Думаешь, он выпустит его на свободу? – спросила Хелвис вечером того же дня, выслушав рассказ Скауруса о разговоре с Императором. – Поздравляю, ты добился своего.

– Наверное. Но если, оказавшись на свободе, он изменит Туризину, ему до конца своих дней придется хлебать тюремную баланду. Да и мне Гаврас попомнит мое заступничество.

– Этого не случится. Леймокер честный человек, – убежденно сказала Хелвис.

Марк уважал и ценил ее мнение; она жила в Видессосе куда дольше, чем он, и знала многое о его вождях. Более того, сказанное ею только подтверждало всеобщее мнение о брошенном в тюрьму адмирале, однако, когда трибун попытался расспросить Хелвис о Леймокере, она не стала продолжать разговора. В этом было что-то необычное, Хелвис любила поговорить о политике.

– Что-нибудь случилось? – спросил наконец Марк. Подумав о том, что, возможно, она каким-то образом догадалась о растущем влечении между ним и Алипией Гаврой, он ужаснулся предстоящей сцене.

Вместо ответа Хелвис сняла юбку и улыбнулась.

– Прошу прощения, дорогой, но мои мысли заняты другим. Я подсчитываю, когда родится ребенок. Похоже, это случится в следующем году, около праздника Дня Зимы.

Марк молчал так долго, что радость в ее глазах погасла.

– Разве ты недоволен? – резко спросила она.

– Ну, конечно же, доволен, – ответил трибун, и это было правдой. Слишком много богатых и знатных римлян были бездетными, а «любили» их только жаждущие наследства стервятники. – Ты просто ошеломила меня, я никак не ожидал такого сюрприза.

Он подошел к жене и поцеловал ее, а потом легонько ткнул под ребра. Она вскрикнула.

– Ты любишь такие фокусы, а? – обвиняющим тоном сказал он. – Точно так же ты сделала, когда носила Дости.

Услышав свое имя, малыш проснулся и заплакал. Хелвис скорчила рожицу, поднялась и распеленала малыша.

– Ты промочил штанишки или просто соскучился без меня? – Она взяла сына на руки и через несколько минут убаюканный малыш сладко засопел.

– Это случается теперь не слишком часто, – Марк посмотрел на спящего Дости и вздохнул. – Мне снова придется привыкать просыпаться пять раз за ночь. Почему бы тебе не родить сразу трехлетнего парня и тем избавить нас от хлопот и забот?

В ответ Хелвис легонько стукнула его кулаком. Он обнял жену осторожно, помня о ее беременности и своей раненой руке. Она помогла ему снять с себя одежду. Но даже когда они лежали рядом, перед глазами трибуна стояла Алипия Гавра и он вспоминал теплое прикосновение ее губ. Только теперь он понял, почему так долго молчал, услышав от Хелвис о будущем ребенке. Понял он и еще кое-что и негромко рассмеялся.

– В чем дело, дорогой? – спросила она, коснувшись его щеки.

– Да так, ерунда.

Он не мог сказать ей, что понял, почему время от времени она называла его именем своего покойного мужа.

– Ну-ка, дай мне взглянуть на нее, – велел Горгидас Марку на следующее утро. Тот отдал салют, словно легионер, принявший приказ к исполнению, и протянул руку врачу. Края раны были все еще воспаленными и красными, их покрывала сухая коричневая корка. Но Горгидас удовлетворенно хмыкнул.

– Воспаления и заражения нет. Хорошо заживает, – констатировал грек.

– Твой бальзам отлично помогает, хотя кусается чертовски больно, – буркнул Марк. Горгидас заливал раны бальзамом, который называл барбарум. Это была разведенная водой смесь смолы, масла, уксуса, листьев мяты и подорожника. Трибун морщился каждый раз, когда врач накладывал повязку, пропитанную этим составом, не позволявшим ране воспалиться и загнить.

Горгидас снова хмыкнул, пропустив похвалу мимо ушей, – ничто не трогало его с тех пор, как погиб Квинт Глабрио.

– Ты не знаешь, когда Император собирается послать свое посольство в Аршаум?

– Не очень скоро. Корабли Бурафоса топят всех, кто высовывает нос из города. А зачем тебе?

Грек мрачно посмотрел на него. Он сильно осунулся и постарел за последнее время. Его худощавость превратилась в худобу, а надо лбом справа он срезал прядь волос в знак траура по Глабрио.

– Зачем? – эхом отозвался Горгидас. – Нет ничего проще, чем ответить на этот вопрос. Я хочу поехать в Аршаум. – Он плотно сжал губы и, не моргнув, ответил на прямой взгляд Скауруса.

– Ты не можешь этого сделать, – быстро сказал трибун.

– Почему же? Как ты собираешься остановить меня? – Голос грека стал опасно спокойным.

– Я могу приказать тебе остаться.

– Можешь ли ты это сделать по закону? Неплохой вопрос для римских чиновников – вот бы они потолковали! Я служу в легионе, это верно, но являюсь ли я частью его? Мне думается, нет, во всяком случае, не больше, чем сапожник или булочник, работающий по договору. Но я ни то и ни другое. Так что тебе придется заковать меня в цепи, иначе я откажусь выполнять твой приказ.

– Но почему? – беспомощно спросил Марк. Он, конечно, не собирался заковывать Горгидаса в цепи. И дело было даже не в том, что грек был его другом. Марк знал, что Горгидас упрям и заставлять его делать то, чего он делать не хочет, – пустая трата времени и сил.

– Нетрудно найти ответ и на этот вопрос. Я планирую добавить к моей «Истории» записки об обычаях и религии аршаумов, и мне нужно знать больше, чем хочет или может сообщить Ариг. Этнографию, как мне кажется, легче изучать на месте.

Горечь этих слов дала Скаурусу ключ, который он тщетно пытался найти.

– Ты думаешь, медицина не стоит того, чтобы остаться ради нее? А как же те из нас, которых ты вылечил? Некоторых ты ставил на ноги по пять-шесть раз! Как же это? – Он показал на свою раненую руку.

– Ну и что с того? Ну заживет, так почему бы ей и не заживать на таком-то здоровяке, – пожал плечами грек. В своем отвращении к себе он не хотел замечать успехов, которые приносили его знания и опыт. – Видессианский целитель смог бы залатать ее в течение нескольких минут вместо полутора недель, и ему не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы она не воспалилась.

– Если он действительно смог бы это сделать, – возразил Марк. – Некоторые болезни и раны они исцелять не могут. К тому же, излечивая других, они теряют чересчур много духовной и физической энергии. Но ты всегда делаешь все, что можешь.

– Все, что могу. Это не слишком-то много. Я делал все, что в моих силах, но Муниций был бы сейчас мертв, и Публий Флакк, и Котилий Руф и – боги знают, сколько еще? Какой из меня врач, если я даже не могу понять, какие силы дали им возможность выжить? – В глазах грека стояла печаль. – Мы оба были свидетелями моей неудачи, верно?

– Так что же, ты спрячешься в степи и даже не будешь пытаться?

Горгидас моргнул, но ответил:

– Не стыди меня, чтобы я остался, Скаурус.

Трибун густо покраснел, рассердившись, что грек так легко раскусил его.

– В Риме я был неплохим врачом, а здесь просто пародия на целителя. Если у меня есть хотя бы небольшой талант историка, возможно, я смогу оставить после себя что-нибудь стоящее. Нет, правда, Марк, – сказал он, и трибуна это тронуло до глубины души: врач никогда еще не называл его по имени. – Вам всем будет гораздо лучше с каким-нибудь жрецом-целителем. Ты и так пострадал более чем достаточно из-за моей неуклюжести.

Было ясно, что Горгидас не изменит своего решения. Хватаясь за последнюю соломинку, Марк спросил:

– Если ты оставишь нас, с кем же будет ругаться Виридовикс?

– На этот раз ты близок к цели, – признался Горгидас и, к удивлению Марка, улыбнулся. – Мне будет не хватать рыжего бандита, несмотря на всю его наглость. Но и это неважно: Гай Филипп может ругаться с ним до своего смертного часа.

– Пусть будет так, – побежденный, Скаурус развел руками. – В первый раз я радуюсь тому, что Бурафос примкнул к мятежникам. Его корабли не только вынуждают тебя остаться с нами подольше, но и дают тебе время поразмыслить над своим решением.

– Не думаю, чтобы я изменил его. Я отправился бы туда даже если бы… если бы все было иначе. – Грек помолчал. – Бесполезность – малоприятная вещь. А теперь, с твоего позволения, я должен идти. Гавтруз обещал рассказать мне легенды своего народа о завоевании Татагуша. Сопоставить их с документами видессианских историков будет весьма любопытно, ты не находишь?

Каким бы ни был ответ Марка, грек не стал его дожидаться.

Весь превратившись во внимание, трибун стоял справа от императорского трона. В этой церемонии почетное место занимал Бальзамон, сидевший рядом с Императором. Каким-то образом духовному отцу Видессоса даже в богатых одеждах из голубого шелка, расшитого золотыми нитями, удавалось выглядеть сущим бродягой. Темная, пронизанная серебром борода не добавляла патриарху величия, беспорядочно спускаясь на грудь, она скрывала вышитый жемчугом воротник.

Слева от Императора стояла Алипия Гавра, одетая настолько скромно, насколько это позволял протокол церемонии. Скаурус не видел ее уже больше двух недель с той памятной встречи в дворцовом парке; дважды он просил об аудиенции и дважды не получал никакого ответа. Он почти боялся встретиться с принцессой глазами, но та кивнула ему.

Комитта Рангаве, не имевшая официального статуса жены, вынуждена была стоять в толпе придворных у длинной колоннады Тронного зала. В этом море жирных лиц ее худое, хищно-красивое лицо выделялось, как голова сокола среди стаи голубей.

Увидев римлянина, она быстро метнула взгляд в сторону, желая отыскать Виридовикса, и Марк порадовался, что того нет рядом.

Легкий шум ожидания наполнял зал. Великие ворота, закрытые после того как придворные собрались, медленно раскрылись, и в проеме показался высокий мужчина. Его силуэт четко вырисовывался на фоне яркого солнечного света, хлынувшего в зал из парка. Широкие уверенные шаги его казались неуместными здесь, чуждыми этому залу, привыкшему к мягкой поступи чиновников и скользящей походке евнухов. Тарон Леймокер был одет в чистую одежду, висевшую на нем, как на вешалке: за время заключения он сильно похудел. Несколько дней свободы не успели еще согнать с лица бывшего адмирала серую бледность, появившуюся за долгие месяцы вдали от солнечного света. Чисто вымытые волосы и борода все еще не были подстрижены. Скаурус слыхал, что он отказался от услуг цирюльника, заявив: «Пусть Гаврас увидит меня таким, каким я был». Больше, насколько знал трибун, Леймокеру пока ни от чего отказываться не пришлось – ни одного соглашения заключено не было.

Бывший адмирал подошел к императорскому трону, остановился и взглянул прямо в лицо Туризину. При видессианском дворе, где этикет имел такое огромное значение, подобный взгляд был верхом грубости. Марк услышал, как в абсолютной тишине трещат факелы. Затем медленно, исполненный достоинства, Леймокер распростерся перед своим сувереном.

– Поднимись, поднимись, – нетерпеливо сказал Туризин. В этом тоже было грубейшее нарушение этикета – для таких случаев существовали определенные, заранее предписанные формулы, и пренебрежение ими повергло придворных в отчаяние.

Леймокер поднялся.

Император заговорил, и каждое слово отдавало привкусом горечи:

– Я снимаю с тебя обвинение в заговоре против нашей особы. Все твои имения, состояние и права снова возвращаются тебе.

В толпе придворных послышался глубокий вздох. Леймокер снова начал опускаться на колени, но Туризин остановил его движением руки.

– Надеюсь, мы придем к соглашению, – начал он, скорее как торговец, приступающий к заключению трудной сделки, чем как Автократор видессиан; Леймокер подался вперед. – Что ты скажешь о том, чтобы поступить ко мне на службу в качестве дрангариоса моего флота и выступить против Бурафоса и Ономагулоса?

Марк отметил про себя, что императорское «мы» тут же исчезло из речи Туризина.

– Почему же к тебе, а не к ним?

Тюрьма не отучила Леймокера от его прямоты. Придворные отшатнулись, услышав столь ясную и смелую речь, болезненно резанувшую их слух. Но Император казался довольным, и ответ его был таким же прямым:

– Потому что я не тот человек, который нанимает на службу убийц.

– Нет, вместо этого ты бросаешь невинных людей в тюрьму.

Толстый церемониймейстер, стоящий среди высших придворных, побелел и, казалось, был близок к обмороку. Туризин сидел с каменным, непроницаемым лицом и, скрестив руки на груди, ждал окончательного ответа. Наконец Леймокер склонил голову, спутанные светлые волосы закрыли его лицо.

– Великолепно! – выдохнул Туризин. Теперь он был похож на игрока, выбросившего «солнца». Он кивнул Бальзамону. – Патриарх благословит твою клятву верности.

Он едва не замурлыкал: для такого религиозного человека, как Тарон Леймокер, подобная клятва была бы крепче, чем железные кандалы. Бальзамон шагнул вперед и вытащил из кармана своего широкого плаща маленькую книгу священного писания Фоса. Но дрангариос отмахнулся от него; голос моряка, привыкший перекрикивать шум ветра, заполнил зал:

– Нет, Гаврас, я не стану присягать тебе.

На мгновение все замерли. Взгляд Императора стал жестким и холодным.

– А что же тогда, Леймокер? – спросил он, и голос его звучал опасно. – Ты думаешь, мне хватит одного твоего согласия?

В тоне Туризина слышалась насмешка, но адмирал ответил ему вполне серьезно:

– Да, клянусь Фосом, иначе чего же стоит твое прощение? Я буду служить тебе, я буду твоим человеком, но не твоей собакой. Если ты не доверяешь мне, не застегнув на моей шее ошейник с шипами клятвы, тогда лучше брось меня назад в тюрьму и прокляни навеки.

Леймокер замолчал, ожидая решения Гавраса. Его гордость доказывала, что он будет считать себя правым независимо от того, какой выбор сделает Император. Краска залила лицо Туризина. Руки его телохранителей сжались на копьях. Были Автократоры, которые ответили бы на подобный вызов приказом немедленно казнить обидчика, за долгие годы Бальзамон повидал немало подобных примеров.

– Ваше Величество, позвольте мне… – быстро сказал патриарх просящим тоном.

– Нет, – ответил Туризин, и Марк в который уже раз убедился, насколько велика в этом зале власть формальностей. В личных покоях Бальзамон закатил бы глаза и пустился в спор, здесь же он поклонился и замолчал. Только Леймокер оставался спокойным – он черпал силы в воспоминании о том, что уже вынес. Император все еще был недоволен, но уважение к смелости и прямоте адмирала вытеснило гнев.

– Хорошо, будь по-твоему.

Он не стал тратить времени на угрозы или предупреждения, которые ничего не значили для Леймокера. Адмирал, такой же быстрый, как и Гаврас, поклонился, намереваясь покинуть зал.

– Куда это ты так скоро? – остановил его Туризин, и подозрительные нотки вновь послышались в его голосе.

– К докам, разумеется. Где же еще должен находиться твой дрангариос?

Леймокер не обернулся и даже не замедлил шага. Если бы он мог, то хлопнул бы Великими воротами, уходя из зала, подумал Скаурус. Оба они – адмирал и Император, – одинаково упрямые, сумели перевернуть видессианские церемонии с ног на голову. Выходя из Тронного зала, придворные сокрушенно качали головами, вспоминая сцены, проходившие куда более гладко.

– Задержись, – велел Туризин Марку, когда тот уже собрался уходить. – У меня есть дело для тебя.

– Да, повелитель?

– Можешь не таращить на меня свои невинные голубые глаза, – зарычал Император. – Если они и очаровывают девок, то на меня все равно не подействуют.

Марк увидел, что Алипия Гавра дернула уголком рта и отвернулась.

– Ты больше всех настаивал на том, чтобы этот белобрысый ханжа был выпущен на свободу. Теперь гляди за ним в оба. Если он начнет хотя бы дышать тяжелее обычного, я должен об этом знать. Понял?

– Да. – Римлянин ожидал подобного приказа.

– Только «да»? – Император пронзил его яростным взглядом, но момент был упущен, и ему не удалось выместить на Скаурусе свой гнев. – Ладно, убирайся отсюда.

Марк шел к казарме легионеров, когда его остановила Алипия Гавра.

– Я хочу попросить у тебя прощения. С моей стороны было некрасиво делать вид, будто я не получала твоих просьб об аудиенции.

– Ситуация была довольно необычной, – ответил трибун. Он не мог разговаривать так свободно, как бы ему хотелось. На дороге было много людей и некоторые уже оборачивались, видя капитана наемников, гуляющего рядом с племянницей Автократора видессиан.

– Это самое меньшее, что можно сказать. – Алипия тоже старалась говорить двусмысленными фразами, и Марк подумал, что скорее всего она специально решилась побеседовать с ним на людях, в официальной обстановке.

– Я надеюсь, – сказал он, тщательно подбирая слова, – что вы не думаете, будто я… м-м… использовал ситуацию в корыстных целях.

Принцесса внимательно посмотрела на него.

– Офицер нашел бы в ней немало выгод и преимуществ. Но я умею угадывать в людях фальшь и не думаю, чтобы ты был корыстолюбивым человеком. – Она опустила голову и тут же вновь поглядела на трибуна. – А как насчет твоего маленького сына? И семьи, которую ты создал с тех пор, как прибыл в Видессос? На пиру ты выглядел вполне счастливым со своей дамой.

Скаурус прикусил губу. Ему было неприятно слышать, как девушка повторяет его собственные мысли.

– И вы говорите, что не видите меня насквозь! – воскликнул он в полном замешательстве.

Алипия улыбнулась и сделала движение, словно собираясь взять трибуна за руку, но, вспомнив о том, где они находятся, остановилась.

– Если бы все эти мысли не были у тебя в голове, чтобы их можно было прочитать, – мягко сказала она, – то ситуация эта… м-м-м… никогда бы и не возникла.

Они подошли к развилке дороги.

– Я думаю, нам нужно идти сейчас в разные стороны, – сказала девушка и повернула к цветущим вишневым деревьям, скрывающим императорскую резиденцию.

– Да, на некоторое время наши пути разошлись, – пробормотал Марк.

– Нет, ты только посмотри, что за работу дал мне Гаврас! – выкрикнул Тарон Леймокер. – Почему он сразу не посоветовал мне повеситься на крюке в камере, когда я был уже готов сделать это. Вероятно, думал, что веревка оборвется, – и был прав!

Адмирал с отвращением взглянул на Неорезианский порт, располагавшийся в северной части города, которую Скаурус почти не знал. Римляне однажды занимались патрулированием в районе порта Контоскалион. Оттуда же, из южного порта Видессоса они отправились в поход против каздов. Но по сравнению с Неорезианским, названным в память давно умершего префекта города, который руководил его постройкой, Контоскалион казался игрушечным. В Неорезианском порту стояли сотни кораблей, целый лес высоких мачт поднимался в небо. Многие из них, однако, принадлежали неуклюжим торговым судам и крохотным рыбачьим баркасам, подобным тому, на котором отправился в плавание Марк, когда армия Туризина переправлялась через Бычий Брод. Груз и команда давным-давно находились на берегу, поскольку корабли эти оказались запертыми в Видессосе флотом Бурафоса. Адмирал отплыл к Питиосу с лучшей частью имперского флота и сумел удержать ее под своим командованием, когда присоединился к мятежнику Ономагулосу. Из боевых кораблей у Леймокера осталась дюжина галер и десяток более мелких судов. Рыбачьи шхуны и баркасы в счет не шли. Таким образом у дрангариоса кораблей было в три раза меньше, чем у Бурафоса, к тому же лучшие корабельные команды и опытнейшие капитаны тоже оказались на стороне мятежников.

– Что же теперь делать? – спросил Марк, обеспокоенный задачей, поставленной Императором перед адмиралом.

Дав выплеснуться отчаянию, Леймокер стал вглядываться в море, – но не в маленькие волны, бьющие о берег, а в бесконечную даль на горизонте. Выйдя из задумчивости, он медленно повернулся к трибуну.

– Во имя света Фоса, я и вправду не знаю, с чего начать. Прежде всего мне нужно осмотреться и понять, что к чему, сообразить, какие произошли перемены с тех пор, как меня сняли с корабля. Все здесь идет другим курсом и выглядит очень странно.

По правилам видессианской шашечной игры захваченные шашки могли быть использованы против их первоначального владельца и в течение одной партии по нескольку раз переходили от игрока к игроку. Видессианские шашки очень напоминали игру, в которую они сейчас играли.

Увидев тревогу на лице трибуна, Леймокер хлопнул его по плечу.

– Никогда не теряй надежды, – серьезно произнес он. – Независимо от того, насколько сильным кажется ураган, когда-нибудь он стихает. Скотос оставляет людям отчаяние, и это одна из его самых коварных ловушек.

В римской казарме затихли последние чистые звуки лютни. Шквал аплодисментов заглушил крики «Браво!». Сенпат Свиодо отложил в сторону свой инструмент, на его красивом худощавом лице появилась улыбка. Он поднял стакан с вином и отсалютовал им своей аудитории.

– Это было просто великолепно, – сказала Хелвис. – Мы словно наяву увидели горы Васпуракана. Фос дал тебе великий талант. Если бы ты не был солдатом, твоя музыка сделала бы тебя богачом.

– Еще мальчишкой я хотел сбежать из дома с бродячими музыкантами, которые играли на одном из праздников в усадьбе моего отца, – смущенно признался Сенпат.

– Почему же ты этого не сделал?

– Отец узнал и выпорол меня ремнем. Он имел на это право, пусть Фос успокоит его душу. Я был нужен семье – даже тогда отряды каздов рыскали вокруг нас, как сборщики податей вокруг человека, откопавшего сокровище. И кроме того, если бы я удрал – смотри, чего бы я лишился!

Он обернулся и обнял стоявшую позади него Неврат. Яркие ленты, свисавшие с его треугольной васпураканской шапки, щекотали ее шею; она откинула их в сторону и крепко прижалась к мужу.

Марк отпил вина. Он почти забыл о том, какой чудесной парой были эти горцы. Ему нравилась не только музыка Сенпата, но и его жизнерадостность. Они, и всем это было видно, так любили друг друга, что каждая семейная пара, оказавшись рядом, становилась счастливее от одного только их присутствия.

– А где же твой друг с усами, похожими на расплавленную медь? – спросила Неврат трибуна. – У него неплохой голос. Я надеялась услышать, как он споет с Сенпатом сегодня вечером, хотя, к сожалению, вместе они могут петь только видессианские песни.

– Маленькая птичка с желтеньким крылом, – начал Гай Филипп, хитро подмигнув Неврат.

Она притворно нахмурилась и бросила в него грецким орехом. Как всегда бдительный, он поймал его на лету и расколол рукояткой своего кинжала. Но эта заминка не заставила Неврат забыть свой вопрос. Она подняла бровь и посмотрела на Скауруса, ожидая ответа.

– У него были неотложные дела, не знаю, какие именно, – сказал он виновато и подумал, что догадаться о том, где сейчас кельт, вовсе не трудно.

Другая бровь Неврат также приподнялась, когда она заметила его колебание. В отличие от большинства видессианских женщин она не выщипывала брови, чтобы сделать их тоньше, но это совсем не портило ее суровой красоты. Однако Марка невозможно было смутить подобными взглядами. Он хотел, чтобы никто не знал о секрете Виридовикса, и не собирался кого-либо посвящать в эту тайну.

Неврат повернулась к Хелвис.

– Ты стала большой дамой, дорогая. Тебе не стоит так увлекаться едой. – Если бы эти слова были сказаны другим тоном, они могли бы задеть Хелвис, но жена Сенпата искренне беспокоилась о ней.

– Двоим нужно больше еды, чем одному, – устало улыбнулась Хелвис. – Кроме того, я наверняка потеряю половину съеденного завтра утром.

Сначала Неврат не поняла, о чем она говорит, но через минуту обняла Хелвис.

– Поздравляю, – сказал Сенпат, пожимая руку трибуна. – Неужели одна мысль о том, что вы двинетесь на запад, так возбуждает тебя? Это будет уже второй, а?

– Пока второй, – сказала Хелвис и переглянулась с трибуном.

Когда смех утих, Сенпат сделался серьезен.

– Вы, римляне, действительно собираетесь на запад, не так ли?

– Я пока не слышал ни «да», ни «нет», – осторожно проговорил Скаурус. – Во всяком случае, никто никуда не пойдет, пока Бурафос стоит в Бычьем Броде. Но почему тебя это интересует? Ты ведь уже несколько месяцев как не входишь в наш отряд?

Прежде чем ответить, Сенпат обменялся несколькими фразами на своем гортанном языке с Гагиком Багратони. Накхарар ответил рычанием. Остальные васпуракане закивали; один из них с силой ударил кулаком по колену.

– Я снова буду с твоим отрядом, если ты не возражаешь, – обратился молодой дворянин к Скаурусу. – На западе вам придется воевать не только с мятежниками. Казды тоже будут там, а мне надо заплатить им небольшой долг.

Его веселые глаза омрачились.

– И мне, – добавила Неврат.

Марк видел, как она сражалась у Марагхи и во время боя с намдалени Дракса, и знал, что она имела в виду именно то, что говорила.

– Вы оба знаете, что я отвечу «да» независимо от того, двинемся мы на запад или нет. Как я могу отказать таким опытным воинам и отличным разведчикам, которые к тому же мои друзья?

Сенпат Свиодо поблагодарил трибуна с необычной для него серьезностью. Все еще погруженный в свои мысли, Багратони заметил:

– У нас тоже небольшой счет к Земаркосу.

Васпуракане снова кивнули; у них имелось значительно больше причин ненавидеть фанатика-жреца, чем кочевников. И в случае, если легионеры пойдут на запад, им может представиться возможность отомстить. На пути к Марагхе Туризин посмеялся над Земаркосом, и сейчас фанатик-жрец признал Ономагулоса своим Автократором. Его последователи пополнили не столь многочисленные прежде отряды провинциального магната.

На секунду казарма притихла.

Римляне были преданы государству, за которое сражались, но это была лояльность наемников, лишенная внутреннего содержания точно так же, как скорлупа пустого ореха Они не имели за спиной десятилетий войн и погромов, закаливших васпуракан, как огонь закаляет сталь. Люди, называвшие себя «принцами», редко показывали посторонним свою жесткость и суровость, но прорвавшись, чувства эти способны были оледенить кровь их менее готовых к испытаниям товарищей.

– Земаркос пришел из темноты! – закричал Сенпат Свиодо, чувствуя охватившее всех волнение. – Он орудие Скотоса! – Потом горец повернулся к Гаю Филиппу и совсем другим голосом спросил: – Так что вы, римляне, знаете про эту маленькую птичку?

Пальцы его забегали по струнам. Легионеры громко запели, обрадованные тем, что песня разрядила всеобщее напряжение.

– Что с тобой, Тарон? Ты выглядишь так, будто не спал целую неделю, – спросил Марк.

– Ты почти угадал, – Леймокер громко зевнул. Бас его звучал еще более хрипло, чем обычно. Хотя он немного поправился после тюрьмы, кожа его все еще выглядела бледной и нездоровой. – Весьма утомительное занятие – делать невозможные вещи. – Даже смех его, когда-то гулкий, звучал приглушенно. – Не хватает кораблей, не хватает моряков, не хватает денег, не хватает времени. – Он загибал один палец за другим. – Чужеземец, Гаврас может выслушать тебя. Попробуй объяснить ему, что я не колдун и не могу сотворить победу мановением руки. И объясни ему это толково, иначе мы оба окажемся за решеткой.

Скаурус решил, что адмирал впадает в отчаяние, но Леймокер был так настойчив, что трибун согласился поговорить с Императором. Усталость сделала дрангариоса флота раздражительным, и он не признавал сейчас никаких доводов, кроме своих собственных.

Трибуну повезло, его допустили к Императору всего через день. Однако, едва он заговорил о жалобах Леймокера, Туризин остановил его:

– Чего он от меня хочет? Анчоусов к обеденному столу? Каждый идиот может справиться с легкой работой, и только тяжелое испытание покажет, из какого материала сделан человек.

К трону подошел посыльный. Не смея вмешиваться в разговор, он тем не менее мялся и не уходил:

– Ну? – резко спросил Туризин.

Гонец распростерся перед Императором, поднялся и подал ему сложенный вдвое лист.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Человек, доставивший этот документ, сказал, что нужно вручить его вам немедленно.

– Ладно, давай сюда. – Император развернул лист и прочел вслух: – «Приходи к крепостной стене у моря, и ты узнаешь, что принесло тебе твое доверие. Леймокер, дрангариос флота».

Лицо Туризина багровело все сильнее при каждом новом слове, он разорвал лист на части и повернулся к Скаурусу, заорав:

– Фос да проклянет тот день, когда я послушался твоего ядовитого языка! Полюбуйся! Этот предатель еще и хвастается своей изменой! Зигабенос!!!

Когда гвардеец появился перед ним, Император, ругаясь через слово самым грязным образом, приказал ему немедленно послать солдат в доки и остановить Леймокера, если они успеют это сделать. Под конец он сердито буркнул:

– Скорее всего, уже слишком поздно, но мы должны попытаться.

Гнев Императора был так страшен, что когда он поднялся с трона, Марк отступил на шаг, опасаясь, что тот бросится на него. Вместо этого Туризин, яростно сверкнув глазами, коротко приказал:

– Пойдешь со мной. Если мне предстоит увидеть плоды твоей глупости, то и тебе лучше быть рядом.

Гаврас стремительно зашагал по коридору, за ним следовал ошеломленный Скаурус. Все, чему поверил римлянин, все, что восхищало его в Леймокере, оказалось ложью. Это было хуже, чем простое предательство, поскольку доказывало, что Марк совершенно не разбирается в людях. Чувство было настолько унизительным, что у трибуна дух захватывало и он с трудом поспевал за Императором.

Придворные бежали следом за Гаврасом, но никто не осмелился напомнить ему о других, еще не оконченных делах. Поминутно ругаясь, он быстро прошел через дворцовый комплекс и поднялся на бастион, откуда хорошо было видно море. Туризин не глядел на Скауруса, у которого был вид человека, приговоренного к казни. Зрелище, открывшееся Императору с зубчатых стен, исторгло из его груди новый крик ярости:

– Этот выродок украл весь мой флот!

Легкие корабли, триремы и короткие галеры шли к западу от Неорезианского порта. Морская пена вскипала на веслах при каждом ударе о волны. Сердце Марка упало – он и представить себе не мог, что такое возможно.

– А теперь смотри, – сказал Император, указав на порт одного из пригородов столицы на противоположном берегу Бычьего Брода. – Пес Бурафос идет, чтобы пригласить моего дрангариоса к своему очагу!

Корабли мятежного адмирала были видны уже совсем отчетливо и приближались с каждой минутой. Туризин погрозил им кулаком. На лестнице послышался стук сапог. Солдат подбежал к Императору и доложил:

– Мы опоздали, Ваше Величество, Леймокер уже отплыл.

– Да ну? – язвительно рявкнул Гаврас.

Глаза солдата стали круглыми, когда Туризин махнул рукой в сторону моря. Корабли Леймокера построились напротив мятежников. Тяжелые галеры стояли в центре, триремы с более легкими судами на флангах. Несмотря на то что этот элемент построения отличался от тактики сухопутных сражений, Марк сразу же понял маневр адмирала.

– Он построил корабли к бою!

– Клянусь Фосом, ты прав! – сказал Туризин, впервые обратив внимание на трибуна. – Но какое это имеет значение? Кем бы ни был твой драгоценный друг, предателем или ненормальным, он все равно вгонит меня в могилу. Его ждет поражение, Бурафос будет с ним играть, как кот с кузнечиком. Ты только взгляни на его корабли.

Неизвестно, думал ли Гаврас в действительности, что Леймокер его предал, но Бурафос не колебался ни минуты. Весь его флот изготовился к атаке, и тяжелые корабли устремились к маленьким судам противника, намереваясь быстро потопить немногочисленную эскадру дрангариоса. Проклятия, которые Туризин только что посылал Леймокеру, теперь понеслись в адрес Бурафоса. Посланец Зигабеноса слушал его с восхищением.

Марк почти не замечал Императора. Наблюдать за боем, в котором он не мог принимать участия, показалось ему хуже, чем сражаться самому. В рукопашной схватке, один на один с врагом, не было времени на размышления. Стоящим же на крепостных стенах только это и оставалось. Трибун впился ногтями в кожу ладоней, наблюдая за тем, как гребцы обоих отрядов увеличили скорость. Корабли сходились все ближе и ближе. Интересно, подумал Скаурус, на что надеется Леймокер. С какой такой радости он вообразил, будто каждый видессианин в отряде мятежников примет его за бога и сдастся без боя… Оба флота были уже на расстоянии полета стрелы друг от друга, когда одна из бирем Бурафоса развернулась и атаковала трирему, следовавшую за мятежным адмиралом. Более тяжелая трирема, не ожидавшая такого сюрприза, была искалечена – весла одного борта сломались, послышались дикие крики искалеченных гребцов. Вода хлынула в пробитое тараном отверстие в борту, и трирема начала медленно, почти с достоинством, погружаться.

Тут только Марк заметил, что бирема при развороте атаковала не только трирему, но и шедшую слева по борту галеру. С десяток весел на ней было сломано, и галера оказалась изувечена настолько, что практически вышла из строя и вынуждена была повернуть к недавно покинутому берегу. Бирема между тем устремилась к следующей жертве. Неожиданная атака эта послужила сигналом десятку других кораблей мятежного адмирала, обрушившихся на остальные суда Бурафоса и совершенно расстроивших тем самым боевую линию его флота. На кораблях, верных Ономагулосу, царило смятение, вызванное таким оборотом дела. Никто из капитанов, следовавших за Бурафосом, не знал, кто из их товарищей все еще друг им, а кто враг, и они замерли в нерешительности, нервно оглядываясь по сторонам и не зная, что предпринять. Прямо в центр этого хаоса врезались корабли Тарона Леймокера.

Туризин подпрыгивал на бастионе.

– Теперь ты знаешь, что я почувствовал, узнав о твоем предательстве, ублюдок! – закричал он Бурафосу так яростно, будто надеялся, что тот его услышит. – А, теперь ты знаешь!

Только сейчас Скаурус понял причину бессонных ночей Леймокера: дрангариос боронил это поле в течение многих дней и теперь, увидев, что урожай созрел, пришел собрать его. Но несмотря на первый успех, морская битва была еще не выиграна. Даже со своими столь внезапно обнаружившимися союзниками Леймокер имел куда меньшее число кораблей, а Элизайос Бурафос был опытным моряком. И все же суда его были окружены, и кольцо вокруг них сжималось все теснее. Когда Бурафос попытался прорваться сквозь него, очередная галера мятежников подняла весла и прошла так близко от другой галеры, что полностью искалечила корабль. Еще одно судно наше, подумал Марк. Так оно и случилось – галера заняла место в строю флота Леймокера. Обе эскадры, как нарочно, вывесили на мачтах одинаковые флаги с золотым солнцем. Марк увидел еще один стяг на носу триремы, казавшийся маленьким из-за расстояния – красный вымпел с золотой каймой, – эмблему дрангариоса флота. Бурафос, должно быть, решил, что единственный выход из затруднительного положения – это убить соперника-адмирала. Четыре его лучших галеры рванулись к кораблю Леймокера, потопив по пути одно из маленьких судов противника. Рядом с Леймокером не осталось никого, кто мог бы ему помочь. Трирема дрангариоса развернулась на волнах по направлению к порту. Гребцы резко ускорили темп, стараясь уйти от врагов. Пена кипела под косом триремы, шедшей сейчас прямо к тому месту, где на бастионе стоял Скаурус. Вот она благополучно проскочила мимо бурлящего водоворота, образовавшегося там, где затонуло одно из первых судов Бурафоса, вильнула в сторону, избегая встречи с наиболее яростным преследователем… Одни за другим корабли мятежников вырывались из окружения и бросались в погоню за флагманом.

– Чтоб Скотос и демоны забрали их, они догонят адмирала! – крикнул Туризин, крепко сжимая зубец стены. Несколько минут назад он готов был бросить Леймокера в кипящее масло, а теперь сходил с ума из-за того, что дрангариос может быть ранен или даже убит.

Но Леймокер знал, что делает. С берега хорошо была видна шапка его светлых волос, и, присмотревшись, можно было разглядеть, как он жестикулирует, отдавая команды. Извернувшись, как змея, трирема обогнула тонущую галеру и ударила носовым тараном ближайшего преследователя. В пробоину хлынула вода, моряки с криками стали прыгать в воду, чтобы уйти от водоворота, который образуется там, где тонет корабль. Ошеломленные мятежники не сумели не только прийти на помощь галере, но и отомстить за нее. Остальные три корабля Бурафоса остановились, как будто Леймокер оказался не только опытным моряком, но и чародеем. Дерзкий маневр дрангариоса вдохнул надежду в его эскадру и поколебал дух его противников. Около двадцати прорвавшихся кораблей прекратили преследование флагмана и бросились в бегство, отступив к пригородам Видессоса на противоположном берегу Бычьего Брода.

Для них битва была закончена. Другая часть флота Бурафоса, видя, что ситуация резко изменилась, перешла на сторону победителя и напала на своих бывших соратников.

Туризин пустился в пляс. Забыв о своем императорском достоинстве, он хлопал Марка и гонца Зигабеноса по плечам и хохотал, когда они отвечали ему тем же.

Десятка полтора кораблей мятежников продолжали, однако, сражаться. Скаурус не удивился, увидев на одном из них вымпел адмирала-предателя. Зная, что битва проиграна, Элизайос Бурафос и преданные ему моряки продолжали драться, чтобы дать возможность спастись остальным. Они бились искусно и яростно, и все же сражение закончилось быстрее, чем ожидал трибун. Белые флаги один за другим стали подниматься на мачтах кораблей мятежников, и вскоре последний капитан Бурафоса сдался на милость победителя.

– Потопи их всех! – крикнул Гаврас возбужденно, но через секунду неохотно добавил: – Нет, не делай этого. Они понадобятся мне когда-нибудь в битве против Намдалена. – Он обернулся к Марку: – Я должен думать о будущем, и, черт бы меня побрал, я думаю о нем. Проклятая должность Автократора заставляет меня слишком много думать. – Гаврас вздохнул, вспомнив, как свободен он был в своих помыслах и поступках прежде, пока еще не стал Императором.

В Неорезианском порту Император снова повеселел. Порт был заполнен толпами солдат и горожан. Для видессиан победное возвращение Леймокера было зрелищем, которое обидно упустить. Кроме того, солдаты знали, что теперь они наконец смогут лицом к лицу встретиться с Баанесом Ономагулосом: щита, который прикрывал его от них, больше не существовало.

Туризин приветливо кивал каждому капитану, сходившему с корабля на берег. Он делал вид, что все они равны перед ним, и не пытался отделить моряков, отплывших с дрангариосом, от бывших мятежников. Последние, зная его вспыльчивый характер, приближались к нему с опаской, но Туризин был так счастлив, что радость победы перевесила злобу на тех, кто изменил ему.

Галера Тарона Леймокера подошла к берегу последней из-за полученных в бою повреждений. На обоих бортах недоставало нескольких весел, гребцы, сидевшие на них, погибли; в палубе зияла большая дыра. Солдаты Гавраса радостно приветствовали адмирала, который не обращал на них внимания до тех пор, пока трирема не была пришвартована. Лишь после этого он помахал им рукой и ловко, как юноша, спрыгнул на берег. Толпа приветствовала победителя восторженными воплями и дрангариосу пришлось изрядно попотеть, прежде чем он добрался до Императора. Низко поклонившись, Леймокер сказал:

– Я полагаю, мое донесение было доставлено Вашему Величеству своевременно и смогло успокоить вас.

Склонившись в поклоне, он едва заметно подмигнул Скаурусу, чего Туризин, к счастью, не заметил. Император густо покраснел и шумно втянул ноздрями воздух. Он уже готов был разразиться проклятиями, но, заметив, что Марк изо всех сил пытается скрыть улыбку, сдержался.

– Ты чересчур простодушен, черт бы тебя побрал! – проворчал он, обращаясь к адмиралу. – Я говорил это не один год, запомни.

– Это значит, что моя работа закончена и мне пора назад, в камеру? – Дрангариос ответил Туризину шуткой, но прозвучала она, как показалось Скаурусу, не слишком весело.

– После страха, который я из-за тебя испытал сегодня, ты, несомненно, заслуживаешь этого. – Глаза Туризина внезапно сверкнули. – Ага, кто же это у нас сегодня в гостях?

Два моряка подвели к Императору пленника; им пришлось поддерживать его за руки – вся левая сторона красивого лица была залита кровью. Его сильно ударил камень, выпущенный из пращи.

– Тебе лучше было бы остаться в Питиосе, Элизайос, – промолвил Туризин, разглядывая мятежного адмирала.

Бурафос гневно посмотрел на Туризина и тряхнул головой, пытаясь прогнать застилавший глаза туман.

– Мы держались неплохо, пока этот проклятый камень не уложил меня на палубу. Впрочем, и цель у него была завидная. Найдись подобная на вашем флоте, и мои катапульты бы не промахнулись. – Бурафос плюнул под ноги Тарону Леймокеру.

Шутка вышла слабой, но Марк почувствовал уважение к силе духа мятежника, который мог так разговаривать в подобную минуту.

– Больше такой возможности тебе не представится, – сказал Туризин.

– Знаю. Когда же ты начнешь воевать сам, Гаврас? Ты стравил меня с этим навозным мешком, а потом бросил его на меня. Какой же ты после этого воин?

– Такой, что стал повелителем вас обоих, – сурово ответил Туризин и повернулся к морякам. – Отвести его к Кинегиону.

Они уже уводили Бурафоса, когда Гаврас, внезапно вспомнив о чем-то, остановил их.

– В память о службе, которую ты когда-то сослужил мне, Элизайос, твои земли не будут конфискованы в казну. Кажется, у тебя есть сын?

– Да. Это очень щедро с твоей стороны, Гаврас.

– Он не был моим врагом и никогда не пытался причинить мне вреда. Твоя голова не будет украшать Майлстоун.

– Ты волен делать все, что хочешь. – Бурафос пожал плечами. – Я не слишком забочусь о своей голове после того, как игра проиграна. – Он повернулся к матросам. – Пошли. Полагаю, вы хорошо знаете дорогу.

Сопровождаемый стражниками, Бурафос вышел, и шаги его стали намного тверже.

– Он умирает с честью, – сказал Марк, – не сумев удержать свои мысли при себе.

– Это так, – кивнул Император. – Но лучше бы он жил с честью.

Трибун не нашелся с ответом и промолчал.

Небольшая кучка зевак глазела на корабль, стоящий у пирса.

– Что это там написано на борту? – поинтересовался Гай Филипп. Буквы, покрытые солью, расплылись и выгорели.

– «ПОБЕДИТЕЛЬ», – прочел Марк. Старший центурион поджал губы и пробормотал:

– Он никогда не заслужит этого названия.

«Победитель» качнулся на волне. Более широкий, чем обычные тонкобортные корабли видессиан, он нес широкий квадратный парус, обвисший сейчас из-за отсутствия ветра. С берега видны были банки для гребцов, так что корабль мог а случае необходимости маневрировать.

– Это суденышко построено не вчера, что правда, то правда, но оно благополучно доставит нас до Присты, а это главное, – уверил друзей Горгидас, разбиравшийся в кораблях значительно лучше римлян, и придвинул к себе ногой большой кожаный мешок. Марк помогал греку укладывать вещи и знал, что не менее половины его веса составляли свитки, перья, стилос и несколько пакетов сушеных чернил.

– Император не теряет драгоценного времени, – заметил трибун. – Прошла всего неделя, как мы одержали победу на море, а ты уже едешь в Аршаум.

– Давно пора, – проворчал Ариг, сын Аргуна. – Я уже соскучился по своей горячей лошади.

Пикридиос Гуделес еле заметно вздрогнул.

– О, больше тебе скучать не придется, ведь лошадь, насколько я знаю, является единственным средством передвижения в степях. Боюсь, что и мне придется снова к ней привыкать. – Он обернулся к Скаурусу: – Новые военные кампании против узурпатора и каздов будут не легкими. Солдаты аршаумов, скорее всего, не сумеют принять участие в первой, но к войне с каздами вполне могут успеть.

– Разумеется, – кивнул Марк.

Туризин доверял Гуделесу настолько, что решился послать его специальным эмиссаром в Аршаум, и это удивляло римлянина. Он не мог понять причин такого доверия и склонен был думать, что Император просто убирает со сцены потенциального противника. Впрочем, какими бы соображениями ни руководствовался Гаврас, в паре с чиновником он, потакая своей подозрительности, послал военного – Ланкиноса Скилицеза. Скаурус плохо знал этого крепко сложенного человека с жесткими чертами лица и не был уверен, не является ли он братом Скилицеза, погибшего в ночной схватке около года назад. По крайней мере, одно качество свидетельствовало в пользу пригодности Скилицеза для такого поручения – римлянин слышал, как тот разговаривал с Аригом на языке кочевников. Возможно, он вообще специализировался на информации по Пардрайским степям.

– Есть еще одна причина для спешки, – вступил в разговор Скилицез. – Прошлой ночью пришли новые донесения из Присты. В степях появился Авшар. Боюсь, он снова набирает солдат, и нам надо опередить его.

Марк издал возглас огорчения, и остальные, услышав это известие, разделили его чувства. В глубине души трибун был уверен, что князю-колдуну удалось благополучно улизнуть из Видессоса, но прежде он хоть мог тешить себя надеждой, что тот запутается в собственных кознях.

– Ты уверен? – спросил он Скилицеза.

Тот твердо кивнул. Он не похож на обычного болтливого видессианина, подумал Марк.

– Пусть духи помогут нам встретиться с ним, – Ариг выразительно взмахнул рукой, словно в ней был меч.

Марк восхитился его мужеством, но не здравомыслием. Многие выражали подобное желание, но исполнение его не доставило им большой радости.

Гай Филипп снял с пояса меч и передал Горгидасу.

– Возьми, – сказал он, – если это порождение змеи гуляет на свободе, он может тебе пригодиться.

Грек был тронут подарком, хотя и попытался отказаться от него:

– У меня нет опыта владения таким оружием. Да и учиться этому мне не хочется.

– Все равно возьми его, – настаивал Гай Филипп. – По мне, так хоть в мешок засунь, но возьми обязательно.

Старший центурион говорил так, будто наставлял легионера, а не вручал подарок другу, однако настойчивость его была вызвана заботой, и Горгидас понимал это. Он принял меч со словами благодарности и сделал именно то, что посоветовал ему Гай Филипп, – засунул его в мешок.

– Очень трогательно, – усмехнулся Гуделес. – Ну, а теперь давайте подсластим прощание.

Он вытащил флягу, отпил глоток и передал Скаурусу. Вино было легким. В самый раз для Гуделеса, подумал трибун.

С берега на корабль была переброшена доска. Капитан «Победителя», крепкий мужчина средних лет, крикнул:

– Эй, ребята, пора уже подниматься на борт! – Он махнул рукой, приглашая их.

Ариг покинул землю Видессоса, даже не оглянувшись. Правой рукой он поддерживал саблю, левой – висящий на боку мешок. Скилицез последовал за ним и был столь же невозмутим. Пикридиос Гуделес издал театральный стон, взваливая на спину свой мешок, хотя не похоже было, чтобы тот весил особенно много.

– Береги себя, – приказал Гай Филипп Горгидасу, хлопнув его по спине. – У тебя слишком доброе сердце, так не годится, парень.

Врач раздраженно фыркнул:

– Зато ты набит дерьмом до отказа, даже глаза коричневые.

Он крепко обнял обоих римлян, поднял свой мешок и последовал за остальными.

– Помни, я собираюсь прочитать то, что ты напишешь о своем путешествии, постарайся, чтобы книга была хорошей, – крикнул ему Марк.

– Тебе нечего беспокоиться, Скаурус, ты будешь ее читать, даже если мне придется привязать тебя к столу и тыкать рукописью тебе в лицо. Это достойное наказание за то, что ты напомнил мне о моей читательской аудитории.

– Ну, что там, закончили погрузку? Все на борту? – спросил капитан, когда грек поднялся на палубу. – Отчаливаем!

Два полуголых матроса втащили на борт доску, еще двое прыгнули на пирс, чтобы перебросить толстые швартовы.

– Эй, подождите отчаливать, отплывать, как там это у вас называется!

Пирс задрожал под грохочущими подкованными сапогами Виридовикса. На голове кельта был шлем, а за спиной – мешок. Лицо его покраснело и взмокло от пота. Судя по громкому пыхтению, Виридовикс примчался из римской казармы в ужасной спешке.

– Что случилось? – в один голос опросили Марк и Гай Филипп, обменявшись тревожными взглядами. Если не считать сражений и любовных похождений, в характере культа не замечалось стремительности.

– Ага, так ты все-таки пришел проститься со мной! – крикнул Ариг, спрыгивая на берег.

– Нет, дело в другом, – ответил Виридовикс, со вздохом облегчения сбросив свой мешок на доски пирса. – С твоего позволения, я тоже отправлюсь в путешествие.

Скуластое лицо кочевника расплылось в улыбке.

– Что может быть лучше? Ты наконец попробуешь наш знаменитый кумыс, о котором я столько рассказывал.

– Ты что, парень, совсем свихнулся? – Гай Филипп указал пальцем на «Победитель». – Это же корабль. Если ты кое-что забыл, то желудок твой быстро взбодрит твою память.

– Я помню, – простонал кельт, вытирая лицо рукавом, – но выбора у меня нет. Или я сажусь на корабль, или мне придется познакомиться с секирой палача. Когда я плыву по морю, мне хочется умереть, но если я останусь, это желание исполнится слишком быстро. От этого я не в восторге.

– Секира палача? – спросил Скаурус и перешел на латынь. – Женщина выдала тебя?

Поскольку они не называли имен, Ариг и матросы не могли догадаться, о чем идет разговор.

– Черт бы побрал проклятую шлюху! – ответил Виридовикс на том же языке. Обычная жизнерадостность покинула его, он был расстроен и рассержен. Уловив блеск в глазах Марка, он добавил: – Мне не нужны твои «я же говорил» и все такое прочее. Ты предупреждал меня и был прав. Будь во мне хоть капля твоей предусмотрительности, я бы не вляпался в эту историю.

Это признание открыло трибуну всю глубину огорчения кельта, никогда не устававшего прежде насмехаться над холодностью и расчетливостью скучных римлян.

– Так что же случилось?

– Ты не догадываешься? Эта зеленая, как море, змея, ревнивая зеленая змеюка опять грозила мне. Ревность жрет ее, как раковая опухоль. Она требовала, чтобы я бросил моих девочек: Каврилию, Лиссену и Белин, но я снова сказал ей «нет». Они будут скучать без меня, мои бедняжки! Обещай мне, что ее гнев не обрушится на них.

– Ну, разумеется, – нетерпеливо пообещал Скаурус. – Продолжай.

– Я сказал «нет» и эта сука с черным сердцем принялась визжать так, что разбудила бы и мертвеца, и поклялась, что скажет Гаврасу, будто я ее изнасиловал. – Легкая усмешка на мгновение показалась на лице кельта. – И поверь мне, она это запросто может сделать. Она встречалась со мной достаточно часто, чтобы рассказать во всех подробностях, что я с ней проделываю.

– Она легко это сделает, – подтвердил Гай Филипп.

– И я так подумал, милый мой римлянин Я не мог перерезать ей горло – это означало бы подписать себе смертный приговор, хотя, клянусь богами, она этого заслужила…

– Что же ты сделал? – перебил его Марк. – Сбежал, оставив ее орущей? Тогда поторопись, имперские гвардейцы скоро начнут наступать тебе на пятки!

– Нет, ты думаешь, что я последний дурак. Но я не настолько глуп. Я связал ее, заткнул ей рот и оставил в грязной маленькой гостинице, где мы встречались. Через некоторое время она освободится, но я уже буду далеко отсюда.

– Сначала Горгидас, а теперь и ты уходишь от нас, и оба по причинам, глупее которых и придумать трудно, – с горечью сказал трибун, чувствуя, как неотвратимо распадается их крепко слаженный отряд, последний кусочек его мира. Хорошо еще, что боги избавили их от выбора между Намдаленом и Видессосом.

Ариг, раздраженный задержкой и разговором, которого он не понимал, вмешался в беседу:

– Если ты плывешь с нами, тогда пошли, не будем терять времени.

– Иду, – Виридовикс крепко пожал руку Скаурусу. – Береги свой меч. Редкое оружие.

– А ты береги свой.

Длинный меч Виридовикса, как всегда, висел у него на боку. Кельт протянул руку Гаю Филиппу и тут только заметил, что тот безоружен. Челюсть у Виридовикса отвисла. Без меча старший центурион казался голым.

– Ты потерял свой меч, или он износился?

– Не делай вид, что ты глупее, чем есть на самом деле. Я отдал его Горгидасу.

– Кому? Это очень великодушно с твоей стороны. Хорошо бы еще, чтобы этот дурень сообразил, за какой конец его надо держать. А то он потеряет его или, еще того хуже, порежется. – Губы Виридовикса расплылись в улыбке, затем он снова помрачнел – и опять лицо его осветилось. – Я и забыл, теперь у меня есть грек, чтобы поругаться.

Марк вспомнил разговор с Горгидасом, когда тот сказал, что уезжает в Аршаум. Они шутили, что врачу будет не хватать рыжеволосого грубияна и спорщика, и вот, как всегда, причудливо боги пошли навстречу его желаниям.

– Эй, вы там! Мы отчаливаем – с вами или без вас! – прокричал капитан «Победителя», сложив ладони рупором. Угроза была пустой: хотя Виридовикс был для них ничем, посланцы не могли отплыть без грека, являвшегося залогом успеха возложенной на них миссии.

Нетерпеливый крик капитана подстегнул Арига.

– Пошли, – сказал он и потянул кельта за рукав.

Грубые сапоги Виридовикса шумно затопали по доскам; кочевник же, обутый в мягкую замшу, ступал беззвучно и осторожно, как дикий кот. Кельт напоминал человека, отправляющегося на собственные похороны. Он отдал мешок матросу и заколебался, прежде чем прыгнуть на палубу. Отсалютовал Скаурусу и махнул кулаком Гаю Филиппу.

– Береги себя, малыш! И ты тоже, голозадый дурень! – крикнул он и прыгнул на прокаленные солнцем доски.

Моряки подняли весла. Несколько секунд казалось, что «Победитель» слишком неуклюж и не сдвинется с места, но он все же медленно тронулся вперед. Отойдя от пирса, корабль развернулся и двинулся на север. Марк услышал скрип снастей, и большой квадратный парус заполоскался на мачте. Сначала он трепыхался вяло, как издыхающая рыба, но нот ветер раскрыл его, надул, заполнил, и корабль быстро начал удаляться. Трибун не отрывал от него взгляда, пока он не исчез за горизонтом.

Море вновь принадлежало Туризину, и он бросил Дракса а его намдалени на Баанеса Ономагулоса. Галеры Леймокера защищали перевозившие наемников транспортные корабли от военных судов мятежников. Солдаты Княжества высадились а западных провинциях, у Кипаса, расположенного в нескольких переходах от противоположной стороны пролива. Большой дымный столб поднялся в небо на западе, когда Ономагулос поджег свой лагерь, чтобы тот не достался Туризину. Баанес отступил к своим укреплениям у Гарсавры. Он отходил в большой спешке, потому что намдалени могли отсечь его от основной базы. Гаврас снова захватил западные пригороды Видессоса.

Марк ожидал вызова к Императору, полагая, что ему прикажут бросить легионеров на Ономагулоса. Он усерднее обычного готовил солдат к предстоящей кампании. Трибун все еще сомневался в преданности Дракса, хотя барон пользовался большим уважением Гавраса. Но приказа выступать не последовало. Туризин проводил один военный совет за другим, обсуждая на них планы предстоящей летней кампании против Казда. Казалось, он абсолютно уверен в том, что те, кто сражаются с Ономагулосом, – его друзья. После одного из таких советов Скаурус попытался облечь свои подозрения в слова, сказав Императору:

– Кочевники тоже атакуют Баанеса, но делают это не ради вас, они действуют в собственных интересах. Дракс воюет только ради самого себя. Сейчас он стоит под вашим знаменем лишь потому, что в данную минуту это ему выгодно.

Туризин хмыкнул; слова римлянина пришлись ему явно не по вкусу.

– Чужеземец, ты давал мне хорошие советы, даже тогда, когда я не желал их слушать, – начал он. – Но до меня доходили кое-какие слушки о тебе, и они очень напоминали то, что ты говоришь сейчас о намдалени. Осторожный человек верит не всему, что видит, и лишь немногому из того, что слышит. Во всяком случае, ни один из тех, кто разносит слухи, не пришел еще ко мне с вестью о том, что Дракс собирался предать меня в трудную минуту.

У Скауруса похолодело в животе: что именно имел в виду Император? Не зная, насколько осведомлен Туризин о разговоре его с намдалени, произошедшем после неудачного штурма Видессоса, он не осмеливался отрицать все подряд и, осторожно подбирая слова, спросил:

– Если вы верите ходящим обо мне сказкам, зачем же держать на службе моих солдат и меня?

– Потому что глазам я верю больше, чем ушам.

Это было одновременно сигналом к окончанию беседы и предупреждением: без серьезных доказательств Гаврас не собирался слушать обвинения, выдвинутые против барона. Обрадованный тем, что Император не стал копаться в его собственных грехах, Марк решил больше этой темы до поры до времени не касаться.

После бегства Виридовикса он ждал большого шума, но этого, к его удивлению, не произошло. Гай Филипп не замедлил предложить собственную версию происшедшего:

– Держу пари на что угодно, Комитта уже не в первый раз прыгает в постель к другому, – заявил ветеран. – Окажись ты на месте Гавраса, стал бы ты кричать об этом на каждом перекрестке?

Такое предположение объясняло многое. В частности, удивительное равнодушие, проявленное Туризином к россказням своей любовницы об изнасиловании. Так же, как и то, почему, будучи его возлюбленной, она так и не сделалась Императрицей.

– С тех пор как мы прибыли в Видессос, ты стал лучше разбираться в политических интригах, – сказал Марк старшему центуриону.

– Когда дерьма на улице так же много, как сливок во время дойки стада, не нужно прилагать усилий, чтобы его найти. Запах подскажет, что оно поблизости.

Дракс успешно теснил Ономагулоса в западных провинциях. Когда прибыли его донесения, Туризин прочитал их вслух своим офицерам. Донесения были написаны толково и подробно, так, словно составлял их образованный видессианин, и это еще больше возбудило неприязнь Аптранда к барону.

– Нет, вы только послушайте его! – воскликнул капитан наемников после офицерского совета. – «Наши цели достигнуты, и все идет согласно намеченному плану». Где армия Ономагулоса и почему Дракс не разбил ее? Вот что он должен был написать, а не разглагольствовать, как чернильная крыса.

– Ты прав, – сердито поддержал его Сотэрик. – Дракс смазывает свой язык маслом каждый раз, когда начинает говорить. То же он делает со своим пером, прежде чем окунуть его в чернильницу.

Недовольство офицеров Марк отнес на счет зависти и ревности, которые те питали к Драксу, занимавшему более высокий пост, чем они сами. Из своего опыта он также знал цену их ворчанию и потому сказал:

– Разумеется, вы только прямые ребята, простые воины. То, что вы готовы были прошлым летом бросить Видессос на произвол судьбы, ничего общего с интригами не имеет.

У Аптранда хватило совести смутиться, но Сотэрик возразил:

– Если эти гнилые, разложившиеся имперцы не могут удержать своих наемников, чья в том вина? Наша? Клянусь Богом-Игроком, странно, что их Империя вообще до сих пор не развалилась!

Иногда Скаурус находил разглагольствования островитян о своей безупречности и разложении имперцев невыносимыми и с трудом переваривал все это.

– Не кажется ли тебе, что предательство является одним из проявлений разложения? – спросил он резко.

– Безусловно, – ответил Сотэрик. Аптранд, более догадливый, чем его заместитель, насторожился:

– Что ты имеешь в виду, говоря о «предательстве»?

– Только одно, – ответил Марк. – Гаврас знает, что мы встречались в конце осады, и ему известно, о чем мы говорили. Клянусь Фосом, ни один из римлян не проболтался. Если не считать Хелвис, о наших планах знали только четверо, и дальше нас этот секрет не ушел. Кое-кому из ваших людей не мешало бы подрезать не в меру длинный язык, иначе в один прекрасный день он может споткнуться об него.

– Невозможно! – воскликнул Сотэрик с юношеской горячностью. – Мы честные люди, зачем нам вести двойную игру?

Он гневно смотрел на мужа своей сестры, готовый пойти дальше обмена взаимными уверениями, но Аптранд остановил его, заговорив на островном диалекте. Марк уловил суть сказанного им: секреты, выданные случайно, могут причинить столько же бед, сколько и намеренное предательство. Сотэрик все еще плотно сжимал губы и кивнул в ответ на уговоры Аптранда с явной неохотой. Трибун был благодарен старшему намдалени: в отличие от Сотэрика, Аптранд понимал, что лишь немногие вещи абсолютны.

– Я не говорил об измене, мне только хотелось обратить ваше внимание на то, что вы так же далеки от совершенства, как и все прочие смертные, – примирительно сказал Марк.

– У тебя слишком грубый способ выражать мысли, – недовольно проворчал Сотэрик.

Вероятно, в чем-то он был прав, но трибун не жалел о том, что зацепил неимоверный эгоизм Сотэрика и его чувство собственной непогрешимости.

– Меня хочет видеть жрец? – спросил трибун у часового. – Это не Нейпос из Академии?

– Нет, какой-то монах в голубом плаще.

Заинтересованный, Марк последовал за легионером в казарму. Жрец, невзрачный человек неопределенного возраста с чисто выбритой головой, поклонился и передал ему маленький свиток, запечатанный голубой печатью патриарха.

– Особая литургия, посвященная празднованию победы Императора, состоится в Великом Храме в девять часов вечера. У меня также приглашение в храм для вашего старшего офицера.

– Для меня? – Гай Филипп дернул головой. – Нет, благодарю покорно, у меня есть дела, которыми я займусь в свободное время с большей охотой.

– Вы отказываетесь от приглашения Его Святейшества Патриарха? – поразился жрец.

– Ваш драгоценный патриарх даже не знает моего имени, – возразил Гай Филипп и сузил глаза. – Зачем же он пригласил меня? Может быть, Император попросил его об этом?

Жрец виновато развел руками.

– Гаврас всегда был о тебе очень высокого мнения, – сообщил Марк.

– Солдат оценит солдата, – пожал плечами Гай Филипп и сунул свиток за пояс. – Наверное, мне лучше пойти.

Отложив свое приглашение в сторону, Марк обратился к жрецу:

– Литургия празднования? В честь чего?

– В честь милосердного Фоса, – ответил жрец, поняв слова Скауруса буквально. – А теперь простите. Я должен передать еще несколько приглашений.

Он исчез, прежде чем Марк успел повторить свой вопрос о причинах праздника.

Римляне передали свои пропуска жрецу, стоявшему на вершине лестницы Великого Храма, и вошли внутрь. Великий Храм возвышался над всеми остальными зданиями Видессоса, но из-за своей тяжеловесности и покрытых обычной штукатуркой стен не производил особого впечатления на Скауруса, воспитанного в совсем других традициях. Он не поклонялся Фосу, редко посещал храм и иногда забывал о том, как великолепен этот интерьер. Попадая туда, Марк чувствовал себя перенесенным в другой, более чистый и добрый мир.

Великий Храм, построенный по принятым в Видессосе канонам, представлял собой закрытий куполом и окруженный рядами скамей зал. Над оформлением интерьера столь простой формы работал, без сомнения, гений, к услугам которого были неисчислимые богатства и разнообразнейшие материалы. Скамьи были выточены из черного, красного и сандалового дерева; колонны, облицованные агатом, золотом и серебром, отражались в полированных стенах, имитирующих небо Фоса со звездами, сделанными из полудрагоценных камней. Прелесть интерьера заключалась в том, что отдельные его элементы, каждый из которых сам по себе являлся уникальным, не затмевали и не умаляли друг друга, а были соединены умелой рукой мастера в великолепное целое. Вся эта роскошь служила тому, чтобы обратить человеческий глаз к куполу, казавшемуся невесомым, словно парящим над залом. Создавалось впечатление, что не камень, а столбы солнечного света поддерживают эту мощную конструкцию. Даже для такого упрямого атеиста, как Марк, храм этот был чем-то вроде рая Фоса, перенесенного на землю.

– Вот это я называю зданием, достойным Бога, – пробормотал Гай Филипп.

Он никогда прежде не был в Великом Храме и, несмотря на всю свою черствость, не мог остаться равнодушным при виде этого чуда. Сам Фос глядел на молящихся с высоты купола; обрамленные золотыми перегородками витражи светились в лучах солнца. Суровый и непреклонный видессианский бог, казалось, видел людей насквозь, взор его достигал самых отдаленных уголков храма и самых потаенных уголков человеческой души. От этого огненного взора, от слов, начертанных в книге, которую держал бог, не могло быть спасения. Никогда и нигде прежде Скаурус не видел такого истового изображения. Ни один видессианин, каким бы циничным он ни был, не мог сидеть спокойно под всевидящими очами Фоса. Для чужеземца, взглянувшего в них впервые, это было чем-то потрясающим, поражающим любое воображение.

Аптранд, сын Дагобера, замер и отдал изображению бога воинский салют, приветствуя его как великого вождя, прежде чем остановился в растерянности.

– Я не могу винить его за это, – признался Гай Филипп. Марк кивнул. Никто даже не улыбнулся, глядя на намдалени – надменные имперцы потеряли здесь всю свою спесь.

Покраснев до корней волос, Аптранд опустился на скамью. Куртка из лисьих хвостов и плотные темные штаны выделяли его из толпы видессиан. Их широкие плащи и разноцветные шелка, бархат, обилие золотого и серебряного шитья, белоснежные льняные одежды подчеркивали великолепие храма. Драгоценности сверкали и переливались, отражались в полированных стенах и плитах пола.

– Радуйтесь! – Стайки мальчиков-хористов, одетых в белое и голубое, разбежались по проходам между скамьями и выстроились в несколько рядов у алтаря, расположенного в центре зала.

– Радуйтесь! – Их чистые, звонкие голоса наполнили все помещение под огромным куполом. – Радуйтесь! Радуйтесь!

Стоящие в центре зала жрецы присоединились к хору. Сладкий запах жасмина, елея, благовоний застыл в воздухе. Даже суровый Фос, казалось, смягчился, увидев детей, которые славили его. Позади жрецов шел Бальзамон. Все поднялись, отдавая дань уважения патриарху. Позади Бальзамона шагал Туризин при всех императорских регалиях.

Трибун с удивлением взирал на Гавраса. Во время предыдущих посещений Великого Храма Император не принимал участия в церемониях, а наблюдал за ними из своей маленькой, похожей на балкон ложи, расположенной на восточной стене высоко над полом.

Бальзамон выпрямился и приготовился говорить, положив руку на спинку трона патриарха. Панели трона были сделаны из слоновой кости и покрыты великолепной резьбой – патриарх наверняка обожал их, ведь он был большим ценителем резьбы по кости.

Собравшись с духом, Бальзамон воздел руки к изображению Фоса и произнес символ веры:

– Благословен Фос, Покровитель Правды и Доброты, великий защитник, простирающий длань над нашими головами и глядящий на нас с любовью. Ты следишь за тем, чтобы добро всегда побеждало. Пусть же вечно будут длиться твое могущество, неисчерпаема будет сила, неистощимо милосердие.

Видессиане повторили слова патриарха. «Аминь», – выдохнул многоголосый хор. Марк услышал как Аптранд, Сотэрик и еще несколько офицеров-намдалени добавили: «И за это мы заложим наши собственные души».

Как обычно, кое-кто из видессиан начал недовольно коситься на них, но Бальзамон не дал им возможности выразить свое неудовольствие более явно.

– Мы собрались здесь радоваться и восхвалять Фоса, – возгласил он. – Пойте, и пусть наш добрый бог услышит нашу радость!

Он начал гимн дрожащим тенором, чуть позже к нему присоединился хор, а затем запели все видессиане. Бас барона Леймокера перекрыл многие голоса; глубоко религиозный адмирал пел, прикрыв глаза и слегка покачиваясь на скамье. Литургия проводилась на этот раз не совсем обычно: видессианская знать, как гражданская, так и военная, отдавалась церемонии с таким воодушевлением и энтузиазмом, что Великий Храм стал напоминать центр всенародного праздника. Восторг собравшихся был заразителен. Скаурус стоял, хлопая в ладоши вместе с видессианами, и пел так хорошо, как только мог. Большинство гимнов исполнялось, однако, на старом диалекте, которого он не знал. Трибун уловил легкое движение за занавесом, скрывавшим императорскую ложу от любопытных глаз, и подумал о том, кто же за ней стоит – Комитта Рангаве или Алипия Гавра? Обе женщины должны были бить там. Он надеялся, что рука, тронувшая занавес, принадлежала Алипии. Ее дядя, Император, стоял справа от патриарха. Хотя он просто молился вместе с другими, одно его присутствие среди молящихся было достаточным поводом для того, чтобы возбудить интерес к происходящему.

Бальзамон опустил руки, дожидаясь тишины. Теперь звучали только чистые голоса детского хора, затем и они смолкли. Тишина была еще более красноречива, чем пение. Патриарх выждал несколько секунд, отошел от своего трона и оказался у алтаря в самом центре маленького круга. Люди приготовились слушать своего пастыря. Глаза Бальзамона заблестели, он явно наслаждался их ожиданием и нетерпением. Потом постучал по серебряному алтарю своими толстыми пальцами, поглядел по сторонам и наконец произнес:

– Сегодня с вами буду говорить не я. – Он указал на стоящего рядом Гавраса. – Вот человек, который просил меня провести литургию, и сейчас он огласит причину нашей радости и ликования.

Туризин не обратил внимания на несколько своеобразное обращение к нему патриарха. В устах Бальзамона оно прозвучало вполне уважительно. Император заговорил:

– Сегодня утром я получил донесение о битве, произошедшей к востоку от Гарсавры. Преданные нам войска, – Туризин не решился громогласно заявить, что это были наемники, – полностью разгромили мятежников. Баанес Ономагулос убит во время сражения.

Три коротких фразы, поразительное впечатление. Приветственные крики гражданских слились с голосами офицеров Туризина. Новый Автократор пришел к власти без поддержки чиновников, но все же он был лучше, чем Баанес Ономагулос. Хотя бы ненадолго Туризин сумел объединить все враждующие фракции и наконец-то стал хозяином в своем доме. Гаврас купался в аплодисментах, как загорающий в лучах солнца.

– А теперь мы посчитаемся с каздами, как они того заслуживают! – крикнул он.

Овации и радостные крики стали еще громче. Марк удовлетворенно кивнул. Гай Филипп сжал кулак и медленно опустил его на колено. Они переглянулись без слов, понимая друг друга.

– Следующий шаг наш – мы отправляемся на запад, – предсказал старший центурион. – Но нам предстоит еще много работы, чтобы подготовиться к походу.

Марк снова кивнул.

– Помнишь, как сказал однажды Туризин: на этот раз, по крайней мере, мы будем сражаться с настоящим врагом.

ГЛОССАРИЙ

латинских и видессианских слов, встречающихся в Летописи

АБЗИТ ОМЕН (лат.) – «да не послужит дурным знаком».

АВГИЙ – сын Гелиоса, владелец бесчисленных стад. За один день Геракл очистил много лет не убиравшийся, заросший навозом скотный двор. За это Авгий должен был отдать Гераклу десятую часть своего скота, обещания не сдержал, что вызвало войну, в результате которой Авгий и его сыновья были убиты Гераклом.

АГДЕР – старинное королевство, расположенное к северо-востоку от Видессоса; одна из провинций Империи.

АЛКИВИАД – афинский политический деятель и известный скандалист (450 – 404 гг. до н.э.). Он был человеком, отвечающим тем требованиям, которые предъявлял к правителю Виридовикс; но вряд ли его политическая деятельность и вся жизнь были на благо родных Афин. Плутарх пишет о его исключительной красоте, но, замечает он, «при всей этой политической деятельности, речах, разуме и красноречии Алкивиад, с другой стороны, вел роскошную жизнь, злоупотреблял напитками и любовными похождениями… щеголял своей расточительностью… на его позолоченном щите не было никаких родовых эмблем, а только Эрот с молнией в руке». Одаренность и изворотливость, обаяние и сила характера притягивали к нему людей. Он служил Афинам, затем – Спарте, затем – персам; «отечество, – говорил он, – находится там, где дела идут хорошо». Имя Алкивиада многое говорило грекам, но для римлян и тем более для галлов было пустым звуком.

АМОРИОН – город, расположенный на западе Империи Видессос. Изгнанные со своей земли каздами, васпуракане нашли там убежище. После битвы у Марагхи, когда видессианская армия потерпела сокрушительное поражение, жрец-фанатик Земаркос устроил в Аморионе жесточайшую резню васпуракан и установил там религиозную диктатуру.

АРАНДОС – большая река, протекающая по равнине к западу от столицы Империи Видессос.

АРШАУМЫ – кочевой народ, живущий в степях Шаумкиила, к востоку от Империи. Аршаумы язычники, как и их соседи – каморы (границей между их территориями служит великая река Шаум); однако между ними существует давняя неприязнь и соперничество. В войнах с Каздом – союзники Видессоса.

АСТРИС – пограничная река, отделяющая Империю Видессос на северо-западе от территорий каморов, а на западе – от Катриша.

«АХИЛЛ И ЧЕРЕПАХА» – логический парадокс Зенона Элейского (Х в. до н.э.), доказывающий невозможность движения. «Быстроногий» Ахилл не догонит черепаху; как бы медленно черепаха ни шла, она успеет пройти расстояние, которое Ахиллу еще нужно преодолеть.

БАРДЫ – галльские жрецы, которые, по описанию Цезаря («Записки о Галльской войне»), воспевали богов и героев.

ВАРВАРЫ – изначально древние греки и римляне так именовали представителей всех племен, язык которых был для них непонятен и казался неблагозвучным (барбарос – непонятно говорящий). Отсюда возникло презрительное обозначение грубого и некультурного человека. Даже сами римляне иногда называли себя варварами, пока греческая культура глубоко не укоренилась в их среде. В эпоху эллинизма варварами именовались народы, которые находились вне сферы влияния греко-римской культуры или же стояли на более низкой ступени культурного развития, например, германцы. Античное понятие варварства заимствовано в христианской Византии и Западной Европе, где оно приобрело значение «безбожник».

ВАСПУРАКАН – небольшая горная страна, расположенная между империей Видессос и каганатом Казд. В результате постоянных набегов из Казда была почти полностью разорена. Ее народ известен своим мужеством, единством и «еретическими» воззрениями (по их представлениям, Васпуракан был первым творением Фоса, а предок их народа – Васпур – первым человеком).

ГАЛЛЬСКАЯ ВОЙНА – (имеется в виду война 58 – 51 г. до н.э.) закончилась превращением Галлии в римскую провинцию.

ГАННИБАЛ – кошмар римских солдат, карфагенский полководец, который дошел до стен Рима. Его именем пугали детей и сто лет спустя после его гибели. Однако римляне умели извлекать уроки из своих поражений. Скауруса выручило воспоминание об одной военной хитрости давнего врага римлян. «Когда римляне заперли Ганнибала в узкой долине в Фалернской области, Ганнибал не растерялся. Он тотчас призвал к себе Асдрубала, заведовавшего работами при войске, и распорядился связать поскорее и побольше факелов из разного сухого дерева; потом велел взять из всей добычи отборных, самых сильных рабочих быков тысячи две и собрать их перед стоянкою… На исходе третьей части ночи Ганнибал немедленно вывел мастеровых и велел привязать факелы к рогам быков. При множестве людей приказание это исполнено было быстро. Тогда Ганнибал распорядился зажечь все факелы и отдал приказ гнать быков к противолежащим высотам… Что касается римлян, то одни из них, охранявшие проход, как только завидели огни в направлении высот, подумали, что туда идет Ганнибал, покинули теснину и поспешили к вершинам. Приблизившись к быкам, римляне недоумевали при виде огней и воображали себя в худшем положении, ждали большей опасности, чем какая угрожала им в действительности… Тем временем Ганнибал, у которого все шло совершенно согласно замыслу, беспрепятственно провел свое войско и добычу через теснину, ибо те римляне, которые должны были охранять ее, покинули свои посты». (Полибий).

ГАРСАВРА – провинциальный город на западе империи Видессос; маленькая «столица» этого края, расположенная в месте слияния рек Эриза и Арандос; важный стратегически пункт.

ГЛАДИЙ – короткий римский меч, предназначавшийся для нанесения колющего удара в ходе сражения плотно сомкнутыми рядами и на очень близком расстоянии от противника – «демократическое» оружие пеших массовых сражений.

ГОРГИДАС – фиванский политический деятель. Во время Пелопонесской войны Фивы (главный город Беотии) били заняты и разграблены спартанцами; представители антиспартанской партии нашли убежище в Афинах. Когда же им удалось тайно проникнуть в Фивы и совершить переворот, беотийцы приветствовали эго с восторгом. Одним из участников переворота был создатель «священной дружины» Горгидас. Плутарх пишет "…в него (отряд) входили триста отборных мужей, получавших от города все необходимое для их обучения и содержания и стоявших лагерем в Кадмее… Некоторые утверждают, что отряд был составлен из любовников и возлюбленных… Строй, сплоченный взаимной любовью, нерасторжим и несокрушим, поскольку любящие, стыдясь обнаружить свою трусость, в случае опасности всегда остаются друг подле друга… Говорят, что Иолай, возлюбленный Геракла, помогал ему в трудах и битвах. Аристотель сообщает, что даже в его время влюбленные перед могилой Иолая приносили друг другу клятвы в верности. Вполне возможно, что отряд получил наименование «священного» по той же причине, по какой Платон зовет любовника «боговдохновенным другом». Существует рассказ, что вплоть до битвы при Херонее он оставался непобедимым; когда же после битвы Филипп (Македонский), осматривая трупы, оказался на том месте, где в полном вооружении, грудью встретив удары македонских копий, лежали все триста мужей, и на его вопрос ему ответили, что это отряд любовников и возлюбленных, он заплакал и промолвил: «Да погибнут злой смертью подозревающие их в том, что они были виновниками или соучастниками чего бы то ни было позорного.»

В битве при Херонее (338 г. до н.э.) Эллада утратила свою независимость.

ДЕМОСФЕН. Скаурус несправедлив к Демосфену: его речи – главнейший источник для истории Филиппа Македонского, борьбы с ним греков и падения независимости Эллады. Вероятно, сработало отношение к ораторам Полибия, который полагал, что в речах ораторов имеется крайне субъективная окраска, иногда даже искажение фактов. В намерение оратора входит произвести на слушателей известное впечатление во что бы то ни стало. Однако вряд ли Демосфен, который до последней своей минуты сражался за свободу отечества, заслуживал столь резкой оценки. Как сообщает Плутарх, на постаменте памятника оратору афиняне написали:

Если бы сила твоя, Демосфен, была разуму равной,

Нас покорить бы не смог сам македонский Арей.

ДРАНГАРИОС – звание адмирала в Видессосе.

«ИГРОКИ» – в Видессосе презрительное прозвище намдалени, связанное с их представлением о борьбе между Фосом и Скотосом как об азартной игре, ставками в которой являются души людей.

КАЗД – государство, основанное на месте древнего царства Макуран и уничтожившее его культуру. Казды кочевники; их нашествия сопровождались разрушениями. Казды широко применяли черную магию, поклонялись Злу и его олицетворению – Скотосу.

КАЛИГА – солдатские римские сапоги, обитые гвоздями.

КАМОРЫ – кочевники-варвары из пардрайских степей; близкие родичи каздов; однако в войнах с Каздом входили в состав наемных армий Видессоса.

КАТИЛИНА – римский политический деятель. Известен заговором против консулов и Сената. Катилина рассчитывал захватить власть с помощью простых людей, которых он хотел наделить землями, конфискованными у богатых римлян. В программу Катилины входила также ликвидация долгов, что привлекло на его сторону многих разорившихся аристократов. Заговор Катилины был раскрыт (63 г. до н.э.), Катилина был убит в сражении с высланными против него войсками.

КАТРИШ – восточная провинция империи Видессос, некогда завоеванная каморами и впитавшая немало традиций этого кочевого народа. По представлению катришей, Добро и Зло в мире сбалансированы и Добро вряд ли одержит когда-либо окончательную победу (ужасная ересь с точки зрения ортодоксальной веры Фоса).

КЕЛЬТЫ. Классический портрет кельта, который рисуют свидетельства греческих и римских писателей, представляют человека рослого, с белой кожей, золотистыми волосами, одетого в пестрое нарядное платье с золотыми украшениями Римляне воевали с ними давно и с переменным успехом. Описывая первую встречу римлян с варварским войском кельтов, античные авторы красочно рассказывают о том устрашающем впечатлении, которое кельты произвели на римлян. Это была битва у речки Аллия, которая впадает в Тибр (390 г. до н.э.) Римлян охватил мистический ужас. Они внезапно увидели перед собой людей гигантского роста, танцующих и жестикулирующих, потрясающих в такт мечами и щитами. Тит Ливий замечает: «Галлы и вообще по своей природе склонны производить бессмысленный шум, а тогда весь воздух был наполнен леденящими душу звуками: это варвары издавали крики и горланили свирепые песни». Их музыкальные инструменты фантастического вида завывали, как хищные звери. Не попытавшись даже вступить в бой, римляне обратились в бегство. «Никто не погиб в сражении, все убитые были поражены в спину», – пишет Тит Ливий. Битва при Аллии была позором, заставляющим римлян краснеть спустя несколько веков.

КИБИСТРА – небольшой город на западе Империи Видессос, расположенный южнее Гарсавры на реке Арандос.

КИНЕГИОН – парк в столице Видессоса, где охотилась знать, расположенный рядом с Великим Храмом Фоса. Там же происходили публичные казни.

КОЙНЕ – основной диалект материковой Греции.

КОТТАБОС – веселая игра, которой развлекались на попойках. Вино, находившееся в одной чаше, надлежало выплеснуть в другую, находящуюся на более или менее значительном расстоянии, так, чтобы вино не разбрызгалось, а влилось в чашу одной струей. При этом играющий произносил имя своего возлюбленного или возлюбленной, которому и дарил «выигравшую чашу»; это, по поверью, сулило удачу в любви.

КОТУРНЫ – ботинки на высоких каблуках, употреблявшиеся охотниками; в них же выступали артисты. Выступая с обвинительной речью против своего политического противника Ферамена афинский тиран Критий прибегал к этому сравнению: «(Ферамен) меняет свои убеждения не впервые и предательство впитано им с молоком матери… За это-то и прозвали его котурном. Ведь и котурн как будто приходится впору на обе ноги, но плохо сидит как на правой, так и на левой». (Ксенофонт, Греческая история). Об этом эпизоде политической борьбы в Афинах во время Пелопонесской войны, видимо, и вспоминает Скаурус.

КРАСС, Марк Лициний (115 – 53 гг. до н.э.) – римский политический деятель. Был сторонником Суллы, нажил огромное состояние грабежом имущества казненных и высланных при Сулле граждан. Жаль, что Гай Филипп не знал, какой смертью погиб Красс (в Азии): парфянский царь приказал отрубить голову Красса и налить ему в рот расплавленного золота. «Насыться, – сказал он, – этим металлом, которого ты так жаждал при жизни».

КТЭМА ЭС АЭИ – «нетленное сокровище», непреходящая ценность, приобретение навсегда. Выражение принадлежит Фукидиду (ок. 460 – 400 гг. до н.э.), «История Пелопонесской войны»; характеризуя свой труд, он говорит, что создал не торжественную речь, которую можно слушать один раз, а долговечный памятник.

ЛЕГАТ – в Древнем Риме назначавшийся сенатом посол или уполномоченный.

ЛИКТОРЫ – в Древнем Риме почетная стража консулов, которая предшествовала им. Ликторы, числом 12 человек, несли на плече пучки прутьев в знак готовности немедленно покарать виновного по приказу консула. Во время войны в связку прутьев втыкалась также секира.

ЛОГОФЕТ – чиновник, ведающий финансовыми делами, надзирающий за налогами и чеканкой монет.

МАКУРАН – западный сосед империи Видессос, старинный его соперник. Макуран создал своеобразную и интересную культуру; основу религиозных верований составляло поклонение Четырем Пророкам. Однако после того, как кочевники-казды завоевали Макуран, на месте этого древнего царства возник каганат Казд с его хищнической политикой и кровавыми богом Зла – Скотосом.

МАНИПУЛА – «рота» в римском легионе. Полный легион состоял из 30 манипул по 120 человек в каждой. (Следует заметить, что в легионе имелось 6 военных трибунов, следовательно, под командой Скауруса первоначально состоял не полный легион, а всего лишь несколько манипул). Воины каждой манипулы связаны значком – сигной. Манипула распадалась на 2 центурии, каждую из которых возглавлял центурион.

МАРАГХА – город в Васпуракане, вблизи от границы с Каждом, возле которого произошло генеральное сражение между видессианской армией и воинством Казда, закончившееся сокрушительным разгромом Видессоса и гибелью императора Маврикиоса Гавраса.

МАРИЙ, Гай (род. в 156 г. до н.э. в Цереате близ Арпинума, ум. в 86г. до н.э. в Риме) – римский полководец и политический деятель, вождь популяров. Избранный римским консулом, в 185 г. до н.э. под впечатлением поражений, нанесенных римлянам кимврали и тевтонами, провел военную реформу, которая повысила боеспособность римской армии и завершила переход от ополчений к регулярному профессиональному войску. С другой стороны, вследствие реформы в эпоху поздней Республики армия стала орудием в борьбе за власть между политическими деятелями. В 107 – 100 гг. Марий неоднократно избирался консулом, одержал победу над Югуртой (104), разбил тевтонов при Аквах Секстиевых (совр. Прованс) и кимвров при Верцеллах. В гражданской войне, положившей начало кризису Республики в Риме и открывшей путь к установлению диктаторства, возглавлял противников оптиматов. После поражения бежал от Суллы в Африку. В 87 г. захватил Рим и жестоко расправился над своими противниками.

МЕДИОЛАН (родина Марка Скауруса) – город в северной Италии, был основан инсубрами (одно из могущественнейших галльских племен) ок. 396 г. до н.э. (Плиний, Естественная История). Сейчас на месте древнего Медиолана – Милан.

МИНЕРВА – римская богиня, покровительница ремесел и искусств (в том числе литературных). Храм Минервы в Риме стал центром ремесленных коллегий, а в III в. до н.э. при ее же храме была организована коллегия писателей и актеров. Минерва имела облик строгой молодой девушки.

НАКХАРАР – досл. «принц-воин», титул в Васпуракане.

НАМДАЛЕН – островное княжество, расположенное к востоку от Видессоса. Многие годы находилось под властью северян-халога, с которыми местные жители смешали свою кровь и от которых переняли многие обычаи. Намдалени – воинственные люди, потомки пиратов. Характерная черта их религии – перенесение правил и эмоций азартной игры с высокими ставками на извечную борьбу Добра со Злом. Самого светлого бога Фоса они называли «Богом-Игроком». Отсюда презрительное прозвище намдалени – «Игроки».

ОК – ирландский божественный персонаж, сын Дагда («Доброго Бога»). У римлян ассоциировался с Аполлоном.

ПАТО – диалект.

ПИЛА – римское метательное копье. Оно состояло из древка длиной в полтора метра, к которому прикреплен тонкий железный наконечник такой же длины. Оружие это металось на врага на отдалении примерно 15 метров и наносило тяжкие раны, т.к. мягкий металл наконечника гнулся и застревал в теле. Пила пробивает деревянную доску в 3 см толщиной.

ПИТИОС – портовый город, расположенный на берегу Видессианского моря. Важный стратегический пункт.

ПОЛИБИЙ – греческий историк, по-видимому, один из самых любимых авторов Скауруса. Во всяком случае, трибун «пропавшего легиона» немало идей позаимствовал именно у него. По многим своим представлениям Полибий близок стоикам. В ходе истории он усматривает известную закономерность: события движутся в одну сторону, к одной цели. Перемены в человеческих судьбах совершаются необходимо, естественно, т.е. «согласно природе вещей». То же относится к политической истории. Полибий, грек, утверждает, что Рим достиг господства не благодаря судьбе и не случайно, а весьма естественно. В том чувстве, которое Скаурус испытывает к Империи Видессос, есть немало от отношения Полибия к Римскому государству. Полибий осуждает жестокость, проявляемую на войне; влияние стоиков сказывается на тоне, которым он пишет не только о спасении друзей, но и о снисхождении к врагам. Полибию присущ и некоторый космополитизм, свойственный стоикам: он представляет себе моральное единство человечества, заключенное в греко-римском мире.

Суждения об истории, которые высказывает Полибий, также близки мыслям героев «Видессоса». Так, Полибий пишет: «Уроки, почерпаемые из истории, наивернее ведут к просвещению и подготовляют к занятию общественными делами… Повесть об испытаниях других людей есть вразумительнейшая или единственная наставница, научающая нас мужественно переносить удары судьбы». Примерно те же мысли высказывает Скаурус. Любопытно, что Полибий находит много общего между писанием истории и врачеванием; в обоих случаях, говорит он, предпочтение следует отдавать практике, а не книжному знанию. «Достоинство изложения наверное можно встретить только у тех историков, которые познали жизнь собственным опытом и избрали предметом повествования пережитое ими самими. Ефор говорит: если бы можно было самому присутствовать при всех событиях, это был бы наилучший способ собирания сведений»… Идеальным писателем был бы, по мнению Полибия, Одиссей:

Многих людей города посетил и обычаи видел,

Много и сердцем скорбел на морях…

ПРЕТОР – должность в Риме. Претор замещал консулов и в определенных случаях, как и консулам ему даровалась верховная власть на войне и в мире. Преторов (особенно в начале Римской государственности) избирали только из рядов патрициев. Претор подчинен консулу и консул может отменять его решения. В мирное время важнейшим кругом его занятий было правосудие, устройство игр, поддержание общественных зданий.

СЕВАСТОС – титул в Видессосе (премьер-министр).

СЕВАСТОКРАТОР – титул в Видессианской Империи, который носил ближайший родственник правящего императора.

СКОТОС – воплощение Зла, хозяин ледяного ада, бог Казда, главный антагонист доброго божества видессиан Фоса. Его символы – черная пантера, черный всадник, три параллельных молнии.

СУЛЛА Луций Корнелий (138 – 78 г. до н.э.) – римский полководец и государственный деятель. Происходит из семьи патрициев Корнелиев. В 107 г. при Марии стал квестором (заведующим казной), в 92 г. – пропретором (заместителем судьи) Киликии. В 88 г. избран консулом и назначен верховным главнокомандующим в войне против Митридата VI, над которым одержал победу (86 г. взятие и опустошение Афин) и принудил заключить Дарданский мир (80 г.), в результате власть Рима в Малой Азии была восстановлена. Будучи отстранен от поста главнокомандующего в пользу Мария, двинул войска на Рим. Одержав победу, провозгласил себя диктатором на неопределенный срок. Диктатура Суллы была направлена против всех демократических установлений и имела целью преодолеть государственный кризис Рима. Сулла передал суды в руки сенаторов, ограничил полномочия народных трибунов и тем самыми лишил главной опоры популяров и плебеев, при этом социальную основу диктатуры составляли сенаторская олигархия и армия. В 79 г., признав, что не достиг своих целей, Сулла сложил полномочия и вернулся к частной жизни.

СФРАНЦЕЗЫ – старая династия видессианских императоров, свергнутая с престола Гаврасами. На короткое время после гибели Маврикиоса Гавраса Сфранцезам удалось посадить на трон Ортайяса, но в результате переворота и гражданской войны он был лишен власти и отправлен в монастырь.

ТАЛОС – медный великан, сделанный Гефестом. Он охранял остров Крит: три раза в день обходил остров и бросал огромные камни в чужие корабли. У Талоса была только одна жила, наполненная ихором (кровью богов); она тянулась от головы до лодыжки, где ее затыкал медный гвоздь. Когда аргонавты приплыли к Криту, Медея наслала на Талоса безумие, в припадке которого великан задел ногой острый камень, кровь вытекла, и Талос умер.

ТАТАГУШ – каганат, расположенный на востоке от Видессоса.

ТЕСТУДО (лат.) – военная команда легионерам для выполнения в бою особого маневра, когда щиты легионеров создавали заслон (крышу), защищавший солдат от стрел и копий противника.

ТРИБУН (здесь: военный трибун) – штаб-офицер в римском легионе (всего в легионе их было шесть человек), командовавший под начальством консула. Соединение Скауруса, таким образом, было лишь частью легиона.

ТРИРЕМА. Судя по всему, в Видессосе, как и на Земле в I в. до н.э., основным типом боевого корабля было судно, напоминавшее римскую трирему: парусное, с несколькими рядами весел. Главным оружием триремы был таран – продолжение килевого бруса. Кроме того, на борту обычно находились лучники и пращники. Скорость хода триремы на веслах составляла 7-8 узлов, но все три ряда весел работали только во время боя. Даже при небольшом волнении нижний ряд весел втягивали внутрь корабля и весельные порты затягивали кожаными пластырями. Парусное сооружение состояло из большого прямоугольного паруса и малого на наклонной мачте в носовой части судна. Мачты убирались на время боя. В ходе сражений триремы стремились развить максимальный ход, ударить тараном в борт врага, лишить хода, сломав ему весла и «сваливаясь» на абордаж.

В Риме не было старых традиций судостроения. Поэтому в 261 г. до н.э., когда они вплотную подошли к проблеме создания флота, их постигла неудача. Строители разбросали выброшенную на берег карфагенскую пентеру и в рекордный срок, за 2 месяца, слепили по ее образцу 160 кораблей. Суда эти были неуклюжими, «моряки» не имели никакого опыта. В первом же сражении с карфагенянами все эти ящики пошли ко дну. По этому поводу Полибий замечает: «Вообще римляне во всех случаях действуют силою, и раз какая-либо цель поставлена, они считают для себя обязательным достигнуть ее. Часто благодаря такой стремительности они осуществляют свои замыслы, но подчас терпят и тяжелые неудачи, особенно на море. Действительно, на суше, где они имеют дело с людьми и с человеческими средствами борьбы, римляне большею частью успевают, потому что равные силы они одолевают натиском… Напротив, большие бедствия постигают их всякий раз, когда они вступают в борьбу с морем и небом и действуют с тем же упорством».

Неудача не остановила римлян. Строительство флота знаменовало собой решающий этап в соперничестве Рима с Карфагеном. Единственное нововведение, сделанное римлянами в морском деле, – абордажный мостик с когтем на конце, который сцеплялся в бою с кораблем неприятеля, – принес им триумф и на море. Римское упорство и римский практицизм в очередной раз победили.

ФИЛОКТЕТ – друг Геракла, получивший от него в подарок лук; участник похода на Трою. Однако в пути его ужалила змея, и так как от незаживающей раны исходило нестерпимое зловоние, ахейцы оставили его на о. Лемнос. Десять лет томился Филоктет от боли в одиночестве, добывая себе пропитание охотой на диких птиц. Наконец стало известно, что без Филоктета невозможно взять Трою. Греки послали к нему Одиссея и Неоптолема, которые вошли в доверие к одинокому Филоктету и уговорили его прийти под стены Трои. Там он был исцелен одним из сыновей Асклепия. Сохранилась трагедия Софокла на этот сюжет.

ФИБУЛА (лат.) – бронзовая скрепка, употребляемая врачами в древнем Риме и Греции. Фибулы накладывались на колотые и резаные раны, чтобы швы быстрее стянулись.

ФУСТУАРИУМ – жестокая казнь. Полибий описывает ее так: "Трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного; вслед за сим все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большей частью до смерти и тут же, в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит живым, то не на радость себе. Да и какая ему радость, если возврат на родину ему не дозволен и никто из родственников не осмелится принять такого человека к себе в дом. Потому раз постигло кого подобное несчастье, он погиб безвозвратно…

Во власти трибуна, – пишет далее Полибий, – налагать денежную пеню, брать в залог, сечь розгами. Наказанию палками подвергается также тот, кто утащит что-либо из лагеря, даст ложные показания, а равно молодой человек, провинившийся в мужеложестве; наконец всякий, кто трижды был наказан за одну и ту же вину".

ХАЛОГА – северная провинция Видессоса. Халога свойственны мрачноватые фаталистические северные воззрения, они «чересчур готовы к смерти». В Видессосе халога, известные своим мужеством и справедливостью, составляли личную охрану императора.

ЦЕЗАРЬ Гай Юлий (100 – 44 гг. до н.э.) – первый римский император в 84 г. Цезарь женился на дочери Цинны, противника Суллы. Карьера Цезаря началась в 78 г. после смерти Суллы. Он стремился привлечь к себе внимание обвинениями Суллы и его сторонников в деспотизме, участвовал в 74 г. в войне с Митридатом и в 68 г. был избран квестором. В 65 г. Цезарь женился на племяннице Суллы Помпее и в том же году, уже будучи эдилом (городским магистратом, отвечавшим за строительство, состояние храмов и улиц), завоевал расположение народа устройством пышных зрелищ и реставрацией памятников Марию. После избрания претором в 62 г. управлял провинцией Испания, где составил состояние и расплатился с долгами. В 59 г. был избран консулом и вместе с Помпеем и Крассом заключил первый триумвират. В этой должности провел два аграрных закона в пользу ветеранов римской армии и неимущих граждан. В 58 г. женился в третий раз на дочери консула Пизона Кальпурнии. Свою дочь Юлию Цезарь выдал за Помпея. После ее смерти родственные узы между ними ослабли, а гибель Красса в 53 г. послужила сигналом борьбы за власть.

Армия Цезаря перешла Рубикон и в 48 г. нанесла Помпею поражение при Фарсале. Помпей бежал, а затем был убит в Египте. Цезарь сумел также одержать победу в Александрийской войне и сделать Клеопатру властительницей Египта. В 47 г. он одержал победу над боспорским царем Фарнаком, в 48 г. разбил в Африке сторонников Помпея. После победы при Фарсале Цезарь был объявлен пожизненным диктатором, ему были дарованы цензорские правомочия и трибунская власть. Сенат присвоил ему титул «императора» с правом передачи его потомкам и титул «отца отечества». В 44 г. Цезарь был убит заговорщиками, своими бывшими приверженцами Брутом и Кассием, которые выступали за сохранение республиканской власти Сената.

ЭЛЬ – густое темное пиво.

ЭПАПТЭС – административная должность в Видессосе.

ЭПОНА – кельтская богиня, связанная с культом лошади.

Содержание

Гарри Тертлдав
ПРОПАВШИЙ РЕГИОН

Пропавший легион

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОД НЕЗНАКОМЫМ НЕБОМ

1

2

3

4

5

6

7

8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОДАРОК АВШАРА

9

10

11

12

13

ГЛОССАРИЙ

Император для легиона

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗОЛОТАЯ МОНЕТА

1

2

3

4

5

6

7

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЯТЕЖ

8

9

10

11

12

13

ГЛОССАРИЙ